Генерал, не дыши в спину! Или как я провалила охмурение

Вот ведь незадача: пирожное «Картошка» — оно же вроде как из песочной крошки делается, а в горле застревает будто настоящий булыжник.

Я сидела в нашем любимом кафе — ну, в том, которое мы с Димой считали «нашим», пока я была наивной дурой, — и с наслаждением засовывала в рот третье по счету пирожное. Третье, Карл! В мои тридцать два с гаком, с моей вечной борьбой «надо бы похудеть к лету» и тридцатью семью диетами, оставленными в прошлом году как бесперспективные.

— Последнее, — шепнула я себе, облизывая ложку. — Честно-честно. Завтра на кефире.

За окном моросил противный ноябрьский дождь, а внутри пахло ванилью, кофе и уютом. Дима уехал в командировку в Питер на три дня, дети (кошка Муся и фикус Бенджамин, потому что с людьми как-то не сложилось) не требовали внимания, и я решила устроить себе праздник непослушания.

«Картошка» таяла на языке, масляный крем приятно холодил нёбо, а в голове было пусто и хорошо. Я даже зажмурилась от удовольствия, представляя, как сейчас закажу еще капучино с корицей и буду читать ту дурацкую любовную книжку, которую стыдно брать в руки при людях.

— Сделай погромче, — донеслось откуда-то сбоку.

Я открыла глаза и машинально повернула голову на звук.

И всё.

Мир остановился.

У окна, за столиком, который мы с Димой всегда занимали по субботам, потому что оттуда удобно разглядывать прохожих и обсуждать, кто с кем спит, сидел мой муж. Собственной персоной. Тот самый, который должен был сейчас находиться за девятьсот километров, в Северной столице, и презентовать какие-то там важные проекты.
Сначала я подумала, что обозналась. Просто похожий со спины мужчина. Та же стрижка, тот же серый пиджак, та же манера сидеть, чуть откинувшись назад. Но потом он повернул голову, и сомнения развеялись, как дым.

И тут меня накрыло воспоминанием. Таким ярким, будто это было вчера.

Пять лет назад. То же кафе, только вечер, и мы только начали встречаться. Дима смотрел на меня так, будто я была центром вселенной.

 «Ты самая красивая, — сказал он тогда, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь. — Даже когда ешь пирожное и пачкаешь нос в креме». 

Я засмеялась и ткнула его носом в свой перепачканный нос. Мы целовались, сладкие, счастливые, и я думала: вот оно, навсегда.

А год назад? Год назад он ещё смотрел. Не так, как в начале, но с теплом.

 «Лика, ты моя опора, — говорил он, когда я тащила его с дивана на работу. — Без тебя я бы пропал». 

Я верила. Я всегда ему верила.

И вот теперь...

Рядом с ним сидела девушка.

Я не оговорилась. Именно девушка. Потому что мне, с моими складками на животе и любовью к пирожным, до такого экземпляра было как до Луны пешком. Тонкая, как тростинка. С идеальным каре, уложенным волосок к волоску. В белом облегающем платье, на котором не было ни одной складочки — видимо, боялась дышать, чтобы не испортить идеальную картинку.

Она пила сок. Томатный, гадость редкая. Потягивала через трубочку маленькими глоточками, изящно отставив мизинец. И, конечно, даже не смотрела на хлебную корзиночку, стоящую рядом. Фигуру берегла, зараза.

А мой Дима — мой Дима, который клялся, что любит меня «любую, даже с твоими плюшками», — смотрел на неё с таким выражением лица, какое я видела только в рекламе дорогих духов. Щенячий восторг пополам с обожанием.

Таким взглядом он на меня не смотрел уже года три. Может, даже больше. Я просто не замечала, не хотела замечать. Удобно было думать, что всё хорошо.

Я замерла с ложкой в руке. Третье пирожное вдруг встало поперёк горла.

— ...а потом я сказала ему, что если он не умеет обращаться с женщиной, то пусть идёт учиться на курсы, — щебетала идеальная, томно закатывая глаза.

Дима засмеялся. Засмеялся! Так, как не смеялся со мной уже лет пять, наверное. Откинул голову, сверкнул белозубой улыбкой, на которую я когда-то купилась, как последняя лохушка.

— Ты невероятная, — сказал он.

«Ты невероятная». Он говорил это мне. Когда я приносила ему кофе в постель. Когда ждала с работы с ужином. Когда молчала, хотя хотелось кричать. А теперь это слышит другая.

И тут же, не сбавляя градуса нежности, взял её за талию.

Я даже дышать перестала. Смотрю на его руку — родную, до каждой мозоли знакомую, — и не верю своим глазам. Эта рука лежит на тонкой талии, обтянутой белым трикотажем. Пальцы чуть сжимаются, притягивая хозяйку талии ближе.

Раньше он так притягивал меня. В кино, на прогулках, просто так, когда я проходила мимо. «Иди сюда, — говорил. — Я соскучился». Когда это прекратилось? Я даже не заметила.

Она поворачивает к нему голову, улыбается каким-то своим, особенным секретом в глазах. И он — он!

— Иди сюда, — шепчет так, что я слышу через весь зал. Или мне кажется?

Она подаётся вперёд. Её рука ложится на его плечо. Медленно, плавно, будто в замедленной съёмке из дурацкого мелодраматичного сериала.

Их губы встречаются.

Это не чмок «с добрым утром» и не быстрый поцелуй при встрече. Это настоящий, глубокий, смачный поцелуй взасос, от которого у нормальных людей должно теплеть на душе, если они смотрят на влюблённых. А у меня — холодеет всё внутри.

Я смотрю на то, как мой муж целует другую женщину. Как его пальцы зарываются в её идеальные волосы. Как она отвечает, чуть запрокинув голову, демонстрируя длинную шею и отсутствие второго подбородка, как их языки танцуют этот интимный танец, не замечая никого вокруг.

У меня внутри что-то обрывается с мерзким хрустом, будто жемчужная нитка, которую я долго собирала, а теперь рассыпала, и бусины покатились по полу, и не собрать уже никогда.

В груди становится горячо. Потом холодно. Потом опять горячо.

«Это шок, — спокойно констатирует внутренний голос. У него, гада, даже сейчас голос спокойный. — У тебя истерика на физическом уровне».

А потом я понимаю, что не дышу.

Правда не дышу. Воздух есть, вокруг полно воздуха — в кафе натоплено, пахнет выпечкой, кофе, духами проходящей мимо дамы, — но он не заходит в лёгкие. Стоит пробкой в горле.

Я хватаю ртом воздух. Безуспешно. Грудная клетка сжимается, будто её стянули стальными обручами.

Пирожное. То самое третье, «последнее», застревает в горле мертвым комом. Я пытаюсь кашлянуть — не получается. Пытаюсь сглотнуть — горло сжимается спазмом.

Перед глазами плывёт.

Я вижу, как они отрываются друг от друга. Идеальная поправляет причёску и что-то говорит, смеясь. Дима гладит её по руке. Смотрит с обожанием.

Таким взглядом. Моим взглядом. Который был моим.

А у меня в ушах шумит, будто я нырнула глубоко-глубоко, и вода давит на барабанные перепонки.

Сердце колотится где-то в висках, отдаваясь глухими ударами. Я вскакиваю из-за стола, роняя стул. На меня оборачиваются, но мне плевать. Хватаюсь за грудь, тру горло — бесполезно.

Кислорода нет.

В глазах темнеет с краёв, сужая картинку до тоннеля. Комната, люди, огни — всё сжимается в одну точку. В конце этого тоннеля — они. Двое. Счастливые. Красивые. Идеальные.

А я? А я стою посреди кафе с пирожным в горле и разбитым сердцем.

«Только не здесь, — успеваю подумать я. — Только не при всех. Господи, какая же дура...»

Темнота накрывает меня раньше, чем я успеваю додумать эту мысль.

Последнее, что я чувствую — как кто-то кричит: «Женщине плохо!» И запах ванили, который теперь будет преследовать меня в кошмарах.

Провал.

Дорогие мои читатели!

Вот так, с пирожным в горле и разбитым сердцем, мы и начинаем наше путешествие. Не переживайте за Лику — она ещё та ещё штучка, просто так не сдаётся. А если переживаете — ставьте звёздочки и пишите комментарии, я же должна знать, что вы рядом!

В голове гудело так, будто по черепной коробке проехался гружёный самосвал. И не просто проехался, а ещё и сдал назад, для верности.

Первое, что я осознала — жопа. Моя собственная жопа, которая почему-то болела так, словно я провела ночь не в обмороке, а на очень активном тренинге по верховой езде. Без седла. По камням.

Второе — запах. Старые книги, пыль, воск и что-то ещё, неуловимо напоминающее школьные годы. Только хуже. Потому что в школе хотя бы было понятно, чего ждать.

— Адептка!

Что-то острое ткнуло меня в бок. Я дёрнулась, попыталась открыть глаза и пожалела об этом. Свет резанул по зрачкам, как нож по маслу. Я зажмурилась, прикрывая лицо ладонью, но указка снова ткнула, на этот раз больнее.

— Адептка, извольте не спать на лекции по этикету!

Я проморгалась, разлепила веки и сфокусировала взгляд. Надо мной нависала физиономия, от которой впору креститься. Старуха. Лет под семьдесят, не меньше. Седая, тощая, с такими глубокими морщинами, что в них можно было хранить запас гречки на случай ядерной войны. Огромные очки в черепаховой оправе делали её глаза похожими на два блюдца. А в руке — указка. Которой она только что с чувством выполненного долга ткнула меня в ребра. На кончике указки мерцал слабый магический огонёк — видимо, для пущей убедительности.

— Я... — голос прозвучал хрипло, будто я неделю пила только рассол. — Что?

— Я говорю, — старуха наклонилась ниже, и я почувствовала запах валерьянки и сушёной мяты, — лекция давно идёт. А вы, адептка, изволите дрыхнуть на парте, как сурок в норе! Позор! Позор на всю академию!

Я медленно села, опираясь руками о столешницу. Спина затекла, шея не поворачивалась, а в затылке поселился маленький злобный гном с молотком. Я покрутила головой, разминая затекшие мышцы, и огляделась.

И вот тут началось самое интересное.

Вокруг стояли парты. Старые, деревянные, исцарапанные, с чернильными пятнами. За ними сидели девушки. Много девушек. Все как одна в одинаковых платьях — тёмно-синих, с дурацкими белыми воротничками и ещё более дурацкими кружевными манжетами. Волосы у всех убраны так, что не дай боже ни один локон не выбился. Сидят ровно, руки на партах сложены, глаза вперёд. Прямо выставка восковых фигур, а не живые люди.

И все смотрят на меня.

Кто-то с любопытством, кто-то с презрением, а одна — симпатичная блондинка с глазами лани — так и вообще с таким выражением, будто я только что публично разделась и сплясала канкан на учительском столе. Она сидела через две парты от меня и даже не пыталась скрыть свою улыбочку.

Я перевела взгляд на старуху. На её указку. На свою парту, на которой, судя по всему, только что спала. На доску за спиной старухи, где мелом было выведено витиеватым почерком: «Искусство принимать комплименты. Лекция 3. Основы кокетства».

— Что это за... — начала я, но старуха меня перебила.

— Молчать! — рявкнула она так, что у меня заложило уши. Указка в её руке описала в воздухе замысловатую петлю, оставляя за собой светящийся след. — Я, Магистра Терн, тридцать лет обучаю девиц благородным манерам! И тридцать лет я не видела такого вопиющего неуважения! Проспать лекцию! Проспа-а-ать!

Она растянула слово, будто смакуя его. Видимо, любила поругаться. При этом она расхаживала вдоль рядов, и каждый её шаг гулко отдавался от каменного пола.

— Магистра, — подала голос блондинка с глазами лани, — может, адептке плохо? Видите, какая она бледная?

«Бледная? — подумала я. — Я вообще-то обычно розовощёкая, как налитое яблочко, потому что пирожные просто так не проходят».

— Молчать, Амелия! — припечатала старуха, даже не повернувшись. — Не заступайся за бездельницу! Садись и пиши конспект!

Амелия опустила глазки и послушно уткнулась в тетрадь. Но краем глаза я заметила, как она меня разглядывает. И взгляд у неё был... странный. Цепкий. Как у кошки, которая присматривает себе новую игрушку.

Я снова огляделась. Высокие окна с частым переплётом, за ними — серое небо и верхушки каких-то деревьев. Стены обиты тёмными панелями. На стенах — портреты суровых мужчин в париках и женщин с такими талиями, что страшно представить, сколько рёбер им пришлось удалить. Под потолком плавают светящиеся шары. Плавают, Карл! Сами! Без проводов и батареек!
Они мерно покачивались, словно медузы в толще воды, и от них исходил ровный белый свет, не режущий глаза.

— Так, — я встала, и все девушки дружно ахнули. Ноги предательски дрогнули, пришлось ухватиться за край парты. — Стоп. Давайте по порядку.

— Адептка! — взвизгнула Магистра Терн. — Сядьте немедленно! Кто вам разрешал вставать без спросу?

— Да какая я вам адептка? — рявкнула я в ответ. — Я — Лика! Сергеевна Петрова! Тридцать два года! Замужем! Ну, была замужем, судя по всему... Живу в Москве! Работаю бухгалтером в ООО «Ромашка»! Что за цирк вы здесь устроили?

Тишина повисла такая, что я услышала, как скрипит перо в руках у какой-то девчонки на последнем ряду. Она так и замерла с открытым ртом.

Магистра Терн медленно сняла очки. Протёрла их платочком, тщательно, с чувством, будто от этого зависела судьба мира. Снова надела. Посмотрела на меня так, будто я была тараканом, который только что потребовал у неё паспорт.

— Адептка, — сказала она ледяным тоном, — у вас, видимо, солнечный удар. Или последствия вчерашнего ужина. Садитесь. Мы прощаем вам это безобразие в первый и последний раз.

— Да какой удар? — я повысила голос, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Та самая, которая обычно заканчивалась тем, что я кому-то высказывала всё и уходила, хлопнув дверью. — Где я? Что это за место? Почему я здесь?

— Академия святой Агаты для девиц благородного происхождения, — отчеканила Магистра Терн, будто читала вывеску. Каждое слово она выговаривала чётко, с расстановкой. — Вы здесь учитесь. Уже полгода, между прочим. И если вы не возьмётесь за ум, то закончите свои дни в лучшем случае компаньонкой при какой-нибудь завалящей герцогине, а в худшем — пойдёте в работный дом!

— Академия? — я тупо повторила слово, которое никак не хотело укладываться в голове. — Какая ещё академия? Я вообще в кафе была! Пирожное ела! Третье!

Кто-то хихикнул. Блондинка Амелия прикрыла рот ладошкой, но в глазах у неё плясали смешинки.

— Адептка Лика, — Магистра Терн сделала шаг ко мне, и от этого шага повеяло такой угрозой, что я невольно отступила, — последний раз повторяю: сядьте. Или вы отправитесь к ректору. А он, поверьте, умеет разговаривать с непослушными девицами.

Я хотела послать её куда подальше. Хотела развернуться и уйти. Хотела проснуться — потому что это точно был сон, дурацкий, абсурдный сон после отравления пирожными.

Но ноги почему-то не слушались.

Я села.