Желание холодного сердца

Эта зима началась совсем не так, как те девятнадцать зим, что я успела пережить.

То есть из этих девятнадцати я помнила лишь последние пять-шесть, да и то не слишком отчётливо.

Первые семь пролетели в младенческом неведении, последующие помнились смутно. Где уж тут помнить позапрошлую зиму, когда не вспомнишь, что было вчера? Но это не потому, что у меня с памятью что-то нехорошо. Просто когда каждый день похож на предыдущий, различить их невозможно, как невозможно отличить одно гречишное зёрнышко от другого зёрнышка, когда перебираешь крупу для каши.

 Но в эту зиму, в первый день декабря, вместо гречишного зёрнышка попалась горошина. Потому что приехал неожиданный гость – мой старший брат, которого я никогда не видела.

Я как раз марала бумагу чернилами, выдумывая очередной ответ преподобной Бернадетте, настоятельнице Сан-Рисля, чтобы половчее объяснить, почему не приеду на Рождество. Настоятельница Бернадетта была чудесной души человеком, но провести самые весёлые дни в году в промозглом каменном доме, в десяти лье от Хонфлера?.. Нет, благодарю, мне это совсем не нравилось.

Только я хотела перейти к жалобам на слабое здоровье и нежную натуру, которые помешали бы мне преодолеть те десять лье, что отделяли Хонфлер от монастыря Сан-Рисль, как в коридоре раздался топот, а потом в комнату ворвалась кормилица Агастина. Вид у неё был такой, что я с перепугу уронила перо. И поставила на письмо кляксу, конечно же.

– Что случилось? – спросила я, пытаясь спасти хотя бы часть письма, чтобы не выдумывать потом причины отказа заново. – Какие черти гнались за вами, мадам, что вы потеряли по пути свой милый бархатный беретик?

Кормилица схватилась за голову, обнаружила отсутствие головного убора, но не бросилась его искать, а бросилась ко мне, выхватывая недописанное письмо, швыряя его в корзину для бумаг, и туда же следом – перепачканное в чернилах перо.

– Вообще-то, я письмо пишу, – заметила я с недовольством. – Мадам, вы в своём уме? Или в чужой ненароком забрели?

– Дезире! Там приехал твой брат! – выпалила кормилица, совершенно не замечая моих шуток, которые всегда злили её невероятно.

– Мой брат? – переспросила я растерянно.

– Который этот?.. Э-э…

– Да! Который сын горничной! Который бастард! – подхватила кормилица, а потом подхватила и меня, заставила подняться со стула и отправиться в сторону сундука с одеждой. – Надевай поскорее что-нибудь нарядное и идём! Он привёз письмо от твоего отца! Ты едешь в Лютецию! В столицу!..

Теперь необходимость врать настоятельнице отпадала сама собой.

Но то, что брат приехал, что привёз письмо от отца… Да ещё с приглашением посетить столицу…

Это было невероятно.

С самого моего рождения отец не желал меня знать. После смерти моей матери, отец почти сразу снова женился. Жил он в Лютеции, в столице, и я существовала для него лишь в качестве необходимости высылать определённую сумму на моё содержание. Я не сомневалась, что ещё год-два, и меня упекут в монастырь. Купив, разумеется, место настоятельницы… Но столица? Это точно не монастырь. И это гораздо интереснее, чем монастырь. Даже если ты будешь там самой главной.

Поэтому я быстренько надела синее бархатное платье, которое сберегалось для особых случаев, причесала волосы и поспешила спуститься в гостиную. Вернее – в единственную комнату с камином в нашем доме.

Возле этого единственного камина стоял мужчина, и когда я вошла, он оглянулся.

Некоторое время мы рассматривали друг друга, не двигаясь с места.

Так вот он какой – мой единокровный брат. Мой отец согрешил с его матерью ещё до женитьбы на моей матери. Впрочем, знатные господа не считали кувырканье с горничной большим грехом. Так. Милые забавы юности. И теперь последствие этой забавы стояло передо мной. И разглядывало меня с любопытством и неприкрытым восхищением.

Я знала, что отец признал моего брата законным сыном. И теперь он именовался Бубчогизелем Боггисом. Возможно, он станет даже герцогом Боггисом. Если я окажусь в монастыре.

Брату было двадцать шесть, это я тоже знала. Выглядел он… ну, так себе. Не слишком высокого роста, коренастый, смуглый, с тёмными волосами, уже начинавшими редеть ото лба.

Но брат улыбнулся и шагнул вперёд, раскинув руки для объятий.

– Так вот ты какая, сестричка! – сказал он весело. – Я рад, что мы, наконец-то, познакомились. Боже мой! Ты настоящая красавица! С ума сойти, какая красавица!

– Благодарю, – я сделала маленький поклон, не торопясь бросаться ему на шею.

Он сделал всё сам. Шагнул ко мне, обнял, расцеловал в щёки, а потом, держа за плечи, оглядел ещё раз.

– Все мужчины Лютеции сойдут с ума, когда тебя увидят, – заявил он. – Такой красоты не найти ни на этой стороне от Северны, ни на той.

Комплимент мне понравился. Северна была самой большой рекой нашего королевства, пересекавшая столицу Лютецию и убегавшая к тёплому южному морю. То есть брат сказал, что я – самая красивая девушка в королевстве. Пожалуй, если он не очень хорош собой, то точно не глупец.

– Мой отец решил наказать полгорода безумием? – поинтересовалась я осторожно, боясь спросить напрямик, грозит ли мне поездка в столицу.

Брат расхохотался над моей шуткой, а потом достал из-за пазухи письмо, протянул мне и сказал:

– Он велел привезти тебя как можно скорее. Завтра же поедем. Ни о чём не беспокойся, много вещей с собой не бери. Наряды, украшения – всё это ждёт тебя там. Зимой Лютеция – самое весёлое место в мире, тебе понравится.

«Даже не сомневаюсь», – подумала я, изобразив улыбку и торопливо отламывая печать с гербом Боггисов.

Письмо было неприлично коротким. Просто четыре строчки и подпись. Отец приказывал мне слушаться во всём брата и ехать в столицу, где меня представят королеве, так как её величество была дружна с моей матерью, милостиво вспомнила об этом и пожелала увидеть меня в числе своих камеристок.

Камеристка королевы!..

После перспективы оказаться в монастыре это походило на милость небес.

К тому же – Лютеция! Моя первая зима в Лютеции…

Конечно, Хонфлер зимой – чудесное место. Не так жарко, не так пыльно. Иногда выпадает снег и получается настоящий зимний праздник. Добавьте сюда ежегодную ярмарку, новогодние гулянья на площади… Но что всё это значило по сравнению с великолепием Лютеции, о которой рассказывали как о величайшем городе мира?

Отец пишет, что королева вспомнила мою покойную мать.

А вот я её совсем не помнила. Она умерла сразу после родов, и от неё осталось лишь имя – Рената. Рената Фронтенэ, принцесса Эрль.

Раньше к этому имени прилагались ещё и обширные земли от Хонфлера до Ниора, но так как у моей матушки вместо сына родилась я, то после её смерти земли рода Фронтенэ перешли моему отцу, герцогу Бобогизелю Боггису. Не известно, кому он завещает их. Мне, незаконнорожденному сыну или… своему ребёнку от второго брака. Правда, вот уже восемнадцать лет, как он женился на мадам Селене, а детей всё нет…

Но королева вряд ли вспомнила про земли. Какая ей разница, кому они отойдут? Моя мать была последней из Фронтенэ. Я – урождённая Боггис. Значит, её величество вспомнила не титул, а человека. И мне ещё больше захотелось поехать в столицу. Чтобы спросить у королевы о матери. Какая она была? Что любила? О чём мечтала?

– Это огромная честь для меня – быть представленной её величеству. А отец безмерно добр, – сказала я, делая вид, что снова и снова перечитываю письмо.

На самом деле, у меня всё поплыло перед глазами, и я боялась показать незнакомому брату волнение. Лучше никому не показывать, как радуешься. Чтобы потом не пришлось огорчаться.

Но радость слегка уступила место практичности.

Всё же, мне предстояло ехать в незнакомый город, к совершенно незнакомым людям (пусть даже один из этих незнакомцев – мой родной отец), и неизвестно, как встретит меня мачеха. Все знают, что мачехи ненавидят падчериц. Да ещё и частенько бывают ведьмами.

– Сколько человек я могу взять? – спросила я деловито. – Мне бы хотелось забрать с собой мою кормилицу, её мужа…

– Никого, – ответил мой брат и засмеялся. – В столице у тебя будет море прислуги, сестра. Тебе никто здесь не нужен. Теперь для тебя начнётся совсем другая жизнь.
https://litgorod.ru/books/list?tag=19275

Да уж. Эта зима, и правда, была особенной. И моя жизнь резко переменилась. Оставалось лишь надеяться, что перемены будут в лучшую сторону.

Но пока мне всё нравилось.

Ехать предстояло в роскошной карете, которую прислал отец лично для меня. Пусть на дверцах не было герцогского герба (для безопасности, чтобы не привлекать внимания разбойников, как объяснил мне брат), но внутри всё было устроено по-королевски. Карета обита войлоком и бархатом – для тепла и красоты. Сиденья мягкие и широкие, на них можно было не только сидеть, но и лежать. Множество подушек, столик у зарешеченного окошка – всё, что нужно, чтобы путешествовать с комфортом и приятно.

– Жаль, не могу поехать с тобой, – кормилица, провожая меня, изошлась слезами. – Будь там умницей, слушайся отца, не перечь ему ни в чём и… и не шути с ним, очень тебя прошу. Запомни, ни один мужчина не потерпит шуток от женщины.

– Да-да, я помню, что эти самовлюблённые олени любят глупышек, – поддакнула я ей. – Постараюсь изобразить из себя совершенную дурочку.

– Дезире! – укоризненно воскликнула Агастина и расплакалась с новой силой.

Я обняла её, в неловкой попытке утешить.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты поехала со мной, – сказала я. – Но отец не разрешает…

– Ничего, за меня не беспокойся, – кормилица вытерла глаза и решительно поправила на мне капюшон плаща. – Мы тут не пропадём и прекрасно повеселимся на Рождество и Новый год. Ты тоже повеселись. И если будет возможность, забеги в дом возле базилики святой Геновефы, на улице Хрустальной Розы, там живёт мой двоюродный брат Любен. Он хороший человек и всегда тебе поможет. Передай ему привет и наших яблок. В столице нет таких яблок, они растут только здесь. И сама поешь в дороге, – она сунула мне в руки корзинку с красными хонфлерскими яблоками.

Даже в зимнем воздухе запахло щедрым летом и солнцем.

Мы в последний раз расцеловались, я забралась в карету, и брат, ехавший верхом, крикнул кучеру, что можно отправляться.

Эта зима началась необычно, а обещала стать ещё необычней.

Хотя из зарешеченного окна немилосердно дуло, я не закрыла его, а смотрела на город, в котором провела всю свою жизнь. Смотрела на дорогу, которая уносила меня к новой жизни, и мне было и страшно, и радостно одновременно.

Три дня мы провели в пути. Останавливались в подорожных гостиных домах, и везде нас принимали почтительно, услужливо и даже с роскошью. Я поняла, что брат заранее договорился и оплатил лучше комнаты, поэтому никаких неудобств с размещением мы не испытывали. Готовили нам из отдельного котла, и хозяева всегда приносили какие-то особые лакомства, которые не подавались простым постояльцам – сушёный виноград, засахаренные миндальные орешки, пончики в медовом сиропе.

Всё было красиво, вкусно, приятно, а братец Бубчогизель оказался ещё и отменным рассказчикам. Я слушала, раскрыв рот, как он расписывал столичные зимние увеселения, королевский двор, где ему приходилось бывать с отцом, и прочие интересности, что ожидали меня в Лютеции.

– Чего только стоит салон мадам Робертин! – говорил брат, разливая по кружкам горячий напиток с вином, сахаром и пряностями. – Все принцессы бывают там, хотя салон посещают и простолюдины. Но мадам Робертин не делит людей на аристократов и прочих. В её салоне людей оценивают сообразно их талантам. Поэты, писатели, артисты, музыканты, художники – все они находят в салоне радушный и тёплый приём. Тон задают сама мадам, её дочь – демуазель Клеманс. Её считают одной из первых красавиц столицы, а по уму, образованности и изысканности ей нет равных. Даже принцессы крови меркнут рядом с ней. Мадам Робертин и её дочь – настоящие королевы столицы. Но чтобы не вызвать недовольства её величества, – тут брат не удержался и хохотнул, – они предпочитают именовать себя Драгоценными Дамами. И это правда, они – истинные драгоценности. Все женщины и барышни берут с них пример, копируют их жесты, наряды, повторяют их слова, разучивают те же песни, что они поют. Теперь в столице ценятся не древность рода и количество земель, а ум и человеческое достоинство. Скажу тебе так, дорогая сестрёнка, если в салоне мадам Робертин появятся воин, израненный в боях, красавец в шелках и бархате, надушенный мускусом и сиренью, и священник, разумеющий латынь, то дамы предпочтут общество священника, потому что он умеет занять разум. А всё остальное – лишь глупая суета.

Эти рассказы очаровывали, но и слегка пугали меня. Подумать только! Принцессы сидят за одним столом с простыми поэтами и художниками! Это было невероятно. В Хонфлере знатный горожанин не сел бы с бедным сапожником на одну скамью в церкви. Я сидела на лавках и с дочерями сапожника, и с дочерями пекаря, и даже с дочерями уличного подметалы, но я была принцессой в изгнании. Что толку задирать нос, гордясь чистой кровью, если за душой ни гроша, и сапоги у тебя на собачьем меху, а не бархатные башмачки, как у дочери городского главы? И всё же та салонная вольность, о которой рассказывал брат, казалась крамолой.

Конечно же, я не могла не расспросить об отце и мачехе. Ведь эти люди были для меня гораздо важнее мадам Робертин и её дочери.

– Скажу тебе прямо, – мой вопрос ничуть не удивил и не смутил Бубчогизеля, – наш отец – не самый приятный человек. И не самый правильный, если вспомнить, как он поступил с моей матерью и с твоей. Обеих он соблазнил, а потом бросил. Да, он могущественный человек, он прославился в боях, но это не имеет никакого отношения ни к характеру, ни к душе, ни к сердцу. Но король его очень любит и ценит. Учитывая, что в своё время наш отец сразу принял сторону его величества, а не его высочества второго принца Шарля, когда встал вопрос о престолонаследии. Что было с дядюшкой Шарлем, ты знаешь, конечно же. Скоропостижно закончил свои дни в тюрьме. Король запомнил его мятеж в провинции Жерньер. У королей всегда хорошая память.

«Возможно, что и так», – мысленно ответила я.

Королева тоже пожелала вспомнить мою маму. Но почему-то лишь сейчас. А не два года назад, например.

– Думаю, ты обижена, что отец женился сразу после смерти твоей матери на мадам Селене, – продолжал мой брат. – Скажу тебе даже больше, их связь началась ещё тогда, когда принцесса Эрль была жива. Она ждала ребёнка, тебя, а наш отец умчался в Лютецию и проводил всё своё время вместе с мадам Селеной. Она знала, что он женат, но уступила ему. Только вряд ли её можно было в этом винить. Наш отец считался самым красивым мужчиной в королевстве, да он и сейчас считается красавцем, а мадам Селена была богатой сиротой, первой красавицей, её добивались все принцы, о ней мечтали все рыцари. Явился наш отец – очаровал, увлёк, влюбил, и она отдала ему руку сердце и все свои земли от Бидгау до Трира, чем он прекрасно воспользовался и сейчас считается, что он богаче самого короля. Конечно, об этом лучше помалкивать.

«Конечно», – отозвалась я так же мысленно.

Ничего потрясающего воображение я не услышала. Я и раньше, по рассказам кормилицы, знала, что отец вскружил моей маме голову, а когда она была уже на сносях, оставил её в Хонфлере и умчался в Лютецию, навстречу развлечениям и яркой придворной жизни. Навстречу юной красотке он умчался, оказывается. Мама была не слишком хороша собой, рано осиротела, так что заступиться за неё было некому. Видимо, с мадам Селеной произошло почти то же самое. Иначе родня быстро бы пресекла интрижку незамужней девицы с женатым мужчиной. Что ж. Зато ей повезло не умереть при родах.

– Больше у нас нет братьев или сестёр? – спросила я у Бубчогизеля.

– Нет. Второй брак нашего отца – бездетный.

– Бездетный уже столько времени… Отец не думает жениться в третий раз?

– Нет. Однажды его величество спросил нашего батюшку, не хочет ли он завести законного наследника, – на этих словах мой брат горько усмехнулся, – но отец ответил, что на его век дармоедов уже хватит, а земли в любом случае не пропадут.

– Сильно сказано, – заметила я. – А главное – красиво.

– В этом весь наш отец, – сказал Бубчогизель со смешком. – Привыкай, сестрёнка. Хотя, я за столько лет так и не смог привыкнут к этому лживому, надменному козлу.

Тут я промолчала даже мысленно.

Дорогие читатели! Книга пишется в составе ежегодного литмоба

(с)нежные сказки!

Тринадцать книг уже предложены вашему вниманию! Не надо ждать день, два, неделю, чтобы дождаться очередной книги.

Приходите – и сразу окунитесь в атмосферу зимы, сказки, новогодних праздников!

Сегодня представляю вам книгу автора Элен Скор

В Лютецию мы въехали накануне того дня, когда Отец Рождества – строгий Пер Ноэль – должен был разносить подарки хорошим деткам и наказывать пучком роз деток непослушных, неприлежных и недобрых.

Весь город был засыпан снегом.

Таким же белым, как борода Пера Ноэля.

Впервые я видела столько снега и просто завопила от восторга, когда вдали показались розовые стены и серые крыши Лютеции, укрытые белым пушистым одеялом.

– В этом году впервые такие морозы, – сказал брат, посмеиваясь надо мной. – Не иначе, небеса решили сделать тебе подарок.

Столица пахла имбирными пряниками – их пекли, кажется, в каждом доме, в каждой таверне, и лотки торговцев были завалены пряниками. Самыми разными – простыми, круглой формы, и вырезанными в виде свинок, человечков или сердечек. Мне ужасно хотелось имбирного пряника, и брат, угадав мои желания, свернул на площадь, чтобы купить это чудесное лакомство в лучшей городской кондитерской.

Пока Бубчогизель делал покупки, я вышла из кареты, сказав кучеру, что хочу поразмяться после долгого путешествия. На самом деле, я ничуть не устала. Как можно устать, когда едешь на мягких подушках и вполне можешь позволить себе и сидеть и лежать? Когда можешь позволить себе всё, только что не стоять не голове.

Но это была великолепная Лютеция! И сидеть в карете, находясь на главной площади, было настоящим преступлением.

На площади было много народу, и все они толпились возле небольшой сцены, где из-за ширмы торчали пёстрые куклы, которые шевелились и разевали рты, как живые.

Это было смешно и забавно. В Хонфлере тоже показывали кукольные театры, но куклы там были попроще. А здесь кроме кукол были ещё и декорации, и пунцовый занавес, и говорили герои спектакля на разные голоса и с чудесным выражением. Да ещё слышались чарующие звуки лютни, которая то плакала вместе с куклами, то смеялась вместе с ними.

На сцене как раз появился прекрасный принц, который спасал прекрасную принцессу, а когда спас, то признался ей в любви в самых поэтических выражениях.

– Прекрасная Розамунда! – воскликнул принц, прижимая крохотные ручонки к груди, где полагалось быть сердцу. – Моя цель такова ­­– прежде чем покорить твоё тело, я хочу покорить твою любовь!

Эту фразу встретили весёлым смехом и аплодисментами.

Мне тоже понравилась обходительность принца. Экий любовный болтун. Знает, что приятно услышать любой женщине.

– …у неё волосы – как воронье оперенье! А румянец алый, как кровь! – донеслось вдруг до моего слуха.

Я бы не обратила на это внимания, но тут раздался совсем другой голос:

– Волосы чёрные, но она не смуглая, и над верхней губой нет пушка, как обычно бывает у южанок

– Может, она выщипывает волосы.

– Нет, если бы выщипывала, на коже была бы синева, а у неё кожа белая, как снег. Наверное, у неё и на теле нет волос. Везде гладкая, как полированный мрамор!

Что за бесцеремонность? Даже у нас в Хонфлере мужчины не позволяли себе ничего подобного. Среди бела дня, открыто обсуждать женские прелести? Это было неприятно, и я решила вернуться в карету. Обернулась и обнаружила, что позади меня стоят человек двадцать. Зрелые, молодые, кто-то в потрёпанной суконной куртке, кто-то в меховом плаще с претензией на элегантность… Мужчины смотрели на меня. На меня. Я даже взглянула по сторонам, чтобы убедиться, что нет ошибки.

Ошибки не было. Эти господа таращились на меня и меня же, похоже, обсуждали.

Кровь бросилась в лицо, но я не позволила себе показать, как смущена и оскорблена.

– Что вы так уставились, господа? – спросила я холодно. – Я вам не Полишинель. Позвольте пройти.

Они расступились, давая мне дорогу к карете.

Я пошла, стараясь держаться гордо и независимо, но чувствовала этих мужчин, собравшихся вокруг меня, как стаю голодных собак, которые из-за любого неверного движения набросятся и разорвут.

Вот так столица. Вот так утончённость и цивилизация.

Дойдя до кареты, я взялась за дверцу, но открыть мне её не позволили. Кто-то из мужчин попросту прихлопнул её ладонью.

– Кто вы, прекрасная незнакомка? – услышала я глухой, хрипловатый голос. – Откройте своё имя, чтобы я мог написать его на своём сердце.

– Напишите там слово «вежливость», месье, – посоветовала я. – И потрудитесь отойти.

– Ради вас я готов трудиться над чем угодно, – отозвался мужчина, даже не подумав убрать руку. – Только назовитесь сначала? Вы же не будете так жестоки…

Я уже думала звать на помощь брата, но тут раздался весёлый перезвон, и на площадь вылетела повозка – вроде телег, на которых ездили вилланы. Она была без верха, открытая, несмотря на мороз, и не на колёсах, а на гнутых с одного конца досках.

Дорогие читатели! Книга пишется в составе ежегодного литмоба

(с)нежные сказки!

Тринадцать книг уже предложены вашему вниманию! Не надо ждать день, два, неделю, чтобы дождаться очередной книги.

Приходите – и сразу окунитесь в атмосферу зимы, сказки, новогодних праздников!

Сегодня представляю вам книгу авторов Юки и Анастасии Гудковой!

https://litgorod.ru/books/read/57823

Повозка была странной сама по себе, но она ещё и запряжена была странно. Не одной лошадью, не двумя и даже не четырьмя, а тремя. Три светло-серые лошади, казавшиеся почти такими же белыми, как снег, мчались, гулко стуча копытами, а кучер не сидел в телеге, а стоял во весь рост, держа поводья.

Впервые я видела такое чудо. Центральная лошадь держала голову прямо, и над ней красовалась ярко раскрашенная дуга с серебряными бубенчиками. Две боковые лошади круто и по-лебединому изгибали шеи, ступая чётко шаг в шаг.

Повозка пролетела мимо нас, в центр площади, и мужчины, стоявшие возле моей кареты, вынуждены были разбежаться, чтобы не попасть под копыта.

Меня запорошило снегом с головы до ног, но ещё больше досталось тому, кто держал дверцу кареты. Он с проклятьем принялся вытирать лицо и отряхивать шапку, а я воспользовалась этим и тут же юркнула внутрь экипажа, заперевшись изнутри на задвижку.

Но не утерпела и выглянула в зарешеченное окошко.

Повозку и лошадей я уже разглядела. Рассмотрела даже дугу с бубенчиками, поэтому теперь моё внимание привлёк кучер.

Он как раз остановил лошадей и перебросил поводья маленькому тощему человечку, что сидел в повозке, закутанный в медвежью шкуру по уши. Кучер спрыгнул из повозки на снег и пошёл к сцене.

Кучер тоже был странный. На нём красовалась отменная шуба из тёмно-голубого бархата, опушённая чёрно-серым мехом. Мех был пышный, яркий, словно изморозь окутала чёрную ночь. Вместе с голубой шубой это смотрелось необычно, красиво и богато. Очень богато. Как-то слишком богато для кучера.

Шапка у него была с бархатным синим верхом, а опушка – из белого-белого меха. Из-под него падали на чёрно-серый воротник светлые кудри – почти жёлтые, цвета спелой пшеницы.

Когда кучер вошёл в толпу зрителей, голубая шапка поплыла над людскими головами, как корабль по морю. «Корабль» был выше остальных головы на две, и когда «волны» его замечали, то почтительно расступались и смотрели вслед, показывая пальцами и горячо его обсуждая.

Но мужчина в шубе не обращал внимания на разговоры за спиной. Он подошёл вплотную к сцене и остановился, широко расставив ноги и уперев кулаки в бока. Какое-то время он смотрел на взаимные любовные клятвы принца и принцессы, а потом расхохотался. Да как! Замёрзшие голуби испуганно вспорхнули с крыши!

Я сама вздрогнула, услышав этот хохот. Наверное, пьяный великан мог бы так смеяться.

Принц и принцесса хоть и были куклами, но одновременно дёрнулись, а потом из-за ширмы показалось лицо кукловода. Лицо вытянулось, сразу спряталось, и куклы раскланялись, объявляя, что представление закончено.

Но едва куклы исчезли, мужчина в голубой шубе громко и протестующее крикнул. Что он кричал, я не поняла. Кукольник тоже не понял, чего от него требовали, но быстро сообразил, что к чему, когда ширму убрали в сторону одним движением и показали блестящий новенький золотой.

Я удивлённо вскинула брови, наблюдая такую щедрость.

Кукольник удивляться не стал, вернул ширму на место, и принцесса снова заверещала, рассказывая, как ей угрожает злая и жестокая колдунья.

Тут в дверцу кареты постучали, и раздался голос брата.

– Дезире! – окликнул он. – Открой, это я!

Пришлось отвлечься от удивительного зрелища.

Открыв и впустив Бубчогизеля, я получила имбирные пряники – с глазурью и без, с апельсиновой корочкой и с орехами, с корицей и с изюмом.

– Что это тебе вздумалось запереться? – спросил брат, выкладывая на столик ещё и сладкие крендельки с лакричной карамелью.

– В полной мере ощутила местное гостеприимство, – со смехом ответила я, кусая пряник и снова выглядывая в окошко.

– Тебя кто-то обидел?! – воскликнул брат.

– Скорее, наговорили комплиментов, но я не оценила. Кто это? Там, на площади?

Бубчогизель тоже выглянул.

– А, это северный дикарь. Посол. Из какой-то страны, я не помню названия.

– Посол?

– Да, я был на аудиенции, когда его принимали. Его прозвали месье Мороз, месье Жела. Потому что настоящее имя невозможно выговорить и запомнить. Но он подарил его величеству сто собольих шкурок, три седые лисы, двести ливров чистейшего воска и сто бочек прекрасного мёда. Столько же получила и королева. Представляешь, какой он богатый?

– Сто бочек мёда? Даже представить себе трудно, – сказала я. – Он только что подарил кукловоду золотой, чтобы посмотреть представление ещё раз.

– Это в его духе, – согласился брат. – Посмотри на его шубу. Она одна стоит, как ваш Хонфлер вместо со всеми жителями.

– Пожалуй, да, – согласилась я, сдержанно.

Всё-таки, неприятно услышать, что твой родной город оценивают дешевле какой-то шубы. Пусть даже из голубого бархата и меха таинственного зверя.

– Богат, чудит напропалую, – продолжал Бубчогизель. – Такое иногда творит, что смеётся вся столица. Мало того, что ездит в телеге, как простой виллан, ещё и повадки у него, как у варвара. Однажды пришёл к мадам Робертин, и тут выяснилось, что он и слова сказать к месту не умеет, и танцевать не обучен. Изящества в нём – как в греческом крокодиле или как северном медведе. Он нечаянно толкнул статую Аполлона, она упала, и рука отвалилась. Жан ле Вуатюр тут же сочинил стихотворение, над которым все очень смеялись. А этот северянин даже не понял, над чем смеются.

– Что за стихотворение?

Брат с выражением прочёл:

– Кто вступился за Пифона?[1]

Кто поверг в прах Аполлона?

Руку кто ему отбил?

Бельведерский крокодил!

Он рассмеялся, дочитав эпиграмму, и я тоже улыбнулась, а потом сказала:

– Похоже, у вас тут очень весело. Не заскучаешь.

– Даже не представляешь, насколько тут весело, сестрёнка! – обнадёжил меня Бубчогизель, выбираясь из кареты.

– Не представляю, но охотно тебе верю, – пробормотала я, до последнего выглядывая в окошко, пока поворот кареты не скрыл от меня «бельведерского крокодила», месье Жела.

[1] Пифон – чудовищный змей, которого победил Аполлон. Этот подвиг был увековечен древним мастером в статуе, названной Аполлон Бельведерский.

Дорогие читатели! Книга пишется в составе ежегодного литмоба

(с)нежные сказки!

Тринадцать книг уже предложены вашему вниманию! Не надо ждать день, два, неделю, чтобы дождаться очередной книги.

Приходите – и сразу окунитесь в атмосферу зимы, сказки, новогодних праздников!

Сегодня представляю вам книгу Татьяны Абаловой!

https://litgorod.ru/books/read/57837

Дом отца находился в самой красивой части столицы. Отсюда была видна река, которая тяжело несла тёмные волны, разбивая тонкий лёд, намёрзший у берегов, и был виден остров, на котором стоял королевский замок.

Плющ на его стенах посеребрил иней, от тёмной воды поднимался пар, окутывая королевскую резиденцию до самой крыши и придавая таинственный, грозный и в то же время лёгкий и невесомый вид.

В жизни я не видела ничего прекраснее.

Замок, плющ – всё это казалось изваянным из серебра и отражалось неясным видением в тёмной воде.

Бубчогизель позволил мне вдосталь насладиться этим великолепным зрелищем, а потом указал на дом отца.

Он был двухэтажный, как и наш дом в Хонфлере, но гораздо больше и в высоту, и в длину. Дом окружал небольшой сад, и можно было представить, как прелестно цветут в нём по весне вишни. Конусовидная крыша заканчивалась широкой трубой, и из неё вился сизый дымок, обещая тепло и уют. Стёкла в окнах, словно витражами, закрывали морозные узоры. Ставни и ворота были окрашены в розовый цвет, в тон камням кладки, и флюгер в виде петуха гордо красовался на крыше.

Ворота распахнулись, карета въехала в широкий двор, где снег был аккуратно сметён в сугробы по углам, а нас ждали человек двадцать в одинаковых синих камзолах с одинаковыми нашивками в виде серебряных звёзд на рукавах. Звезда была на гербе моего отца, и я сразу догадалась, что это слуги вышли нас встречать, и от души им посочувствовала, потому что они стояли на ветру без курток и шапок. Даже я в своём плаще с капюшоном сразу продрогла, а уж каково было им…

– Приветствую вас, демуазель Боггис, – вперёд выступил старший из слуг, уже почти старик, седой и морщинистый, и у него зуб на зуб не попадал, когда он попытался выговорить приветственные слова. – Разрешите представить вам старших слуг. Моё имя – Гийо, с вашего позволения, а это Ромуль, Шатле, Жак, Антуан…

– Месье Гийо, – перебила я его, старательно ёжась и притоптывая, чтобы показать, как замёрзла, – если вы не против, предлагаю перенести церемонию знакомства в дом.

Мы тут же перешли в дом, и я с удовольствием выслушала имена всех слуг и постаралась запомнить. Бубчогизель стоял рядом с таким лицом, будто я занималась совершенно бесполезным и ненужным делом. Например, учила кота есть ложкой.

Но в какой-то момент мой братец подобрался, незаметно для других толкнул меня локтем, и я поняла. Тем более, что спустя секунду слуги замолчали дружно, как один, и уставились куда-то поверх моего плеча.

Я медленно обернулась.

На лестнице, ведущей со второго этажа, показались двое – мужчина и женщина. Оба стройные, оба высокие, оба – очень красивые. У мужчины были тёмные, чуть вьющиеся волосы, греческий нос и римский рот – всё, как у ожившей античной статуи. Он смотрел прямо на меня, и во взгляде его серых глаз, опушённых густыми ресницами, я видела печаль, и горечь, и тоску.

Мой отец. Это – мой отец. Нас ещё не представили друг другу, но я почувствовала, что это именно так.

– Отец, это Дезире, – будто издалека донёсся до меня голос брата. – Я привёз её… как ты приказал…

– Ваша светлость, мы встретили демуазель, как полагается, у ворот… – донёсся голос старика Гийо.

Но мы с отцом не ответили, не отвели взглядов.

Любил ли этот красивый человек мою мать? Она его точно любила. Об этом говорила мне кормилица, это я слышала от слуг, что прежде служили в нашем доме, и это было ясно с первого взгляда. Такие мужчины созданы, чтобы покорять женщина сразу и навсегда. Моя бедная мать… Любить и быть оставленной… Ради кого?

Я не удержалась и посмотрела на женщину, которая стояла рядом с моим отцом. То, что это моя мачеха, мадам Селена, было ясно сразу. Брат говорил, в своё время она считалась первой красавицей. Она и сейчас могла быть ею, первой красавицей.

У неё тоже были тёмные волосы, но не чёрные, а с тёплым, каштановым отливом. Густые, длинные, и носила она их, как девушка, не убирая в причёску. Лишь надела диадему с красными камнями, которые поблескивали, как капельки свежей крови. Добавьте к этому белую нежную кожу, большие глаза под чёткими дугами бровей, великолепный овал лица и стройную длинную шею, в ямке которой так таинственно и завлекательно поблескивает рубиновый кулон в виде сердца – и получите даму, красивую почти вызывающей красотой.

Такой, какая с первого мгновения повергает в изумление и восторг.

Да, я вынуждена была признать, что они с отцом были самой подходящей парой. Ну и что, что она не смогла родить ему ребенка? Такая красота – сама по себе редкость и ценность. А может, отец берёг вторую жену, чтобы её не постигла участь первой.

Сколько же ей лет? Она не юна, конечно, но сорокалетней женщиной я бы её точно не назвала. Женственность, мягкость, чувственность – всего этого было в моей мачехе с избытком.

Она тоже смотрела на меня. Смотрела не мигая, как змея.

Взгляд был застывшим, и я никак не могла прочитать в нём, что мачеха почувствовала при нашей первой встрече. Понравилась ли я ей или наоборот? А она мне?..

– Отец?.. – чуть растерянно спросил Бубчогизель за моей спиной.

Мачеха словно отмерла, улыбнулась, опустила ресницы, снова их вскинула, взяла отца под руку – ласковым, кротким жестом.

– Бобо, дорогой, – позвала мачеха отца так же ласково и кротко, – наверное, Дезире надо проводить в её комнату. Она устала после дороги.

– Да, верно, – отец шумно вздохнул. – Тебе надо отдохнуть, Дезире. Селена тебя проводит и всё покажет.

Тут он резко и даже раздражённо стряхнул с локтя ладонь жены. Потом повернулся и поднялся по лестнице, скрывшись на втором этаже.

Мадам Селена проводила моего отца взглядом, как зачарованная, а потом будто с усилием стряхнула это очарование и повернулась ко мне.

– Добро пожаловать, Дезире, – сказала она, улыбаясь. – Идём со мной. Твоя комната уже готова, мы ждали тебя.

– Да, мадам, – сказала я, поклонилась и начала подниматься по лестнице.

Никто из слуг за нами не пошёл, и Бобогизель тоже остался внизу.

А я осталась наедине со своей мачехой.

Дорогие читатели! Книга пишется в составе ежегодного литмоба

(с)нежные сказки!

Тринадцать книг уже предложены вашему вниманию! Не надо ждать день, два, неделю, чтобы дождаться очередной книги.

Приходите – и сразу окунитесь в атмосферу зимы, сказки, новогодних праздников!

Сегодня представляю вам книгу Полины Нема:

https://litgorod.ru/books/read/57824

– Надеюсь, тебе понравится в Лютции, – сказала она, когда мы поднялись по лестнице и пошли по коридору, где пол был выложен деревянной мозаикой.

Плиточка тёмная, плиточка посветлее, плиточка совсем светлая.

Красиво и изысканно.

И ступать по такому полу очень приятно. Особенно когда на тебе домашние стёганые туфли, обшитые рыжим мехом лисицы, как у моей мачехе. 

Мои сапоги были на собачьем меху. Неуклюжие, грубо сшитые.

– Как может не понравиться столица, мадам? – ответила я чинно.

– Можешь называть меня просто по имени, Селеной.

– Вряд ли я осмелюсь называть вас по имени, мадам, – ответила я после недолгого замешательства.

– Почему? – удивилась она. – Мы вполне можем стать хорошими подругами…

– Вряд ли мы станем подругами. Подруги обычно одного возраста.

– Я не намного старше тебя, – возразила она, и быстрый, яркий, почти девичий румянец окрасил её бледные щёки.

Вспыхнул мгновенно, как будто алый мак всплеснул лепестками на ветру.

– Мне будет двадцать в этот Сочельник, – ответила я, чувствуя внутри какую-то леденящую пустоту и скованность. – Получается, что вы замужем за моим отцом довольно давно. И вряд ли вам было десять, когда он на вас женился. Скорее всего, сейчас вам около сорока. Поэтому осмелюсь выразить сомнение, что мы сможем стать подругами в том смысле, какой вкладывают в это слово. Вряд ли возможна дружба между людьми, один из которых вдвое старше другого.

Мачеха замолчала.

Так, в молчании, мы дошли до конца коридора, и она толкнула дверь, обитую медными гвоздиками.

– Здесь ты будешь жить. Велю, чтобы принесли твои вещи.

– Вы очень добры, мадам, – я зашла в комнату и огляделась.

Вернее, тут были две комнаты. Первая – что-то вроде гостиной, где стояли карточный и шахматный столики, мягкий диван и пара кресел, круглый стол и стулья, где так уютно было бы расположиться с чаем и пирожными.

В камине горел огонь, и весь пол был застлан огромным узорчатым ковром. На окнах тяжёлые тёплые шторы, на стенах несколько картин – сценки из жизни греческих богов. Артемида, преследующая лань. Нимфы, купающиеся в ручье.

Вторая комната была спальней – я увидела постель под балдахином.

Мачеха стояла на пороге, словно чего-то ждала.

Я почувствовала себя совсем неловко.

– Очень красивая комната, мадам, – сказала я, стараясь говорить приветливо и мягко. – Уверена, что мне здесь будет очень хорошо, и что я не стесню вас.

– Не стеснишь, – подтвердила мачеха. – Мы с твоим отцом живём в другом крыле дома. Здесь всё приготовлено для тебя. Можешь заменить мебель по своему вкусу, приглашать сюда подруг…

– Думаю, что не смогу настолько злоупотребить вашим гостеприимством, – быстро ответила я. – С моей стороны было бы дерзостью нарушать ваш покой. К тому же, если её величество захочет принять меня камеристкой, то мне придётся жить в королевском замке, а не в вашем доме.

– Да, возможно, так всё и будет, – согласилась она, потупившись. – Оставлю тебя. Отдыхай, слуги принесут чай и закуски, а обед у нас в три часа. Ты услышишь, как будут бить часы на ратуше. Если захочешь посмотреть дом, я пришлю экономку.

– Вы очень добры, мадам.

Она снова вспыхнула – быстро, мимолётно, кивнула и вышла.

Первым делом я сбросила сапоги, чтобы не топтать ковёр.

Не очень хорошо получилось с мачехой. Кажется, она хотела расположить меня к себе. Но что-то во мне противилось этому. Возможно, обида за маму? Если то, что рассказал мне Бубчогизель – правда… Тогда при любом раскладе роль мадам Селены в этой истории выглядит мерзко. Ответить на любовь женатого мужчины, у которого, к тому же, вот-вот родится ребёнок… Нет, такое невозможно было понять и принять. Как и принять поведение моего отца. Но он, всё-таки, мой родной отец. А вот мадам Селена…

Даже в мыслях я не хотела называть её просто по имени.

Слуги принесли мои вещи, которых, впрочем, было совсем немного. Гийо представил мне двух горничных, которые должны были помогать мне во всём, убирать в комнате и заниматься моими нарядами.

Нарядов у меня не было, только одно синее платье, в котором я собиралась появиться к обеду. Но отсутствие работы служанок не остановило. Они тут же приготовили горячий чай со взбитыми сливками и подали его мне в красивой белой чашечке. На серебряном блюде лежали вкуснейшие сахарные булочки, а в спальне меня ждали ванна и несколько ведер горячей воды. Ванна оказалась очень кстати. Так приятно после долгого путешествия окунуться в тёплую воду, в которую добавили несколько капель лавандового масла.

Служанки предложили помощь во время купания, но я отказалась.

Выпроводила их, а потом с полчаса нежилась в воде, чувствуя себя настоящей королевой. Это же роскошно – принимать ванну в комнате. Не надо таскать воду, не надо её выливать, всё сделают за тебя.

Я даже позволила себе искупаться не в обычной длинной нижней рубашке, а в коротенькой, едва закрывавшей бёдра, которую надевала под корсет.

После купания – разомлевшая и сонная – я надела ночную рубашку и прилегла на кровать. Так, полежать немного. Прилегла на чуть-чуть, а проснулась уже в сумерках.

Часы на ратуше явно пробили и три, и четыре и даже пять раз.

Вскочив, я торопливо оделась, наскоро пригладила волосы и побежала отыскивать отца, брата или мачеху, чтобы извиниться. Почти сразу я натолкнулась на слугу, имя которого без труда вспомнила,

– Месье Рауль, – позвала я, просительно сложив ладони, – я проспала обед и, похоже, ужин. Мне надо поскорее извиниться перед отцом и мадам Селеной. Не подскажете, где найти их?

– Не волнуйтесь, демуазель, – с поклоном ответил слуга, – его светлость и её светлость знают, что вы спали, и приказали никому не будить вас. Сейчас они в гостиной. Если хотите, я вас провожу. И если хотите, распоряжусь насчёт ужина для вас.

– Насчёт ужина – не надо, – торопливо ответила я.

Хотя на душе стало тоскливо, едва подумалось о чём-то очень вкусном – о молочной каше или горячем чае с пряниками. Или с тартинами с маслом и ложечкой варенья.

– В гостиную – проводите, – продолжала я, – но сначала доложите обо мне. Если отец и мадам Селена наслаждаются покоем и уединением, я не хотела бы мешать.

– Хорошо, демуазель, – слуга снова поклонился и повёл меня в другую часть дома.

Здесь тоже было очень красиво, богато, уютно, и я упрямо подумала, что будь жива моя матушка, она тоже смогла бы обставить дом с такой уютностью. Но шанса сделать это ей не предоставили.

– Вот это – гостиная, – указал на резную двустворчатую дверь месье Рауль.

Я без слов махнула рукой, показывая, чтобы он зашёл.

Дверь открылась, и оттуда вместе с золотистым светом от свечей полилась тихая, приятная музыка. Кто-то играл на клавесине нежную, немного грустную мелодию. Я не утерпела и заглянула в щёлку возле косяка.

Дорогие читатели! Книга пишется в составе ежегодного литмоба

(с)нежные сказки!

Тринадцать книг уже предложены вашему вниманию! Не надо ждать день, два, неделю, чтобы дождаться очередной книги.

Приходите – и сразу окунитесь в атмосферу зимы, сказки, новогодних праздников!

Сегодня представляю вам книгу Александры Гусаровой: