Желание на двоих

Двадцать девятое декабря началось с того, что я проспала.

Будильник, который я ставила на шесть тридцать, решил, что сегодня — отличный день для забастовки. Или я его выключила во сне. Или он просто меня ненавидит. В любом случае, когда я открыла глаза и увидела на экране телефона «7:47», внутри все оборвалось.

Первая смена в новой кофейне, в аэропорту, и я проспала.

Следующие пятнадцать минут моей жизни напоминали ускоренную перемотку: душ за тридцать секунд, ледяной, потому что горячая вода существует для людей, которые встают вовремя. Джинсы, свитер, вроде бы чистый, хотя кто его знает. Куртка, шапка, шарф, плевать на завтрак, бегом.

Метро встретило меня толпой таких же опаздывающих и запахом мандаринов от бабки с клетчатой сумкой. Бабка смотрела на меня с осуждением, будто знала, что я проспала. Бабки всегда все знают, это их суперспособность.

В отражении темного окна я заметила, что свитер надет наизнанку: швы торчали, бирка топорщилась на груди. Отлично. Вывернула его прямо в вагоне, стараясь не тыкать локтями соседей. Бабка с мандаринами покачала головой с выражением «молодежь совсем обнаглела».

Выскочила на своей станции и понеслась к переходу. До кофейни «Взлет» пятнадцать минут пешком, а у меня было десять, так что бегом.

На светофоре горел красный. Я затормозила, подпрыгивая на месте от нетерпения. Рядом остановилась старушка, маленькая, сухонькая, с деревянной палочкой и в смешной вязаной шапке с помпоном. Помпон был такой же красный, как глаз светофора.

— Деточка, — сказала старушка, — ты не поможешь?

Я глянула на часы. 8:02. Смена в 8:15. Кофейня в аэропорту. Аэропорт огромный, и еще найти эту кофейню внутри...

— Конечно, — сказала я, потому что мама, увы, воспитала меня правильно, даже если это воспитание периодически конфликтует с графиком работы.

Подхватила бабулю под локоток. Она была легкая, как воробей, и пахла почему-то ландышами. Зимой, в декабре. Чудеса.

Светофор мигнул зеленым. Мы двинулись через дорогу, бабуля переставляла ножки маленькими шажками, а палочка постукивала по асфальту в каком-то своем ритме.

И тут в нас врезались.

Точнее, в нас влетел высокий мужик в распахнутом пальто, со стаканом кофе в руке и выражением лица «я опаздываю и все вокруг виноваты». Кофе плеснул на мою куртку, бабуля охнула и покачнулась. Я ее удержала, но с трудом.

— Эй! — рявкнула я. — Ты ослеп?

Мужик затормозил и обернулся. Высокий, светлые волосы, серые глаза, челюсть, которой можно резать стекло, и выражение лица, от которого хотелось отступить на шаг.

— Я опаздываю, — процедил он, будто это все объясняло.

— И что, это дает тебе право сбивать старушек?

— Я никого не сбивал. Вы стоите посреди дороги.

— Мы идем! По переходу! На зеленый!

Бабуля кашлянула. Мы оба посмотрели на нее. Светофор над нами мигал красным, желтым, снова красным. Мы застряли на середине перехода, а этот красавец в пальто вел дебаты о правилах дорожного движения.

— Господи, — мужик сунул стакан мне в руки, подхватил бабулю и понес через дорогу.

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. В руках у меня был чужой полупустой стакан с остатками латте.

Потом побежала следом, потому что машины уже сигналили, а я все еще стояла посреди дороги как столб.

На тротуаре мужик аккуратно поставил бабулю на ноги.

— Все? — спросил он. — Все живы? Я пошел.

Я сунула ему обратно его стакан. Он посмотрел на него с отвращением и выбросил в ближайшую урну.

— Спасибо, сынок, — бабуля улыбнулась ему так, будто он не тащил ее как тюк с бельем, а катал на карете с лошадьми. — И тебе спасибо, деточка.

Мужик уже развернулся, чтобы уйти, но бабуля вдруг схватила его за рукав пальто хваткой, неожиданной для такого хрупкого создания.

— Вы добрые дети, — сказала она. — Оба. Торопитесь, но все равно помогли старухе. За это вам подарок.

Мужик уставился на нее как на сумасшедшую. Я, наверное, тоже.

— Три желания, — торжественно объявила бабуля. — На двоих. Тратьте с умом.

Я улыбнулась. Милая городская сумасшедшая, в каждом районе такая есть.

— Спасибо, бабуль. С наступающим вас.

Мужик фыркнул с таким выражением лица, что сразу стало понятно: три желания он будет тратить примерно никогда, потому что не верит в эту чушь.

Бабуля вдруг посмотрела на него цепко и оценивающе, как будто видела что-то, чего мы оба не замечали.

— Не смейся, сынок, — сказала она. — А то потеряешь то, что важно.

Он отмахнулся и зашагал прочь. Я проводила его взглядом: красивый, самодовольный, и пальто, наверное, стоит как моя стипендия за полгода.

Бросила взгляд на телефон. 8:09. Вот же...

Бабуля уже куда-то делась, я даже не заметила, когда она ушла. Ну и ладно. Потом подумаю о странных старушках и их волшебных желаниях, а сейчас бегом в аэропорт.

Кофейня «Взлет» нашлась на втором этаже, между бутиком с сумками и пунктом обмена валют. Маленькая, уютная, пахнущая кофе и корицей. Над стойкой висела гирлянда, в углу стояла елка, украшенная кофейными зернами и миниатюрными чашечками.

— Вика? — спросила девушка за стойкой, веснушчатая, рыжая, с улыбкой до ушей. — Ты на стажировку?

— Да, простите, что опоздала, — выпалила я, стягивая шарф. — Будильник...

— Забей, все опаздывают в первый день. Меня Лена зовут. Фартук в подсобке, шкафчик номер три. Сейчас Матвей выйдет, он сегодня старший на смене.

Матвей. Ладно. Надеюсь, Матвей — добрый человек, который понимает, что будильники иногда ломаются, а наглецы на переходе иногда врезаются в людей.

Я нырнула в подсобку, стянула свитер и осталась в футболке. Нашла фартук и напялила его. Посмотрела в зеркало на двери: волосы растрепаны, в глазах легкое безумие. Отлично. Первое впечатление — это важно.

Вышла в зал и увидела его.

Тот самый наглец с перекрестка стоял за стойкой в таком же фартуке, как у меня, и смотрел на меня так, будто я была тараканом, заползшим в его идеальную кофемашину.

— Ты, — сказал он.

— Ты, — сказала я.

Лена переводила взгляд с него на меня и обратно.

— О, вы знакомы?

— Нет, — сказали мы хором.

Матвей (потому что, конечно, это был он, мой старший на смене) скрестил руки на груди.

— Ты опоздала.

— На три минуты.

— На семь.

— Меня сбил какой-то тип на переходе.

— Я тебя не сбивал. Я тебя задел.

— Ты облил меня кофе!

— Это был мой кофе. Мне тоже жаль остаться без него.

Лена кашлянула.

— Так, ребят. Может, потом разберетесь? У нас через десять минут рейс из Питера, там двести человек, и все захотят кофе.

Матвей посмотрел на меня сверху вниз. Он был выше на голову, и это бесило отдельно.

— Фартук криво висит, — сообщил он. — Поправь. И улыбайся, когда работаешь с клиентами.

— Я улыбаюсь.

— Это не улыбка. Это оскал. Клиенты будут думать, что ты хочешь их съесть.

Я сделала глубокий вдох, выдох. Вспомнила о деньгах на сессию, о том, что мне нужна эта работа, о том, что убийство — это статья уголовного кодекса.

— Хорошо, — сказала я сквозь зубы. — Покажешь, как правильно улыбаться?

Матвей улыбнулся. Зараза, у него это получилось красиво: ямочки на щеках, глаза чуть прищурены. Профессиональная улыбка, от которой клиентки наверняка теряли способность соображать.

— Вот так, — сказал он. — Повтори.

Я повторила.

— Все еще оскал.

День обещал быть длинным.

Первые два часа смены я провела, мечтая о том, что Матвей случайно падает в кофемашину, или поскальзывается на пролитом молоке, или его уносит стая разъяренных пассажиров, опоздавших на рейс.

Он придирался ко всему. Фартук висел криво. Волосы надо заколоть, потому что они лезут в кофе. Пена получилась слишком густая. Нет, теперь слишком жидкая. Нет, снова слишком густая. Улыбка фальшивая. Сдачу считаю долго. Чашку подаю не той рукой.

Какой рукой надо подавать чашку, вот скажите мне?

— Правой, — сказал Матвей, когда я не выдержала и спросила вслух. — Левой придерживаешь блюдце. Это создает впечатление заботы.

— Впечатление заботы?

— Клиенты чувствуют, что ты стараешься для них. Это повышает лояльность.

— Это повышает мое желание тебя убить.

Он даже бровью не повел:

— Рабочий процесс не должен включать угрозы коллегам.

Лена, слышавшая этот обмен любезностями, закусила губу, чтобы не засмеяться. Я посмотрела на нее умоляюще: спаси меня от этого робота в человеческой оболочке. Она развела руками — прости, я тут не главная.

Аэропорт перед Новым годом — это отдельный вид хаоса. Рейсы задерживались один за другим, табло прибытия и отправления мигало, как новогодняя гирлянда, и так же внушало надежду: вот сейчас, вот-вот, ну еще чуть-чуть...

Люди нервничали, дети хныкали, кто-то орал в телефон, что если этот проклятый самолет не вылетит через час, он подает в суд. На кого именно он собирался подавать в суд за погоду, оставалось загадкой.

И все они хотели кофе.

— Латте с карамелью, — сказала женщина с двумя детьми, чемоданом и выражением лица «я не спала трое суток».

— Конечно, — улыбнулась я. — Одну минуту.

— Только без сахара. Но с карамелью. Карамель можно. Сахар нельзя.

Я моргнула.

— Карамель... это и есть сахар. В основном.

— Нет. Карамель — это карамель. Сахар — это белый сахар в пакетиках. Карамель можно, сахар нельзя.

Я открыла рот, чтобы объяснить принцип карамелизации сахара, но Матвей уже стоял рядом и демонстрировал профессиональную улыбку с ямочками.

— Конечно, без сахара, — произнес он. — Только карамельный сироп. Сейчас сделаем.

Женщина расслабилась, дети перестали хныкать. Чемодан, кажется, тоже немного успокоился.

Матвей отошел к кофемашине. Я последовала за ним.

— Она понимает, что карамель — это сахар?

— Нет.

— И ты не сказал ей?

— Зачем? Ей сейчас плохо. Двое детей, задержанный рейс, скоро Новый год, а она торчит в аэропорту. Если она хочет верить, что карамель — это не сахар, пусть верит. Это ничего не стоит, а ей легче.

Я уставилась на него. Это была первая разумная вещь, которую он сказал за все утро.

— Что? — он заметил мое замешательство.

— Ничего. Сделаю латте.

Латте получился неплохим. Даже рисунок на пене, который отдаленно напоминал елку, если очень прищуриться, удался с третьей попытки. Матвей хмыкнул, но ничего не сказал. Для него это, наверное, считалось комплиментом.

К полудню я уже не чувствовала ног. Очередь не заканчивалась: капучино, латте, эспрессо, американо, раф, флэт-уайт, горячий шоколад, чай (почему люди заказывают чай в кофейне?) и снова латте, снова капучино, пирожное, нет, вон то пирожное, нет, все-таки первое...

— Перерыв, — сказал Матвей в два часа дня. — Пятнадцать минут.

Я вывалилась в подсобку и рухнула на продавленный диван. Стянула кроссовки, пошевелила пальцами ног, проверяя, на месте ли они. На месте, хотя ощущались как чужие.

В подсобку заглянула Лена:

— Живая?

— Условно.

— Первый день всегда такой. Потом привыкнешь.

— К нему тоже привыкну? — Я кивнула в сторону зала, откуда доносился голос Матвея, отчитывающего кого-то за неправильно взбитое молоко.

Лена хмыкнула.

— Он не всегда такой.

— Да?

— Обычно он нормальный. Не знаю, что на него сегодня нашло. Может, тоже проспал. Или поругался с кем-то.

«Или его тоже облили кофе на переходе, — подумала я. — А потом обозвали нехорошим словом при бабке с волшебными желаниями».

— Он всегда здесь работает?

— Не-а. Он вообще-то менеджер в центральном офисе. Сюда приехал подменить Аньку, у нее ребенок заболел. Ну и заодно проверить, как справляются новые стажеры. Говорят, он именно тут когда-то начинал.

Отлично. Мало того, что он невыносим, так еще и начальство, которое будет решать, оставят меня после каникул или нет.

Пятнадцать минут пролетели как пять секунд. Я вернулась в зал. Матвей окинул меня оценивающим взором, будто я была чашкой кофе с подозрительной пеной.

— Фартук.

Я посмотрела вниз. Криво. Опять.

Поправила и вернулась за стойку.

Следующий клиент хотел «капучино, но без молока».

— Это... эспрессо, — сказала я. — Капучино без молока — это эспрессо.

— Нет, мне капучино. Но без молока.

— Капучино — это эспрессо с молоком. Если убрать молоко, останется эспрессо.

Клиент смотрел на меня как на идиотку:

— Девушка, я хочу капучино. Без молока.

Матвей возник рядом как призрак рождественского работодателя.

— Конечно, — улыбнулся он. — Капучино без молока, сейчас сделаем.

Он повернулся к кофемашине, сделал эспрессо, налил в большую чашку для капучино и подал клиенту с таким видом, будто совершал священнодействие.

Клиент понюхал напиток, отхлебнул и кивнул с видом знатока.

— Вот, правильное капучино. Без молока. Сразу видно профессионала.

Он ушел, унося свой эспрессо в чашке для капучино. Матвей проводил его взглядом и повернулся ко мне.

— Клиент всегда прав.

— Но это же...

— Клиент. Всегда. Прав.

— Даже когда он объективно неправ?

— Особенно тогда.

Я хотела сказать что-то еще, что-то про честность и образование клиентов, но тут в кофейню ввалилась толпа с очередного задержанного рейса, и стало не до философских дискуссий.

К шести вечера я мечтала только об одном: упасть где-нибудь в тихом углу и не двигаться до самого нового года.

— Смена закончится в восемь, — сообщил Матвей, глядя на мое страдальческое лицо. — Завтра приходишь в то же время. И послезавтра — новогодняя ночь. Будет хуже.

— Хуже? Хуже, чем сегодня?

— Намного.

— Ты так говоришь, будто радуешься.

Он не ответил, но я могла поклясться, что уголок его рта дернулся вверх. Засранец наслаждался моими страданиями.

Перед уходом случилось странное.

В кофейню ввалился мужик в дорогом костюме, пьяный до невменяемости и очень, очень злой.

— Мне двойной эспрессо! — заорал он от самого входа. — Живо!

Лена, которая стояла ближе всего, отступила на шаг. Я замерла за кассой.

Мужик подошел к стойке и уставился на меня мутными глазами. От него несло перегаром и дорогим одеколоном, и это сочетание било в нос не хуже нашатыря.

— Ты что, глухая? Эспрессо!

— Да, сейчас сделаю...

— Не сейчас! Немедленно! Я заплатил бешеные деньги за этот рейс, который задержали на пять часов, и теперь хочу свой кофе!

Я потянулась к кофемашине. Руки подрагивали, но не от страха, а от злости. Показывать злость клиентам нельзя, даже если клиент — агрессивное пьяное животное в костюме за пару сотен тысяч.

— Немедленно — это как быстро? — спросил голос справа.

Матвей стоял рядом, как будто был там всегда, со сложенными на груди руками и спокойным, почти скучающим лицом.

Мужик повернулся к нему.

— А ты еще кто такой?

— Менеджер. И я хотел бы понять, что вы имеете в виду под словом «немедленно». Кофемашине нужно тридцать секунд, чтобы приготовить эспрессо. Физически быстрее не получится. Если вас не устраивает скорость работы оборудования, вы можете обратиться к производителю. Их офис находится в Милане.

Мужик открыл рот, закрыл, снова открыл. Его мозг, затуманенный алкоголем, явно пытался обработать информацию и сбоил на каждом шаге.

— Я... Ты...

— Ваш эспрессо будет готов через минуту, — продолжил Матвей. — Можете подождать вон за тем столиком. Там удобные кресла.

Что-то в его голосе, не угроза и не агрессия, а просто сталь под бархатом, заставило мужика кивнуть, пойти к столику, сесть и заткнуться.

Я сделала эспрессо и отнесла. Мужик взял чашку, даже не взглянув на меня, как будто кофе материализовался сам по себе.

Когда я вернулась за стойку, Матвей уже занимался следующим заказом.

— Спасибо, — сказала я.

Он пожал плечом, не отрываясь от кофемашины.

— Ненавижу хамов.

— Я заметила.

Он обернулся и впервые за весь день посмотрел на меня без оценки и критики, просто как на человека.

— Ты хорошо держалась, — сказал он. — Не показала, что нервничаешь.

— Я... спасибо?

— Это важно. Клиенты чувствуют страх. Как собаки.

— Ты только что сравнил клиентов с собаками.

— Некоторые ведут себя хуже.

Я фыркнула. И он (нет, не может быть) улыбнулся. Не микроподергиванием уголка рта, а нормально, по-человечески. Две ямочки на щеках. Это было категорически нечестно.

— Смотри на клиентов, — сказал он, снова становясь серьезным. — Очередь.

Я повернулась к очереди с непонятным теплым ощущением внутри. Наверное, просто перегрелась у кофемашины.

К семи вечера аэропорт начал понемногу затихать. Не потому что людей стало меньше (их как раз стало больше, и рейсы по-прежнему задерживались), просто люди устали, притихли, расселись по креслам, уткнулись в телефоны и смирились с судьбой.

Наша кофейня тоже получила передышку. Очередь сократилась до трех человек, потом до одного, потом исчезла совсем.

Я стояла за стойкой, опираясь на нее локтями, и смотрела на проходящих мимо людей. Женщина с ребенком на руках, ребенок спит, пуская слюни ей на плечо. Пара пенсионеров: он несет оба чемодана, она командует. Парень с гитарой и рюкзаком, типичный автостопщик, непонятно как забредший в аэропорт.

— Кофе? — спросил Матвей за моей спиной.

Я обернулась. Он стоял с двумя чашками, настоящими, керамическими, а не одноразовыми.

— Ты что, сам себе делаешь кофе? — спросила я. — Это же нарушение правил. Наверное.

— Я менеджер. Я и есть правила.

— Красиво звучит.

Он протянул мне чашку: капучино с идеальной пеной и чем-то похожим на елку на поверхности.

— Спасибо, — сказала я, принимая. — Ты не обязан был...

— Все равно никого нет.

Он кивнул на диванчик в углу кофейни, предназначенный для клиентов, но сейчас пустовавший. Лена махнула рукой — мол, идите, я присмотрю.

Мы сели: я на один край, он на другой. Расстояние в полметра казалось разумным.

Минуту мы пили кофе в тишине. Мимо прошла уборщица с ведром и шваброй, где-то запищало табло, объявляя очередную задержку рейса.

Это была первая минута за весь день, когда мы не воевали. Странное ощущение.

Мы сидели на диванчике в углу кофейни, и я грела руки о керамическую чашку. За окном, выходившим на летное поле, мигали огни взлетной полосы, красные, белые, снова красные. Самолеты стояли в ряд, как уставшие птицы, которым не дают улететь на юг.

— Ты чего здесь торчишь в предновогодние дни? — спросила я наконец. — У тебя же наверняка есть какие-то планы. Семья. Девушка. Что-нибудь.

Матвей хмыкнул в чашку. Пар от кофе поднимался тонкой струйкой и таял у него перед лицом.

— Проспорил.

— Что?

— Коллеге. В карты. Кто проиграет, тот закрывает предновогодние смены.

Я уставилась на него, забыв про свой капучино.

— Ты проиграл в карты?

— У меня был фулл-хаус. — Он поморщился, как от зубной боли. — У него оказалось каре.

— Ты играешь в покер?

— Иногда.

— И проигрываешь?

— Редко.

Я не выдержала и хихикнула. Он покосился на меня с чем-то похожим на удивление, будто не ожидал, что я умею издавать звуки, кроме огрызаний.

— Ну и лох, — сказала я.

— Спасибо за поддержку. — Он салютовал мне чашкой.

— Всегда пожалуйста.

Матвей отхлебнул кофе и откинулся на спинку дивана. Я исподтишка разглядывала его профиль: прямой нос, упрямый подбородок с легкой щетиной, ресницы длинные и загнутые, как у девушки с рекламы туши. Несправедливо длинные. У парней вообще не должно быть таких ресниц, это нарушение какого-то космического закона.

— А ты? — спросил он, не поворачиваясь и разглядывая редких посетителей за столиками. — Тоже проспорила?

— Деньги на сессию. Подработка на каникулах. — Я пожала плечами. — Плюс все равно никуда не лечу.

— Совсем никуда?

В его голосе не было ни жалости, ни любопытства, просто вопрос. Почему-то от этого стало легче отвечать.

— Родители в другом городе, мы с ними не особо близки. Созваниваемся на праздники, и этого хватает. Друзья все разъехались кто куда. — Я обвела рукой пространство вокруг. — Так что аэропорт в предновогодние дни — вся моя романтика.

Он повернулся ко мне. Что-то в его лице изменилось, смягчилось, будто кто-то убавил яркость прожектора на пару делений.

— На кого учишься?

— Дизайн. Графический.

Его брови чуть приподнялись.

— Серьезно?

— А что, не похоже? — Я машинально поправила выбившуюся прядь волос. — Думал, я на бариста учусь? Специально, чтобы криво завязывать фартуки?

— Не знаю. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с новым интересом. — Не думал об этом.

— Ну да, ты думал только о том, как я криво завязываю фартук.

Уголок его рта дрогнул. Опять эта почти-улыбка, которую он прятал, как контрабанду.

— Ты его реально криво завязываешь.

— Я его специально криво завязываю. — Я подалась вперед. — Чтобы тебя бесить.

— Работает.

— Отлично.

Мы снова замолчали. Но теперь молчание было другим: не натянутой струной, готовой лопнуть, а чем-то мягким, как старый плед. Как будто мы оба устали воевать и решили устроить негласное перемирие, временное, конечно, до следующего криво завязанного фартука.

Мимо прошла девочка лет пяти в розовой куртке и с рюкзаком в виде единорога. Единорог смотрел на мир пластиковыми глазами с выражением вселенской усталости. Я его понимала.

Из динамиков под потолком полилась музыка. Первые аккорды я узнала раньше, чем зазвучал голос. «Last Christmas». Я застонала и уронила голову на спинку дивана.

— Что? — спросил Матвей.

— Эта песня. — Я ткнула пальцем в потолок, туда, где прятался динамик. — Я слышу ее каждые полчаса с самого утра. Скоро начну бить посуду. Нашу посуду. Прямо об эти динамики.

Он кивнул с видом человека, который полностью разделяет мою боль.

— Соглашусь. Это музыкальный терроризм.

— Точно! — Я обрадовалась, что хоть кто-то понимает. — Ее же крутят везде. В каждом магазине, в каждом кафе, в метро из чьих-то наушников. Она преследует меня, как проклятье.

— Хотя мелодия неплохая. — Он покрутил чашку в руках. — Первые раз сто.

— А потом?

— Потом хочется найти того, кто составляет плейлист, и сделать ему что-нибудь нехорошее. С применением кофемолки.

Я рассмеялась настоящим смехом, не вежливым хихиканьем для клиентов, а таким, от которого трясутся плечи и выступают слезы. Представила себе Матвея с кофемолкой наперевес, преследующего несчастного диджея по коридорам аэропорта.

Он замер, не донеся чашку до рта.

— Что? — спросила я, вытирая уголки глаз. — У меня тушь потекла?

— Ничего. — Он моргнул, будто очнулся. — Просто ты нормально смеешься.

— А до этого ненормально?

— До этого ты не смеялась. Только огрызалась.

— Ты не давал поводов для смеха. — Я развела руками. — Сплошные придирки к фартуку и лекции о правильной подаче чашки.

— Справедливо.

Он допил кофе и поставил чашку на столик.

— Ладно, — сказала я, вставая. Колени затекли от сидения, и я чуть не споткнулась о ножку столика. — Перерыв, наверное, закончился.

— Еще пять минут. — Он сверился с часами над стойкой.

— Тогда я пойду умоюсь. Или еще что-нибудь.

Блестящий финал разговора. Пулитцеровская премия за красноречие.

Он кивнул, и я сбежала в подсобку.

Там было тихо и пахло моющим средством с лимоном. Я включила воду и долго следила, как она льется в раковину, закручиваясь воронкой у слива. Потом умылась. Вода была холодной и немного отрезвляла.

Глянула в зеркало. Волосы растрепаны, несмотря на заколки, под глазами залегли тени, хотя до конца смены еще час, а щеки пылали, как будто я пробежала марафон.

Это точно было не от горячего кофе.

Я ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не сплю. Значит, все это реально: и перемирие, и разговор, и его улыбка с ямочками, и то, как он на меня смотрел, от чего хотелось одновременно сбежать и придвинуться ближе.

Соберись, Вика. Это твой начальник. Временный, но начальник. Который утром облил тебя кофе и весь день придирался к фартуку. Который через три дня уедет в свой центральный офис и забудет о твоем существовании.

Очень мотивирующая мысль. Помогла примерно никак.

Когда я вернулась, Матвей уже стоял за стойкой, профессиональный, собранный, с фартуком, завязанным идеально ровно. Как будто нашего разговора на диванчике не было вовсе. Как будто стена выросла заново, кирпич за кирпичом.

— Очередь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я выглянула из-за его плеча. Три человека. Пока я моргала — пять. Еще секунда — семь. Откуда они все взялись? Может, в аэропорту есть какой-то генератор клиентов, который включается именно тогда, когда тебе нужна передышка?

— Иду, — сказала я, занимая свое место у кассы.

Первый клиент хотел латте с миндальным молоком. Второй — американо без кофеина, что само по себе звучало как оксюморон. Третья, женщина в норковой шубе и с выражением лица «я слишком хороша для этого мира», потребовала капучино на кокосовом молоке с корицей, но без пены, и чтобы температура была ровно шестьдесят пять градусов, не больше и не меньше.

У нас не было термометра для кофе. Матвей сделал капучино, подал его с улыбкой и сказал, что температура идеальная. Женщина отпила, кивнула и ушла, цокая каблуками по плитке.

Вечер тянулся, как жвачка на подошве. Но почему-то мне уже не хотелось, чтобы он заканчивался.

Смена закончилась в восемь.

Я стянула фартук, который за двенадцать часов успел пропитаться запахами кофе, молока и человеческого отчаяния, бросила его в корзину для грязного белья и натянула свитер, пропахший подсобкой, моющим средством и чьими-то забытыми духами.

Ноги гудели так, будто я не стояла за стойкой, а пробежала марафон в кроссовках, по гравию, в гору.

Собрала вещи, закинула сумку на плечо и вышла в зал.

Матвей стоял у стойки, склонившись над блокнотом. Ручка в его пальцах двигалась уверенно, строчка за строчкой. Наверное, отчет для начальства. Или список моих косяков за день. Или план по захвату мира с помощью идеально взбитой молочной пены.

— Пока, — сказала я, проходя мимо.

Он поднял голову. В свете гирлянды над стойкой его лицо казалось мягче, чем днем, а тени под глазами стали заметнее. Он тоже устал, поняла я. Просто не показывал.

— До завтра.

Я уже взялась за ручку двери, когда он окликнул:

— Вика.

Обернулась. Он стоял в своем фартуке, с ручкой в руке, и выглядел почти... неуверенно? Как будто слова, которые он собирался произнести, давались ему с трудом.

— Ты нормально добралась утром? После того инцидента на переходе?

Я моргнула, потом еще раз. Он что, извиняется? Этот робот в человеческой оболочке способен на что-то, кроме придирок к фартуку?

— Нормально. — Я пожала плечами. — Только куртка в кофе.

— Извини.

Сумка едва не выскользнула из моих пальцев. Я перехватила ее в последний момент, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ого.

— Что? — Он нахмурился, как будто не понимал, чему я удивляюсь.

— Ты умеешь извиняться.

— Иногда.

— Редко, наверное.

— Очень.

Мы стояли и молчали. Между нами было пять метров кофейни, три пустых столика, запах корицы от елки в углу и что-то невысказанное, повисшее в воздухе как пар над чашкой горячего кофе.

За окном, выходящим на летное поле, мигали огни очередного самолета, готовящегося к взлету. Где-то в зале аэропорта женский голос объявил посадку на рейс до Сочи. Гирлянда над стойкой мерцала красным и золотым.

— Ладно, — сказала я наконец, потому что молчание начинало становиться неловким. — До завтра. Снова не опоздаю.

— Посмотрим. — Он скептически приподнял бровь.

— Это вызов?

— Это наблюдение, основанное на сегодняшнем опыте. — Он убрал ручку за ухо, и жест вышел неожиданно мальчишеским.

— Я опоздала один раз!

— На семь минут.

— Из-за тебя! — Я ткнула в его сторону пальцем. — Ты врезался в меня на переходе!

— Я тебя не задерживал. Я тебя слегка толкнул.

— Ты облил меня кофе и заставил в таком виде спасать бабку!

— Бабку спасал я. — Он скрестил руки на груди с видом человека, излагающего неопровержимые факты. — Ты ее только держала.

— Я ее поддерживала! Морально! Это тоже считается!

Он улыбнулся. Не ухмылкой, не дерганьем уголка рта, а по-настоящему, так, что появились эти проклятые ямочки на щеках и лицо стало совершенно другим. Человеческим. Теплым.

— До завтра, Вика. Не опаздывай.

— Не буду. — Я вздернула подбородок. — Назло тебе.

— Это будет приятный сюрприз.

Я развернулась и вышла, пока не сказала что-нибудь еще более глупое. Например, что его улыбка мне нравится. Или что я хочу увидеть ее еще раз. Или что-нибудь совсем уж катастрофическое.

Двери аэропорта разъехались передо мной, выпуская в декабрьскую ночь.

На улице было холодно, темно и пахло снегом, тем особенным запахом, который появляется перед метелью: свежий, колючий, с привкусом металла. Аэропорт светился огнями за моей спиной, как гигантский ночник. Где-то справа взлетал самолет: сначала рев двигателей, от которого заложило уши, потом мигающие огни, поднимающиеся в черное небо, потом тишина.

Я постояла минуту, провожая самолет. Интересно, куда он летит. В теплые страны, наверное. К пальмам и морю. Туда, где не нужно вставать в шесть тридцать и терпеть придирки от красивых засранцев с ямочками на щеках.

Достала телефон. Экран высветил три пропущенных от мамы и одно сообщение: «Как первый день?»

Набрала ответ, стоя на морозе и чувствуя, как пальцы немеют даже в перчатках: «Выжила. Босс — сложный человек. Но интересно».

Перечитала. Удалила «интересно». Подумала. Написала снова. Отправила.

Мама ответила через минуту, как будто сидела с телефоном в руках и ждала: «Сложные люди — это хорошо. С ними не скучно».

Я улыбнулась, пряча телефон в карман. Мама иногда говорила странные вещи, но иногда попадала в точку с пугающей четкостью.

В метро было почти пусто. Час пик давно прошел, и в вагоне сидели только несколько человек: мужчина с газетой, девушка в наушниках, бабушка с авоськой, из которой торчал багет. Почему багет в метро в десять вечера? Жизнь полна загадок.

Я села у окна и прислонилась виском к холодному стеклу. Оно подрагивало в такт движению поезда, и вибрация отдавалась где-то в затылке, убаюкивая.

Закрыла глаза.

Первый день пережит.

Он оказался не таким ужасным, как я боялась. Да, Матвей — зануда, придира, контрол-фрик, помешанный на идеально завязанных фартуках и правильной подаче чашек. Но он не злой. Это важно. Злых людей я чувствую за километр и держусь от них подальше. А он просто требовательный. К другим и, наверное, к себе тоже. Может, даже к себе в первую очередь.

И он защитил меня от того пьяного придурка. Встал рядом и говорил своим спокойным голосом, пока тот не заткнулся. Это тоже важно. Это говорит о человеке больше, чем тысяча придирок к фартуку.

И эти ямочки...

Я открыла глаза, злясь на саму себя. Хватит думать о ямочках. Он начальник, временный, но начальник. Через три дня я забуду о нем. Ну, может, не сразу. Может, через неделю. Или две. Но точно забуду.

За окном мелькали огни станций: желтые, белые, снова желтые. Поезд нырял в тоннели и выныривал, и каждая станция была похожа на предыдущую, и от этого однообразия веки тяжелели.

Завтра второй день. Потом третий. Потом новогодняя ночь, когда будет «намного хуже», если верить Матвею.

Три смены. Можно выжить. Можно даже... нет, стоп. Никакого «даже». Просто выжить. Заработать денег на сессию. И забыть о ямочках на щеках.

Я вышла на своей станции, чуть не пропустив ее спросонья. Дошла до дома на автопилоте, не замечая ни улиц, ни прохожих, ни холода. Поднялась на третий этаж, ввалилась в квартиру. Скинула куртку прямо на пол. Кроссовки полетели в угол. Сумка упала где-то по дороге к кровати.

Я рухнула на покрывало, не раздеваясь, и уснула раньше, чем голова коснулась подушки.

Снилась какая-то ерунда: бабка с красным помпоном на шапке протягивала мне чашку кофе и говорила что-то про три желания. А потом чашка превращалась в Матвея, и он улыбался своей улыбкой с ямочками, и пахло почему-то корицей и ландышами одновременно.

Бред, конечно. Но приятный бред.