Желание зверя

Ноги дрожали так, что я еле спустилась по железным ступенькам, впиваясь в поручни. В лаборатории горели приглушенные лампы — им всегда было плевать на подопытного, что он не спит из-за света… Столы идеально прибраны, запах антисептиков въелся в кожу и заменил воздух.

Здесь, под землей, оскверненной дикими издевательствами над живым существом, сложно поверить, что всего в нескольких метрах над головой находится невероятной красоты ледяной мир вечной мерзлоты. Мир, в котором это прекрасное создание было королем…

Я приблизилась к клетке, и белый медведь поднял морду. Несмотря на то, что измучен, он все равно оставался невероятно опасным. Оборотень, редчайший экземпляр… Последний.

— Привет, — присела я у клетки. — Принесла тебе еды. Поешь, а?

Я уговаривала его уже третий день, но он только смотрел на меня темным взглядом… и молчал.

— Слушай, я последний раз прихожу, наверное, — несла я чушь. Голос охрип, зубы стучали от страха…

Но не этого зверя я боялась. Я была в ужасе от того дерьма, что пришлось лицезреть последнюю неделю. Сказка, которую предвкушала, обернулась кошмаром.

Я приехала на северную исследовательскую базу, которую основал отец, чтобы изучать ее жизнь… а попала на живодерню. Но самое жуткое то, что люди, которых знала столько лет и считала обычными, оказались моральными уродами. В том числе и тот, за кого собиралась замуж…

— Эй, — шмыгнула я носом, — ну возьми…

И я положила кусок ветчины на границу решетки. Мои моральные силы были на исходе. Я не могла жить с тем, в чем пришлось участвовать, и не могла понять, как живут другие. Как они вообще спят ночами, зная, чем занимаются тут же — несколькими этажами ниже?!

Медведь тихо, но величественно зарычал, выражая презрение ко мне и всем, кто его окружал. А я прикрыла глаза…

Когда впервые увидела его в клетке, потеряла дар речи и проревела всю первую ночь, вспоминая взгляд оборотня — гордый и несломленный…

Он убил пятерых за то время, что его тут изучали. Один зазевался, прямо как я сейчас. Но на меня зверь не кидался. Он на меня смотрел. Ни на кого больше — его взгляд всегда был поверх людей. А мне смотрел в глаза. И все это замечали. Поэтому я старалась не появляться в лаборатории лишний раз, но ноги все равно несли меня сюда при первой же возможности.

— Как мне тебя вытащить? — всхлипнула я.

Я таскалась к нему каждую ночь в пересменку. Заметила, что охранники мешкали примерно час между уходом одного и выходом другого. И в этот час я прокрадывалась в лабораторию.

База была в стадии запуска, видеонаблюдение не работало — из-за аномальных температур не выдерживало жизнеобеспечение, и все силы бросали на проблемы поважнее, экономя ресурсы. Никто не думал, что на базе найдутся идиоты вроде меня, которые полезут к медведю в клетку.

Сегодня мы поругались с отцом вдрызг. Я сказала, что ноги моей не будет тут и что не смогу считать отцом человека, в мире которого так просто льется кровь живых существ. Он орал, что я хреновый патриот и не умею расставлять приоритеты. Что северная зона — единственная, на которую не претендуют оборотни в нашем мире, а ископаемых тут гораздо больше, чем на территориях, на которых мы с ними конкурируем. Мол, нужно думать о будущем. Оборотни, которые тут изредка встречаются — одиночки, и удержать за собой этот край они не могут. Но все секреты — в них: они знают этот мир, знают, как тут выжить…

…Но никогда не скажут.

— Эй, — прошептала я, глядя в черные глаза зверя, — как тебя зовут?

Его пытались заставить обернуться. Но ничего не выходило. Зверь мучился, но не поддавался.

— Прости… — И я заплакала, зажмурившись.

Чувство собственной беспомощности и бессилия разъедало изнутри кислотой. Я не знала, как буду жить после этого дальше. Все, чему меня учили, имело совершенно не прикладной характер, потому что прикладывать его к кровавым отпечаткам на снегу я не буду.

Зверь вдруг судорожно вздохнул, и я открыла глаза, напарываясь на его взгляд — завораживающий и темный. И я даже не сразу поняла, что он меняется — так это выглядело жутко. Хотелось бежать, но ноги приросли к полу. Когда звякнули цепи и на горле сомкнулись стальные пальцы, я только дернулась, но бесполезно. Все, что могла — вцепиться в прутья клетки, но это мне никак не поможет.

Передо мной сидел мужчина. На лице его читалось столько злости и ненависти, что не оставалось сомнений — он меня прикончит. Его взгляд будто выжигал воздух, и я открыла рот, пытаясь не задохнуться.

— Открывай клетку, — прорычал он натурально, едва складывая слова. При этом сжал пальцы немного сильнее, и я выпустила прутья и обхватила его запястье. — Клетку!

И он тряхнул меня так, что в глазах потемнело. Я вскинула руки к замку и забегала пальцами по кнопкам. То, что я подсмотрела код однажды, неожиданно отсрочило смерть… Замок щелкнул, но зверь не отпустил — так и поднялся со мной. Только вдруг опустил взгляд, а я уставилась на него…

— Пожалуйста… Я не хотела, чтобы так…

Мысли путались, язык заплетался. А он продолжал смотреть на что-то под ногами, и только тут до меня дошло — кусок ветчины, что я ему принесла.

Когда он поднял на меня глаза, сердце пропустило удар. А он медленно потянул меня к себе за шею… Я встала босыми ногами на носочки и снова схватилась за его запястье, не в силах даже моргнуть.

У него оказалась необычная внешность — никогда не видела таких людей. Черные брови, такие же волосы и очень светлая кожа. Но самое невероятное — глаза. Черные радужки сливались со зрачками, а сама форма глаз была очень непривычной — вытянутой к виску, как у совсем забытого людского племени, жившего в этих краях в давние времена. Дьявольские инженеры прошлого соединили когда-то в этом существе два исчезнувших вида… И теперь и он остался последним.

Когда он протянул ко мне другую руку, я не выдержала и зажмурилась. Сердце заскакало в груди и загрохотало в висках так, что, казалось, разбудит всех на базе. Только по ушам вдруг мягко спружинило его тихим «ш-ш-ш». Я ошалело осознала, что он ведет носом по шее, а кончики моих пальцев барабанят дрожью в его голую грудь. Когда кожу вдруг ошпарило укусом, я взвизгнула и забилась в его руках, распахнув глаза.

Его взгляд поменялся. Он смотрел на меня так странно, будто теперь я покрылась шерстью и отрастила зубы. Но долго рассматривать в его планы не входило, и он дернул молнию моего комбеза, оголяя грудь. Влажную кожу противно лизнуло холодом. Два шага — и я оказалась задницей на ближайшем металлическом столе. Крик застрял в горле, а зверь дернул комбез с плеч, оставляя меня наполовину голой, и прижал к себе, впиваясь пальцами в волосы и вынуждая подставить ему шею.

В мыслях мелькнуло — может, он кровь пьет? Потерял много сил от голода и издевательств и теперь… Солнечное сплетение лизнуло жаром, и я сжала ноги на его бедрах, еле осознавая… что он покрывает шею мелкими укусами… которые были больше похожи на поцелуи, чем на попытку порвать мне горло. По коже прошлась волна мурашек, и я взмокла, будто меня лихорадило. Но с губ не срывалось ни звука протеста — что такое обменять жизнь на… что? Что он делал?..

А что делала я? Я просто замерла и зажмурилась, когда он приподнял, перехватив поперек ребер, содрал комбез и бросил его к ногам. Между нами не осталось никаких преград, кроме моих трусов, да и те сдались от одного его рывка. Его кожа теперь казалась горячей, а меня уже не на шутку трясло, и я не находила в себе сил сопротивляться его рукам… Он казался единственным, кто может согреть этой бесконечной холодной ночью. В голове мешались недавние воспоминания — клетка, холодное железо, взгляд… Сознание пыталось взять верх, вернуть меня в реальность… Но тело плавилось в неожиданно чутких горячих руках, и я все больше погружалась в какое-то забытье.

Может, он убил меня, и это все — трюки мозга?

Но тело утверждало обратное — все было слишком реально. Его ладонь на груди, мой стон на его болезненное сжатие и воспаленный жар на губах от его губ. Я лишь немного пришла в себя, когда его руки исчезли и легли на бедра. Пальцы мужчины больно впились в кожу, и он рванул меня к краю стола, но эта боль была ничем по сравнению с тем, когда низ живота опалило будто ожогом, и по телу покатился едва переносимый болезненный спазм. Я задохнулась, раскрыв глаза, и сипло вскрикнула, но зверь не дал передышек — прижал мои бедра к своим и ворвался в меня полностью…

Наши взгляды встретились, когда я вцепилась в его плечи, пытаясь себя спасти и оттолкнуть его, но на этом силы и кончились. Зверь болезненно хмурился, сцепив зубы, и мне подумалось, что, может, не он виноват… что все так… и кто-то должен был расплатиться…

Но в следующий вдох он притянул мое лицо к своему и нежно коснулся губ своими… И в эту короткую передышку стихло все — боль, страх, отчаяние… Когда он снова качнул меня на себе, по телу покатилось тепло, а из глаз выступили слезы. Я сжала пальцы на его плечах и прикрыла глаза, погружаясь в это чувственное спасение. С губ сорвался первый робкий стон, между ног, казалось, все натянутым до предела, но больно больше не было. Стоило расслабленно упасть в его руки, он сильнее сжал пальцы на бедрах и задвигался быстрее, не щадя меня больше. Я выгибалась, сжималась внутри, и зверь рычал все ярче… Мы будто боролись друг с другом и каждую секунду сдавались с моим стоном и его рычанием. Никогда еще меня не размазывало так от противоречий — страха и желания. Это место казалось мне самым жутким, в котором можно оказаться, и, в то же время, самым желанным. Нерациональное чувство защищенности наполнило до краев, и я сама сжала ноги на бедрах мужчины.

Но он вдруг толкнул меня на холодный стол спиной, выдирая из тепла, и с силой задвигался, причиняя боль снова. Я всхлипнула и выгнулась, дурея от холода железа и силы зверя. Хотелось, чтобы все скорее кончилось… И он, кажется, разделял мое желание. От нового витка боли я дернулась, вскрикнув, но он только сжал пальцы на бедрах, оставляя на коже горящие следы и дрожь от рычания, которая, казалось, сбила все мои жизненные ритмы. Сердце дергалось в груди через раз, легкие все не удавалось расправить, а низ живота горел от непонятного напряжения.

Когда где-то далеко что-то грохнуло, зверь вскинулся… Выпустил и заревел так, что я думала, все стекло в лаборатории рассыплется. Когда разлепила глаза, человека и след простыл — передо мной снова стоял медведь, загораживая собой проход. На мельтешение фонариков в коридоре он снова угрожающе зарычал и бросился на людей. А я сползла со стола и, кое-как нащупав трясущимися руками комбез, едва успела втиснуться в него, когда в лабораторию ворвался отец.

— Лали! — Его крик резанул по ушам, и только тут я услышала звон. Кровь возвращалась к голове нехотя, а желудок скручивало от дурноты. — Квинс, врача сюда!

— Не надо мне врача, — прохрипела, натягивая ворот комбеза на шею. — Он ничего мне не сделал.

— Ты в своем уме?! — И отец попытался дотронуться до меня, но я отскочила от него, как ошпаренная.

— Не трогай меня! — вскричала.

— Лали!

— Хватит с меня! Я хочу вернуться домой!

— Что с тобой сделал медведь?

— Ничего он не сделал — отлетела просто от него и ударилась боком, — красноречиво зажала рукой правое подреберье. — С ушибом я и сама справлюсь, а видеть все это не могу.

— У тебя, может, сотрясение, — упрямо не пропускал меня он.

— Нет у меня сотрясения. Я — врач. Пропусти!

— Сэр, оборотень сбежал, — вдруг раздалось в коридоре, и в лабораторию вбежал начальник службы безопасности. Я не знала их по имени, а тех, кого знала, старалась забыть. Этот, как и все остальные, принимал происходящее как должное. От новости у меня едва не подкосились ноги.

— Как?! — взревел отец.

— Он стал биться в люк, и если бы выбил — нам бы всем тут пришлось туго, — спокойно докладывал мужчина. — Я принял решение открыть двери.

— Ты уволен! — рявкнул отец.

Я только презрительно усмехнулась. Внутри все закручивалось в комок, и он стремительно тяжелел, утягивая к земле. Я развернулась и направилась к себе в комнату под вой сирен и аварийное освещение. К счастью, никто больше не настаивал на моем осмотре. Я доползла до двери и, захлопнув ее за собой, провернула ключ. По ногам текла липкая струя, пачкая кожу и ткань, но остервенело сдирать с себя последствия не тянуло. Я думала — разрыдаюсь, но внутри все только покрывалось коркой льда.

Зверь не виноват. Что с ним сделали и чем кололи — хороший вопрос. Он был явно не в себе и избавлялся от боли как мог. Повезло, что не убил…

Повезло…

И вот тут по щекам все же покатились слезы. Нет, я не считала, что обязана расплачиваться за всех. Но мой мир все равно был разбит вдребезги. Я вспоминала гордость за отца, прорвавшегося на далекий север и получившего финансирование на разработки. Мне так хотелось стоять рядом с ним на этом пути, а теперь — бежать без оглядки и никогда больше не видеть этот край, эту базу… и взгляд этого зверя.

Стоило прикрыть глаза под струями едва теплой воды, и я снова видела, как он смотрит на меня. Его взгляд продирал до внутренностей. Он будто остался внутри и продолжал там выжигать все. И тем страшнее казались трезвые расчетливые рассуждения, всплывавшие в голове. Что нужно будет сходить к женскому врачу… А еще, скорее всего, понадобится психотерапия… И много-много решений по поводу будущего, в котором больше не будет ни отца, ни его планов на мою жизнь.

— Лали! — раздался стук в двери, когда я выползла из душа. — Лали, открой!

Я медленно втянула воздух и прошла к двери. Щелчок замка больно прошелся по подушечкам пальцев, и вдруг вспомнилось недавнее ощущение кожи зверя под ними…

— Ты как? Твой отец рассказал, что на тебя медведь напал…

Я медленно моргнула, наводя резкость на лице Пола. Каким же он стал чужим за какие-то часы. Жизнь разделило на «до» и «после». Еще утром я смотрела на спящего мужчину, за которого собиралась замуж, и думала, что не чувствую к нему больше ничего. Я восхищалась Полом не меньше, чем отцом. Но теперь все поменялось. Теперь я видела беспринципную тварь и, наконец, признала свое поражение по всем фронтам. Молодой ученый и сын выдающегося исследователя казался мне достаточно логичной парой — меня устраивала упаковка. Но нутро оказалось дерьмовым.

— Он на меня не нападал, — холодно выдохнула я. — Просто пробежал мимо, а я упала…

— Дай осмотрю тебя, — принялся привычно командовать Пол.

— Нет.

— Ляг, я сказал, — сдвинул брови он.

А я смотрела на него, продолжая погружаться в собственное озарение. Как же в этом мире все становится на свои места — слетает вся мишура, оставляя только суть.

— Нет.

— Ты чего добиваешься?

— Чтобы ты забыл, что мы были вместе.

— Тебя головой приложило? — удивился он.

Я только презрительно усмехнулась.

— Уходи.

— Что?

— Что слышал. Между нами — все.

— Лали… тебе повернуло голову на всем произошедшем, но это не повод…

— Уйди, Пол.

Он еще на некоторое время задержался на мне взглядом, потом развернулся и вышел. А я снова щелкнула замком и поползла в постель.

Я обязательно все это забуду… И начну заново.

Обязательно…

Только у жизни были свои планы…

***

— Мисс Спенсер, присядьте, — вошла в кабинет мой доктор. Я же стояла у окна, не в силах пошевелиться. Ее тон не понравился. А я все не могла допустить мысли, что…

— Я беременна?

Она задержалась на мне взглядом.

— Да. Из вашего рассказа выходит, что срок около четырех недель.

Ноги подкосились, и я кое-как добралась до кресла, чтобы не растечься по полу. Перед глазами будто все померкло, остался только темный взгляд, что не давал покоя.

Месяц прошел, но каждую ночь я возвращалась к нему. Смотрела в глаза, жалась к теплу, плакала на его плече от тупой боли и тоски не пойми о чем… Зато теперь стало понятно. Моя задержка — не ответ организма на стрессы и перелеты.

— Давайте принимать решение, — вернула меня в реальность доктор, и я медленно подняла на нее взгляд. — Вижу, что легким оно не будет. Беременность нежеланная?

Я медленно моргнула, не в силах протолкнуть ком в горле. Ее тон не понравился.

— Я только хотела бы знать, что все конфиденциально. — Голос охрип.

— Это главный принцип работы клиники, — уверила она меня.

— Я вам позже позвоню, — поднялась как во сне и вышла в коридор.

Как нашла двери в туалет — сама не знаю. Почему я не допустила такой исход и не пошла в другую клинику?! Если отец узнает…

Я сползла до пола и подтянула колени к груди.

***

Отец вернулся две недели спустя. Все, что меня интересовало — чтобы не нашли медведя. Они и не нашли. Молодец, умный зверь — не попался людям снова. А вот я в ловушке…

Я опустила дрожащие ладони на плоский живот. Как? Как так вышло? Один раз… такой страшный… и ребенок? Стоило только вспомнить, что это будет за ребенок, и меня начинало трясти. Мать до сих пор планирует пышную свадьбу, а у меня просто не осталось моральных сил объяснять ей, что никакой свадьбы не будет.

После возвращения я месяц просидела в тишине загородного дома, пытаясь забыть все, что произошло, и продолжить жить. Но оказалось, что жизнь безнадежно увязла в страшном кошмаре. Я будто попала из теплого течения в бурную горную реку… Думала, перемололо, но уже отпустило, и осталось только плыть дальше. А оказалось, что меня несет к обрыву…

Я кое-как собралась с силами и вышла из больницы. Но чем дальше уносили ноги, тем больше понимала — я не вернусь и не решусь прервать беременность. Пусть это будет мое самое идиотское решение, но я не смогу убить ребенка. Никакой психолог меня не отговорит от этого.

А дальше мысли взорвались и разнесли все надежды и планы. Пока никто не знал, что вся моя жизнь уничтожена до самого основания. Но начиналась другая… в которой мне предстояло выжить.

И родить ребенка от последнего в своем роде оборотня…

Дождь шел с самого утра. Я, как и всю последнюю неделю, сидела в машине у ворот перед жилым комплексом в центре Смиртона. Жизнь встала на паузу. А я гипнотизировала ворота, ожидая машину с номерами Аджуна.

Все, что мне далось узнать благодаря моим скромным связям — это что есть некая Виктория Арджиева, которая работала раньше в департаменте исследований и разработок, но потом вышла замуж за Рэма Арджиева и уехала в Аджун — резервацию оборотней за стеной.

И она была единственной, кто, как я ожидала, может мне помочь и… понять. Я пересмотрела все новости за эту неделю о ней и Рэме, перечитала прессу… Они растили двоих детей — старшего мальчика и младшую девочку. Виктория продолжала заниматься исследованиями, но уже на территории Аджуна. А я все ждала ее приезда, чтобы попросить о помощи.

Я потянулась за термосом и принялась откручивать крышку. Было холодно. Я мерзла везде. Внутри меня будто льдом напичкали, и он не только не таял, но и морозил внутренности. Понятно, что это последствия. Но я будто захлебывалась, не в силах с кем-то разделить это все. Мать ходила вокруг кругами, настаивала на том, чтобы я встретилась с Полом, терзала отца открыть ей правду о том, что случилось на базе. Но он молчал. Потому что не знает. А я не скажу, потому что она не поможет.

После новости о беременности я настояла снять квартиру в центре, наврала, что мне ближе к университету, удобнее готовиться к защите диссертации. Но вся эта ложь оседала тяжелым камнем на сердце. Я чувствовала, как становлюсь чужой в этом городе. Наверное, мне нужна была помощь. Но какому психологу расскажешь, что я беременна от оборотня? Я никому не верила.

Когда на улице вдруг раздался щелчок, я вскинулась, разлив чай на руку, и замерла, тяжело дыша. Перед медленно открывавшимися воротами стоял черный джип. Номер был не местный! И я рванулась из салона под дождь, даже не закрыв двери.

Мне нужно было успеть, пока джип не въехал внутрь. Настигнув машину, я забарабанила сначала по кузову, а потом и по затемненному стеклу. Джип неодобрительно замер. Боковое стекло водителя медленно опустилось, и на меня устремился тяжелый суровый взгляд Рэма Арджиева — я запомнила его из многочисленных фотоматериалов в сети. Но не готова была испытать на себе лично.

— Что вам нужно? — жестко потребовал он.

— Простите, пожалуйста, — сбивчиво затараторила я, — мне очень нужна Вика… Мне нужна помощь… Ее помощь…

— Кто вы? — повторил он с нажимом.

— Лали Спенсер, я дочь Грегори Спенсера, мы были вместе на северной исследовательской базе. И я… Они держали там белого медведя-оборотня в лаборатории…

На этом мои моральные силы кончились, и я обняла себя руками. Из глаз покатились слезы, но под дождем их вряд ли было видно.

Рэм сузил глаза, но тут щелкнула задняя дверь:

— Садитесь, — послышался женский голос.

— Машину свою закройте, — добавил Рэм.

— Спасибо! — Я кинулась обратно, подхватила сумку и захлопнула дверцу.

Вика ждала, придерживая свою, потом отсела к противоположному окну. На ее руках спала маленькая девочка.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась я.

— Привет, — улыбнулась она ободряюще.

Машина въехала на территорию комплекса и плавно покатилась к ближайшему дому, а я скосила глаза на ребенка:

— Она такая чудесная, — просипела я и прикрыла глаза.

Стало дико стыдно перед ними. Ворвалась к ним в машину, несу чушь… Но только теперь я понимала, что в полном отчаянии.

— Лали, постарайтесь успокоиться, — тихо заговорила Вика. — Все хорошо. Мы вас в обиду не дадим.

С моих губ сорвался нервный смешок, и я снова заплакала, прикрыв лицо ладонью:

— Простите…

Мы поднялись в квартиру, где Рэм забрал девочку и ушел наверх, а Вика позвала меня в кухню:

— Чай будете?

— Да, — кивнула.

— Сейчас принесу полотенце. Садитесь.

Меня удивило, что Рэм вдруг оставил жену с незнакомкой. А вдруг я больная на всю голову?

Я проследила за Викой, запоздало думая, что она — мое недостижимое, но такое манящее будущее сейчас. Красивая, уверенная в себе, несмотря на крутой поворот в жизни. Как бы в прессе не старались, все равно было понятно, что отношения с Арджиевым не были для нее подарком небес.

— Нам сказали, что твоя машина стоит недалеко от ворот каждый день, — вернулась Вика с полотенцем. — Так случилось, что мы знаем о тебе уже многое.

Наши взгляды встретились, когда она протянула мне полотенце.

— Понимаю, — кивнула я. — Видимо, ничего криминального вы не узнали.

— Вы — большая умница, Лали. Я восхищена вашими достижениями. Вам всего двадцать один, а вы уже доктор наук…

Я обняла чашку закоченевшими пальцами, чувствуя, что даже не знаю, с чего начать просить помощи. И выпалила главное:

— Я беременна от последнего в своем виде оборотня.

Вика медленно опустилась на стул напротив, пристально глядя мне в лицо, а я уже не могла остановиться. Впервые меня мог кто-то не просто выслушать, но и понять. Я рассказала Вике все: как ждала этой поездки, как восхищалась людьми, покорившими суровую природу… и как возненавидела потом каждого, причастного к издевательствам. Рассказать про ту ночь оказалось сложнее всего…

— …Я не хочу делать аборт, — тихо выдохнула после сбивчивого рассказа. — Не знаю почему. Не могу просто… Я стану причастной к этому, если убью ребенка. Не смогу потом жить…

Вика была потрясена тем, что услышала. Смотрела на меня большими глазами, не шевелясь. И тогда я решила, что ей будет проще, узнав, чего хочу от нее:

— …Я бы хотела, чтобы никто не узнал. Думала, может, возможно укрыться в Аджуне, родить ребенка… получить помощь, если она вдруг понадобится, потому что я ничего не знаю о том, что меня может ждать… Чтобы с ребенком ничего не случилось…

Вика прикрыла глаза, выпрямляясь:

— Конечно, Лали. Мы сделаем все, чтобы ты и ребенок были в порядке. Как вариант, я могу подготовить тебе приглашение на работу в нашем центре.

Чашка затряслась у меня в руках. Я кое-как протолкнула ком в горле:

— Прости… Спасибо большое!

— Все будет хорошо, — встала она и подсела ближе, заглядывая в глаза. — Этот оборотень не виноват…

— Я и не виню его, — мотнула головой.

— Я понимаю, но, может, тебе будет легче знать, что он тебя выбрал. Не специально, но иногда так происходит…

Она вглядывалась в мое лицо, пытаясь, наверное, понять, слышу я ее вообще или нет.

— Что именно происходит? — шмыгнула я носом.

— Выбор. Он не смог ему сопротивляться. — Вика помолчала, хмурясь. — Вообще, сложно представить его состояние. Плюс — неизвестно, какие препараты на нем испытывали и как пытались обратить… Поэтому твое решение оставить ребенка было бы важно и для него. Если бы возможно было его найти…

— Думаешь, он мог вообще не выжить?

Эта мысль сжала сердце, будто лед добрался до него в эту минуту. Я не думала, что оборотень мог не выжить. Радовалась, что отцу и его живодерам не удалось его выловить снова. Но, может, именно потому, что он погиб?..

— Никто не знает, Лали, — качнула она головой. Потом медленно вздохнула: — У нас в семье есть подобный пострадавший. У него амнезия. Не помнит ничего из прошлого, но сейчас чувствует себя хорошо. Еще одного восстанавливаем в реабилитационном центре. Кстати, с недавних пор нас спонсирует Смиртон…

Я удивленно вздернула брови.

— …Да. Президент Джонсон очень негативно относится к таким опытам. Очень странно, что тебе вообще позволили увидеть пленного оборотня. За такие эксперименты можно получить тюремное заключение.

— Ничего странного, — прозвучало суровое, и я обернулась к Рэму, вошедшему в гостиную. — У ворот уже стоит мистер Спенсер собственной персоной.

Я медленно поднялась, леденея от ужаса, а Рэм спокойно прошел к кофеварке.

— Он следил за мной, — выдохнула я.

— Варианта два, — продолжал Рэм вроде бы холодно, доставая чашку, но в каждом движении читалась хорошо скрываемая ярость. Он слышал мой рассказ. А я и подумать не могла, что история может вызвать такой диссонанс нашего и иного мира. — Либо мы смягчаем и говорим, что ты просто хочешь в Аджун на работу в наш центр — это было бы логично после пережитого. И тогда до тебя не доберутся, и ты точно сможешь дать показания спокойно. Вариант два — мы защищаем тебя жестче, подключаем президента…

— Отца могут посадить?.. — испуганно пролепетала я.

— Могут, — он устремил на меня режущий взгляд. — То, что ты рассказала тут — тяжелое преступление на государственном уровне. Тем более, если речь шла о последнем в своем роде оборотне. Это нельзя скрывать…

Мне будто в спину кол вогнали. Я замерла, хватая ртом воздух, а Рэм ждал.

— Давай дадим Лали время, — вступилась Вика. — На нее столько всего свалилось… Свидетельствовать против отца — не самое простое решение, Рэм.

Я бы сказала, что вряд ли вообще смогу это сделать. Подняться стоило сил:

— Я пока не уверена, что готова заплатить такую цену за вашу помощь…

— Никакой цены нет, — жестко отбрил Рэм. — Но да, я бы хотел, чтобы подобное перестало происходить регулярно с представителями моего народа…

— Ей вредно нервничать, Рэм, — повысила голос Вика. — Лали, не надо. Никто от тебя не будет требовать подобных решений…

— Дело могут начать не с нашей стороны, — давил Рэм. — И тогда она станет соучастницей.

— Рэм, пожалуйста, давай возьмем паузу, — упорно возражала Вика. — Лали надо подумать, успокоиться. Может, ты не помнишь, но менять жизнь полностью непросто…

Они обменялись долгими взглядами, и Рэм, могло показаться, сдался:

— Хорошо, — перевел на меня взгляд. — Попробуем решить без твоего вмешательства. Если согласишься…

— Что вы имеете в виду?

— Устроим проверку на базе, найдем доказательства содержания оборотней. И накажем. Но без твоего участия.

— Рэм, — взмолилась Вика. — Время…

Он отвернулся к кофеварке, уперся кулаками в стол и замолчал. Вика вздохнула, переводя дух, и продолжила спокойно:

— Скажи отцу, что просто хочешь работать в Аджуне. И что мы согласны тебя пригласить консультирующим врачом. Рэм прав, сейчас это будет выглядеть естественно. А мы тебе поможем. Обещаю.

Я видела в ее глазах, что моя история задела ее совсем иначе, чем Рэма.

— Спасибо.

— Дай мне знать, — и Вика направилась к дивану в гостиной, на котором оставила сумку. Вскоре она вернулась с визиткой. — Звони в любое время.

Я считала код на карточке, и аппарат сохранил контакт.

— Ты сейчас нормально себя чувствуешь? — спросила она уже у дверей.

— Ничего необычного. Анализы пока в норме, никаких отклонений, — доложила я.

— Все будет хорошо, — вдруг взяла она меня за руку. — Как правило, у выбранных женщин беременность проходит без осложнений.

— Спасибо, — я сжала быстро ее ладонь и вышла из квартиры.

Но одну меня не оставили. Возле лифта догнал Рэм:

— Я провожу.

Я сжалась в комок, но промолчала. Через холл мы прошли вместе.

— Вы меня осуждаете за молчание… — глянула на него, когда он открыл передо мной двери.

— Нет. Я осуждаю виновных. С вами или без вас я все равно их накажу.

Отец стоял возле дверей, сдерживаемый охраной.

— Лали! — нахмурился он, когда мы спустились по ступеням.

— Что ты тут делаешь? — замерла я на нижней.

— А ты?

— Можно вас на пару слов? — потребовал к себе внимания Рэм.

— Кто вы?

— Уверен, вы вспомните.

— Что Лали делала у вас?

— Она хочет работать в Аджуне. А я хотел бы попросить вас не препятствовать.

— Да кто вы такой? — сузил глаза отец.

— Завтра я заеду за Лали в восемь утра, — не придавал значения вопросам Рэм. — У нее собеседование. Прошу не задерживать.

И он развернулся и зашагал по ступеням к двери.

— Лали, какого черта ты тут делаешь?! — посмотрел на меня отец.

А я молча смотрела на него. Не видела его почти этот месяц. А показалось — год прошел. И так захотелось все забыть, выслушать его, поверить объяснениям… Но перед глазами снова встал взгляд оборотня в клетке.

— Тот белый медведь… он умер, да? — Голос прозвучал глухо и безжизненно.

Отец прикрыл глаза, качая головой.

— Я не знаю.

Черты его лица заострились, взгляд налился злостью и неодобрением, и меня отрезвило:

— Я не хочу больше иметь с тобой дел. Завтра я уезжаю в Аджун.

— Лали…

— Я хочу хоть как-то смириться с тем, что ты сделал! — вскричала. — Хочу помочь им, чем смогу!

— Лали, они звери! — привычно завелся он. — Ты не видела того, что видел я! Это здесь они носят костюмы и оперируют своими правами, за пределами стены им дела нет до твоих прав! Север — дикий край! Кровь людей там не льется рекой лишь потому, что застывает на лету! Я никогда не прощу этим животным смертей своих людей — ученых, врачей!.. Мы предложили им мир, но они перегрызли горло всем, кто пытался миром войти на их территорию!

— Может, не надо было идти на их территорию?!

— Как бы тебе ни хотелось, между нами всегда будет война! Либо они, либо мы! Другого не дано. И они это знают!

— Хватит! — я сделала шаг назад и направилась к воротам.

— Лали! — отец не отставал.

— Я не хочу, чтобы это все было моим миром!

— Ты жила за стеной в тепле, как за пазухой! Стоило высунуть нос за пределы, и тебя сломало!

— Да, сломало! — закричала я. — И не я в этом виновата! Ты должен был рассказать! Спросить! Объяснить мне все!

— Я не мог!

— Почему? — сыграла я в дуру.

— А тебе этот не объяснил? — кивнул он зло в сторону дома, из которого я только что вышла.

— Он лишь был любезен пустить совершенно незнакомого человека в свой город. Странно для зверя, правда?

— И что взамен? — не отставал отец.

— Мое время, знания… У них не хватает врачей, а моих достижений более чем достаточно, чтобы получить шанс на работу.

— Не надо губить свою жизнь из-за всего этого, — перебил отец. — Возвращайся к Полу, он себе места не находит.

— Посмотрим, — и я зашагала к машине.

Пусть мой мир рушился, все уже не казалось таким безнадежным. Руки еще дрожали на руле, когда я выворачивала на дорогу, но жалеть себя больше не хотелось. Думать о том, чтобы наказать отца за то, что сделал, было больно. Но не мне решать. Пусть решает Рэм. Я не готова принимать в этом участие. Наверное, отец был в этом уверен, раз показал мне все до самого нутра. И был прав — я ему не угроза.

А дома ждал сюрприз. Стоило сунуться в гостиную, меня окатило маминой надеждой, которая звенела в каждой букве ее возгласа:

— Лали, милая! Смотри, кто приехал! — поднялась она с дивана.

А я замерла, уставившись на Пола. Он медленно встал, глядя на меня с осуждением. Зря мама надеялась на перемирие.

— Миссис Спенсер, можно поговорить с вашей дочерью? — обратился он к матери, не спуская с меня недовольного взгляда.

— Конечно, — всплеснула она руками. — Поговорите, и жду вас к обеду.

Я направилась к лестнице, не дожидаясь Пола. Он догнал меня у входа в спальню.

— Ты не вернулась в нашу квартиру… — замер на входе. — Не отвечаешь на звонки. Что происходит?

Я прошла к кровати, опустила сумку на покрывало и обессилено уселась рядом. У него заняло месяц, чтобы понять, что что-то происходит, и прийти ко мне разговаривать.

— Я не могу со всем этим справиться одна.

— Я хочу помочь, — медленно направился он ко мне.

А я смотрела на него и испытывала только одно желание — чтобы ушел. И что я в нем нашла? Или как же меня надломило, что прежние привязанности потеряли всякий смысл?

— Отец сказал, что ненавидит оборотней… — проследила, как он опустился на корточки передо мной. — А у тебя какое оправдание?

— Почему я должен оправдываться? — сузил глаза на моем лице.

Он пришел не проситься назад. Он пришел добивать. Как обычно. Раньше мне казалось, что он меня мотивировал, а теперь я понимала, что он просто не способен поддержать, не способен видеть что-то большее, чем собственные желания и амбиции. Я просто подходила ему по статусу — породистая невеста с идеальной родословной. И он не позволял мне ее запятнать — изводил подготовкой к экзаменам, рисковал моим здоровьем, когда слегла с пиелонефритом, забрав из больницы раньше для сдави экзаменов, чем разрешили доктора. И все ради репутации и безупречности. Такому тирану, как он, естественно, было плевать на кого-то, кто даже к его расе не относится.

— Не должен, — выдохнула безжизненно.

— Вот и молодец, что понимаешь это. А теперь соберись, пожалуйста. У нас свадьба на следующей неделе. Я не трогал тебя, давал время успокоиться…

А я смотрела в его глаза и качала головой, не веря, что была идиоткой настолько.

— Свадьбы не будет, Пол. С нами — все.

Он предсказуемо озадачился, насколько мог вообще допустить такой ход. Была же послушная девочка, а тут вдруг «нет»?

— Что?

Не ожидала ничего другого.

— Я завтра уезжаю в Аджун. На собеседование на должность врача в клинике…

— Ты совсем рехнулась? — перебил он, вскакивая. — Зря я послушал Грегори! Надо было тебя лечить сразу после приезда!

— Только попробуй меня полечить, — глянула на него исподлобья.

— Ты не в себе, — надавил он, нависая надо мной.

— Это больше не тебе решать. Уходи.

Он стиснул зубы, угрожающе хмурясь:

— Я этого тебе не прощу. Слышишь? Будешь ползать на коленях…

Я только презрительно усмехнулась:

— Уходи.

Он поджал губы и вышел из комнаты. А я не двигалась в ожидании.

Прошло минут пять, и в комнату вошла мама.

— Лали… почему Пол ушел?

— Потому что мы расстались.

Мама замерла посреди комнаты. Наверное, положила ладонь на сердце, как и всегда. Но я не смотрела. Она что-то начала говорить, но я не слушала. Внутри все замерло в ожидании завтрашнего дня, когда начнется совсем другая жизнь…

— …не руби сгоряча, подумай. Лали… — Мама подошла ближе и села рядом на кровать. — Ты мне не говоришь, но что-то случилось там в поездке. Я просто помню, как ты мечтала туда поехать, как светилась в предвкушении, а вернулась раздавленная…

Она взяла меня за руку, пришлось повернуться к ней.

— Мам, я просто многое поняла… И сделала выбор. Завтра я уезжаю в Аджун…

Она замолчала надолго. Я даже успела сходить в ванную, умыться и вернуться, прежде чем она отмерла.

— Лали…

— Мам, не надо!.. — Нервы сдали. — Я так устала! Не начинай ты еще!

Она ушла неслышно, а я начала со злостью скидывать вещи в чемодан. Не для Аджуна. Я просто не могла здесь больше находиться. Тут мне вдруг стало нечем дышать — слишком большая концентрация обмана на квадратный метр!

Через два часа я закинула чемодан и сумку в багажник своего хэтчбека и прыгнула за руль, написав Вике, что забирать меня из дома завтра не нужно — я подъеду сама, куда скажут.

Когда въехала в номер гостиницы, позвонил отец, но я не взяла трубку.

Уже поздно вечером ответила Вика, что меня подвезет ее друг, который направляется завтра в Аджун. И жизнь окончательно свернула в неизведанную параллель.

***

Утро выдалось солнечное. Неделя дождей закончилась.

Хороший знак? Хотелось надеяться.

С вещами вышло необдуманно. Я понятия не имела, возьмут меня в Аджун сразу, устроят ли тестирование профессиональных навыков, какие понадобятся документы… Уход из дома вчера был спонтанным, и это до сих пор отзывалось в душе тупой болью, но оставаться там было безумием.

Поэтому я выкатила чемодан, перехватила сумку и спустилась вниз.

Холл гостиницы рано утром казался застывшим во времени. Будто стоит присмотреться — обнаружишь висящих в воздухе мух. Поэтому поспешившего от ресепшена высокого мужчину я заметила сразу.

— Лали, доброе утро, — уверенно поприветствовал он меня и без церемоний отобрал вещи. — Кто вам разрешил такие тяжести таскать?

— Не могла выбрать из толпы желающих поднести и сдалась, — усмехнулась я, разглядывая собеседника.

Одет просто — футболка, джинсы, никаких украшений, одни лишь часы на запястье. Непослушные каштановые кудри делали его лицо притягательным и более юношеским. Приятный тип, даже слишком, но в глазах с золотистыми искрами неприкрыто плескалась дерзкая хитрость.

— Джастис Карлайл, — легко протянул он свободную руку, несмотря на все мои вещи.

— Очень приятно, — ответила я на рукопожатие.

— Так вы и есть моя пациентка? — непринужденно заметил он, проходя в раздвижные двери.

— Ваша пациентка? — едва не запнулась я на ступеньках.

— Осторожно. Пойдемте.

— Вика мне еще не успела ничего рассказать…

— Понятно, — хмыкнул он, останавливаясь перед внедорожником. — Значит, разберемся по ходу…

Он уложил мои сумки в багажник и открыл пассажирские двери. Я залезла на сиденье, немного оглушенная новостью. Мой… врач?

— …Все нормально? — глянул он на меня, усевшись за руль.

— Не ожидала, что у меня будет врач… такой… то есть… — Я стушевалась окончательно. — Простите…

Он усмехнулся и выкрутил руль:

— Понимаю. Вам пришлось чертовски нелегко…

Тут до меня дошло, что он, как мой врач, уже в курсе обстоятельств:

— Вика вам рассказала…

— Да, — кивнул он. — Чай и горячие булочки на заднем сиденье.

Один бумажный стакан оказался моим. Как и булочка с корицей.

— Не знаю ваш вкус… — непринужденно сообщил… мой врач. Как же это непривычно! Он похож скорее на фотомодель, — поэтому пока без начинки.

— Спасибо. Я даже не подумала о завтраке. Не завтракаю обычно.

— Тут стоит скорректировать привычку. Чем больше срок, тем чаще придется есть. Но мы еще обсудим вашу диету.

Я тяжело сглотнула.

— А вы из Аджуна?

— Нет, — усмехнулся он.

— А почему смеетесь?

Я силилась понять происходящее. Оно, кстати говоря, хорошо отвлекало от собственных переживаний.

День в Смиртоне только начинался, пустынная тишина улицы была непривычной. И меня не оставляло чувство хорошего предвкушения. Впервые с того дня, как жизнь круто рухнула в пропасть.

— Я хотел у них работать, да все никак не выходило. А тут — вы. И у меня появилась работа.

— Такой сложный случай?

— Не думаю, что сложный. Не переживайте. Все медведи, какими бы ни были, генетически очень стабильны. Дети получаются — загляденье.

Я не сдержала смешка:

— Вы их будто разводите, — покачала головой.

— Раньше исследовал беременность оборотней и смешанных союзов, — улыбнулся он. — Но медведей не было — они просто так потомством не разбрасываются.

— Польщена, — закатила глаза. — А кого исследовали?

— Разных.

И вроде говорил серьезно, а глаза будто смеялись.

— А сам вы тоже медведь?

— Не дай бог! — сморщился он смешно, и я снова улыбнулась.

— Кто тогда?

— Кугуар.

— Ух ты! А медведей не любите…

— Вечно с ними за территорию цапаемся, — скривился он.

— То есть я — ваш билет на территорию.

— Так случилось. Вика очень хочет вам помочь. Ваша история напоминает ей ее собственную…

— Не может быть… — опешила я.

— Ну, не во всем... Но ей было тяжело…

— Кажется, вы ее любите, — вдруг догадалась я.

Он только загадочно и немного восхищенно усмехнулся, подтверждая мои слова. А я перевела взгляд на город. Мне впервые было так спокойно. И при виде границы ничего не дрогнуло. У меня даже не спросили ничего, хотя я ждала от отца какого-нибудь препятствия в последний момент.

— Не была за границей? — вернулся Джастис в машину. Бросил документы в бардачок и завел двигатель.

— Только на самолете. Но за стеной никогда...

— Тебе понравится, — ободрил он. — Ну, погнали…

Никогда бы не подумала, что день моего путешествия за стену будет выглядеть так. А еще пахнуть булочками и чаем. У Джастиса оказался запас и того, и другого. Я время от времени наливала чай из термоса, доставала очередную булку и усаживалась с удобством смотреть в окно.

Джастис не расспрашивал о базе. Мы говорили об учебе, о научных публикациях, женском общежитии и выпускных вечерах. С Джастисом было легко. Я все еще отказывалась думать, что он будет именно тем, перед кем придется раздвинуть ноги в целях обследования. А вот расслабленно вспоминать редкие веселые моменты студенческой жизни было очень даже приятно. У него этих моментов было больше, поэтому я в основном слушала и улыбалась.

— Как вы оказались в департаменте научных исследований Смиртона ?

— Я оборотень, — пожал он плечами. — Брали сначала консультантом. Потом прошел специализацию по гинекологии. И им стало вообще трудно представить кого-то более подходящего на вакансию консультанта по межвидовому потомству.

— Узкая специализация, — хмыкнула я. — Умно.

— Точно.

— А Викину беременность тоже вы вели?

— Консультировал по видеосвязи, — оскалился он.

— Больше не работаете в департаменте?

— Нигде не работаю последний год. Департамент с некоторых пор связан с неприятными воспоминаниями…

А мне вдруг стало не по себе. Может, я для Вики просто способ найти повод вернуть себе этого обаятельного мужчину? Хотя после близкого знакомства с Рэмом даже я понимала, что затея смертельно опасна. Но, может, она чувствует вину и хочет дать другу работу?

— Интересно, во сколько я обойдусь Аджуну… — тихо хмыкнула я.

— Хочешь процент? — усмехнулся он.

— Хочу, чтобы ты остановил машину.

Он выполнил просьбу слишком покладисто, но двери открыть не дал.

— Тебя же не устроит розовая ложь с блестками, — посмотрел в глаза серьезно. — Вика хочет тебе помочь, потому что еще помнит собственное отчаяние. Я хочу помочь ей. Потому что в Аджуне, случись с тобой что-то, тебе не помогут.

— Ты же говорил, что все будет хорошо…

— Вероятнее всего. Но белые медведи — не то же самое, что все остальные. У нас вообще нет данных по ним. В общих чертах понятно, что все они медведи, но у всех есть особенности. Твой ребенок — уникальный. И единственный в своем роде. Вика не может тебе пообещать, что сделает все, и в итоге этого не сделать.

— И это «все» — ты.

— Пока что да. А там посмотрим.

— Зря ты согласился, — откинулась расслабленно на спинку сиденья. — Я видела вчера Рэма. Один взгляд в сторону его жены, и мое «все» полетит к чертям.

— Я не самоубийца.

— Просто не можешь ее забыть.

— Не могу ей отказать — это не одно и то же.

— Она думаете о тебе лучше, чем ты есть на самом деле? Или ей тебя не жаль?

— Скорее, жалеет.

— Ужас…

Его губы поползли в хищную ухмылку, а взгляд заинтересованно заблестел.

— Что? — вздернула я брови.

— А ты ничего, — оскалился он. — Давай родим здорового медвежонка, а дальше посмотрим.

Я прыснула:

— Будто у меня есть выбор.

— Был. Но ты молодец. Мне уже чертовски приятно тобой гордиться.

Я не знаю, как так вышло, но до Аджуна мы доехали если не друзьями, то хорошими знакомыми.

Что только затрудняло, на мой взгляд, предстоящее сотрудничество…

***

Я глянула на накрытый столик на веранде, потом на часы… и перевела взгляд на вид, открывавшийся с холма.

Было раннее утро, но Аджун уже потихоньку просыпался. Хотя, этого как всегда было почти неслышно. Соседи справа — семья из двоих взрослых и двоих детей — собирались на рыбалку. Отец проверял шины у велосипедов, сын фиксировал удочки на специальных креплениях на рамах. И все — в такой тишине, что впору заподозрить у себя проблемы со слухом. На площади в низине тоже уже сновали туда-сюда жители, но никаких тебе криков, музыки, сигналов машин и плача детей. Привыкнуть к тишине Аджуна было, наверное, сложнее всего. Сначала я просидела в ступоре неделю, пытаясь заполнять звуковой голод новостями по плазме и постоянной учебой в виртуальном кабинете.

Но с Джастисом отсидеться в доме не вышло.

Первые дни по приезду он пропал, и я даже немного расслабилась — слишком меня поразило наше общение в поездке. Он показался мне того опасного мужского типа, в варианте оборотня помноженного на двое, который сражает женщин на подлете, как электрическая мухобойка. И они падают к его ногам, подрыгивая лапками. Не знаю, как Вика устояла против такой харизмы и сексуальной энергетики, бьющей из него струей под напором. Хотя, я — не Вика. У меня всего-то был один мужчина в планах на всю жизнь и другой, от которого ждала ребенка. Много это для двадцати одного года? Или мало?

Я слишком заучилась, стремилась соответствовать ожиданиям отца, откладывая себя на потом. Хорошая девочка для всех, кроме себя. Пол не настаивал на близости — убедил меня, что все у нас с ним произойдет после свадьбы, и спешить некуда. Только по итогу наших с ним отношений мне, пожалуй, полагалась медаль «Самой большой идиотке года». И я бы повесила ее себе на шею и утопилась в горе, но мне не дали.

Джастис вернулся в мою жизнь через неделю после приезда полным энтузиазма познакомить меня с этой самой жизнью в новом варианте. Он вытаскивал меня из дома на прогулку каждый вечер, разрушая залежи стереотипов о диком зверином мире. Мир оказался вполне цивилизованным. Нет, оборотни иногда бегали по дорожкам и в звериной ипостаси, и у меня заняло время, чтобы воспринимать их личностями, а не шарахаться в кусты. В Смиртоне обороты на людях запрещены, и просто так по улицам они не бегают. Но в остальном местные жители пользовались всеми благами цивилизации. Были у них, конечно, странности, и даже Джастис на фоне некоторых казался больше человеком. Но он жил в Смиртоне, и это все объясняло. Большинство жителей Аджуна никогда не бывали в сердце человеческой цивилизации.

Мы обошли с Джастисом весь городок вдоль и поперек. Я уже лет десять столько не ходила. После прогулки он вез меня в исследовательский центр, где ему выделили кабинет, снимал показатели, брал анализы и отвозил домой.

Первое время вечерами мне было так одиноко, что хоть волком вой. Мне предоставили в аренду маленький, но довольно уютный гостевой дом. И я слонялась по нему до глубокой ночи, чувствуя себя чужой как в доме, так и в Аджуне, и вообще самой одинокой на всей планете. И только темный взгляд во сне и ощущение чужого присутствия примиряли с явью, которая по утру казалась не так уж и невыносима.

Однажды я попыталась пригласить Джастиса вечером в гости, и тут надо было видеть его лицо. Попытка возмутиться, что ничего не имела ввиду и мне просто одиноко, привела лишь к ответному возмущению, что должна была сказать сразу.

Секундная слабость стоила мне дорого.

Выгнать его, конечно, уже не получилось — он принялся сидеть со мной из вечера в вечер, развлекая болтовней, сериалами и приготовлением еды.

Уходил он поздно ночью, когда я засыпала. Я пыталась сопротивляться такому самопожертвованию, но тщетно. Потихоньку он заполнил собой каждый день, и меня отпустило. С ним было легко, хоть и немного беспокойно. С такими мужчинами невозможно дружить. Но сны мои стали легче, одиночество — не таким острым, а засыпать стало проще, когда где-то в гостиной слышался тихий разговор по телефону или еле слышное клацанье клавиш ноутбука.

Когда нервы окрепли, я попыталась дать своему врачу свободу, но он вдруг оказался против. После недолгих препирательств было решено встречаться пару раз в неделю — один на ужин и один на завтрак. Очевидно, Аджун пообещал Джастису какой-то заоблачный гонорар…

Прошло три месяца с переезда. Я пообвыклась в окружающей тишине, тем более она каким-то образом проникла и внутрь. И мне, наконец, стало спокойно. Пару раз я возвращалась в Смиртон на консультации по диссертации, увидеться с матерью и просто надышаться городом, потому что когда появится живот, поездки закончатся.

— Доброе, — послышалось позади. Ну вот как он проскользнул внутрь так, что я не заметила? — Ммм… яичница с кровяной колбасой?

— Доброе, док, — оглянулась я, мазнув взглядом по помятому виду Джастиса. — Или нет? — Он выглядел непривычно уставшим и будто потухшим. — Что с тобой? — насторожилась я.

— Ничего. А что такое? Хвост забыл втянуть?

И он покрутился на месте в поиске несуществующего хвоста.

— Ну да, — закатила я глаза и пошла в гостиную ставить чайник. — Хочешь — можешь поспать на диване…

— Теперь хочу яичницы, — буркнул он позади, и я обернулась.

С ним совершенно точно что-то было не так. Смотрел на меня, как тут не принято говорить, «волком».

— Я тебя достала, да?

— С ума сошла, — разозлился он неожиданно. — Нет.

— Ты Вику видел?

— Я ее часто вижу. — А тут вдруг успокоился, будто я свернула вообще не туда. Но мы же выяснили, что он к ней неровно дышит.

— И что? Нормально все между вами?

— Иногда хочу придушить ее. — И снова стало «горячо», глаза недобро заискрили. Но я не понимала, о чем он.

— Джастис, что случилось?

— Ну почему ты такая умная у меня, а? — обошел он меня на свист чайника и подхватил его с печки. — Чаю?

— Ладно, не мое дело. Рожу как-нибудь без тебя, если что…

— Я тебе рожу, — прорычал устало позади. — Пошли завтракать…

Я уселась за стол, а он начал меня обслуживать, будто это он ждал меня к завтраку.

— Встречаюсь тут кое с кем, — вдруг тихо сообщил, накладывая мне из сковородки.

Наши взгляды встретились на короткий миг, и я отвела свой, пожимая плечами:

— Ну и что?

— Ничего, — глухо прозвучал его голос.

Имел право. И встречаться, и быть недовольным, да и вообще — любым. Он мне ничего не должен. Но… мне вдруг стало зябко. Будто лизнуло забытым холодом, а по спине прошла волна озноба.

Мы позавтракали молча.

— Какие планы? — нарушил он тишину, когда я взялась за чашку.

— Работать, — пожала плечами. — Слушай… а я точно не могу помочь в больнице? Не хотелось бы сидеть тут у Рэма на шее. Честно говоря, я надеялась, что приглашение о работе не будет липовым…

Джастис посмотрел на меня так странно…

— Что? — не выдержала я.

— Поговорю с Викой, — отвел он взгляд. — Она боится тебя нагружать, ты ведь ждешь ребенка…

— Я чувствую себя так, будто и не беременна вообще. Неужели нельзя работать?

— Можно, — улыбнулся он устало.

— Было бы здорово. Не хочу терять квалификацию…

— Ничего ты не потеряешь. Тебе нужен был отпуск.

— Три месяца более чем достаточно. И ты меня излишне жалеешь.

Он снова удостоил долгого взгляда.

— Слушай, иди уже к своей… с кем ты там встречаешься? — усмехнулась я, чувствуя себя все более неуютно.

— Ты предлагала поспать на диване, — подпер он нагло щеку.

— Может, не стоит? Я бы расстроилась, если бы ты… ну, в смысле… — Кровь хлынула к щекам, и я едва не выронила чашку, нервно брякнув ей по блюдцу. — Если бы была на ее месте, а ты бы спал у другой…

— Хочешь меня выгнать?

— Определенно, — посмотрела смело в его глаза. — И ужины с завтраками тоже стоит прекратить…

— А если я не хочу прекращать, — оскалился он.

И снова этот его долгий изматывающий взгляд.

— Не хочу у тебя отнимать время. Ты и так его достаточно потратил на меня. И я очень тебе благодарна… — На этом он закатил глаза, напряженно вздыхая, чем совершенно сбил меня с толку.

— Ешь давай нормально! — усмехнулся, наливая себе новую чашку до краев. — Булочку тоже. А то никакой работы тебе, немочь.

— А ты любишь девушек покрепче? — подчинилась с готовностью. Лишь бы не ворчал. И не уходил.

— Мы не любим за внешность, — серьезно ответил он.

— Ну ты же не всех, с кем спишь, любишь?

— Раньше — нет. Теперь, наверное, постарел, — буравил он меня взглядом, усмехаясь.

— Ну а как ты выбрал эту, с которой встречаешься?

— По запаху, голосу, смеху… И глаза мне ее нравятся, — улыбался все шире, глядя в мои.

— А в кого она превращается?

— В занудную ворчунью временами… но все больше — в милую пушистую зайку… — При этом смотрел на меня так, будто этой зайкой была я.

— Она тоже пума?

— Я как-то не привык завязывать отношения с оборотнями, — вдруг усмехнулся он и опустил глаза в чашку. — Отвык. И человеческие девушки нравятся мне больше…

— Круг сузился. — Людей здесь было немного.

— Не заговаривай мне зубы — ешь!

— Вот разнесет меня на этих булочках!

— Буду тебя катать, — усмехнулся.

— Не очень изящная строчка в твоем резюме, не находишь? — улыбнулась. Но то, что он остался, вернуло утру краски и уют. Оставалось только забыть потом об этом в целях спокойствия, но сейчас я позволял себе эту терапию на полную. И дальше бы послушно ела булочки, если бы не телефонный звонок.

Джастис приложил мобильный к уху и вдруг тревожно глянул на меня.

— Что? — насторожилась я.

— Я понял. Дай пять минут, — сообщил он кому-то и отбил звонок. — Твой отец у ворот.

— Отец? — выдохнула я. — Что случилось?

— Хочет тебя увидеть…

Отец звонил мне несколько раз вчера, но я не отвечала. Стоило начать вспоминать события трехмесячной давности, возвращались тревожные сны, в которых мир заметало снегом. Не думаю, что ему есть, что мне сказать нового.

— Будешь с ним разговаривать? — Джастис поймал мой бегающий взгляд. — Я буду рядом.

— Хорошо, — кивнула.

— Пошли, — и он подал мне руку.

На пропускном пункте нас ждал Рэм. Он коротко поприветствовал меня и добавил:

— Я буду здесь на случай вопросов.

— Вы уже что-то сделали против него? — догадалась я.

— Его лишили возможность дальнейшей деятельности в северном регионе. Но это пока…

— А потом?..

— Посмотрим, — уклончиво отозвался он.

Я только покачала головой и направилась к проходу. Джастис шел следом.

— Я бы хотела поговорить с ним одна, прости…

— Не могу тебя отпустить одну, — и не подумал слушаться он. — Ты — моя ответственность.

Мы вышли вместе через проходную и оказались на широкой площадке за стеной. Отец ждал в машине, на мое появление вышел и направился навстречу.

— Лали… — Он быстро глянул за мою спину на Джастиса и вернул на меня тревожный взгляд. — Как ты?

— Нормально. Что ты здесь делаешь?

— Я хотел извиниться, — пристально посмотрел в мои глаза. — Я был не прав по отношению к тебе, не стоило так ломать твою жизнь…

Я недоверчиво нахмурилась, но сердце уже набрало обороты и защемило от тоски. Мне жутко не хватало того, что было раньше между нами.

— Мне жаль, что так вышло. И очень не хватает тебя. — Он смотрел на меня с тревогой. — Как ты тут?

— Все хорошо… — только и успела выдохнуть я, как тело прострелило болью от живота и в ноги. Колени подогнулись, и если бы не Джастис, я бы рухнула на землю. Отец оказался рядом:

— Что с тобой?!

Но Джастис уже подхватил меня на руки и бросился обратно. Мир вертелся перед глазами, ноги немели, и я задыхалась от боли.

— Срочно скорую! — послышался голос Джастиса.

— Пустите меня к дочери! — едва долетал голос отца. — Скажите, что с моей дочерью!

— Джас… — только и удалось мне выдавить, как из глаз покатились слезы. — Мне больно!

— Потерпи немного. — Его голос звенел от напряжения. — Рэм!

— Две минуты. Аптечка.

— Доставай желтую ампулу…

Я почти ничего не соображала. Хотелось, чтобы боль прошла, чтобы все закончилось. Не было страха за ребенка, только за себя, и от этого хотелось выть… Теплое безмятежное утро обернулось каким-то кошмаром. Уже в скорой мне поставили капельницу, и начало отпускать. Когда боль немного стихла, пришел страх уже за малыша, и я заплакала…

***

Я лежала в диагностическом кабинете и держалась за суровый взгляд Джистиса, который всматривался в монитор, осторожно скользя датчиком по животу.

— Сильный тонус, — заключил он. — Ничего больше…

— Ты уверен? — дрожащим голосом выдавила я.

— Абсолютно, — и он отложил аппарат. — Сейчас все позади. Ничего страшного нет, Лали.

По вискам снова покатились горячие слезы.

— Эй, — присел он рядом. — Все хорошо, слышишь? Нет проблемы… А тебе нельзя расстраиваться.

— Я же не расстроилась там… отец наоборот просил прощения.

— Это вызвало эмоциональный всплеск. Но ничего страшного…

— Было так больно…

— Сегодня останемся тут, я обследую тебя полностью. Если все нормально — завтра отвезу домой. Все хорошо…

***

Но домой меня никто не отвез.

Боль вернулась ночью, потом днем… и стала обычным явлением уже через пару суток. И, хоть никаких отклонений у меня не находилось, тело почему-то отторгало ребенка. Вскоре капельницы вместо завтрака и ужина вошли в привычку. Запах антисептиков и лекарств заменил воздух, а самым любимым временем стали обычные прогулки по парку вокруг. Теплый сентябрь ни одним намеком не выдал свою причастность к осеннему времени, вокруг все также зеленело и трещало на разные голоса, будто зимы в этом году никто не ждал.

Джастис жил в больнице вместе со мной. Катал меня, как инвалида, в кресле-каталке, развлекал и старался скрасить пребывание в неизвестности.

— Ты же с кем-то встречался, — напомнила я однажды утром, когда мы завтракали в моем любимом месте — на скале под кряжестой елью.

— Встречался, — рассеянно кивнул он, нарезая колбасу.

— Я хочу тебя уволить…

— Ты меня не нанимала, чтобы увольнять, — даже не дрогнул он. — Бери бутерброд и ешь.

— Я серьезно. Ты тратишь время…

— Я не трачу время. Не тебе это решать.

— Что важного во мне? Я неудачница.

— Не пори чушь, — удостоил серьезного взгляда. — Ты держишься молодцом.

— Знаешь, чего испугалась, когда заболело сильно? Что я умру. Не ребенок, я…

— И что тут такого? Обычный инстинкт самосохранения.

Я сжала губы в нитку, тяжело дыша.

— Лали, у всех беременность проходит по-разному. Но большинству есть, ради чего страдать — есть мужчина, муж или семья, которая поддержит, что бы ни случилось. Ты же страдаешь ради невинного ребенка, не желая быть связанной с теми зверствами, свидетельницей которых ты стала. Но у тебя есть и своя жизнь. И она не менее ценна, чем жизнь ребенка. Вы оба важны. И для меня — тоже.

Я с трудом расправила спину, чтобы вдохнуть, потому что после таких слов хотелось съежиться еще сильнее.

— Ты — свободный, красавчик… — прошептала упрямо. — Тебе нечего делать рядом со мной. Это уже вышло за всякие рамки…

— Как это нечего? Ты в курсе, что только к тебе прилагается настоящая вареная колбаса на завтрак?

Я прыснула.

— Вика мне ее просто так никогда не выдаст. — И он взялся за термос. — Такая только в Аджуне для больных делается.

— Представляю, какие у них завалы этой колбасы, раз я тут единственный пациент.

— В стационаре. Остальные просто ночуют дома. Но колбасу по утрам разбирают стабильно…

— Джастис, — стянула я улыбку силой воли, — я серьезно. Капельницы мне может поставить кто угодно.

— Никто к тебе не притронется кроме меня. Я хочу быть с тобой, ты меня вдохновляешь.

— А если я перестану тебя вдохновлять? — Я вдруг поняла, что уверенность в том, что рискую оправдано, сильно убавилась. А вдруг ребенок родится нездоровым, и я обреку его на страдания? Вдруг со мной что-то случится, и он останется сиротой? Когда приходила боль, страх сжимал душу в тиски.

— Это невозможно.

— Я могу струсить, Джастис.

— Трусь сколько влезет.

— Ты просто так это говоришь.

— Что бы ты не решила, я тебе помогу. Если решишь, что не можешь… — Он вдруг замялся и нахмурился. Продолжить ему стало тяжело. — Имеешь право.

— Неужели? — усмехнулась я, подумав, что это его проявление неуверенности.

— Абсолютно, — поднял он на меня взгляд. — Тебе не нужно нести это все одной.

— Что? — опешила я.

— Что слышала. Родим сначала белого медвежонка. Потом подумаем про котят…

— Ты ненормальный, — усмехнулась обескураженно я, завороженно глядя на него. Безумие этого утра начинало нервировать не на шутку.

— Мне бы так хотелось. Поэтому я не могу тебя бросить, понимаешь?

— Ну и шутки у тебя.

— Если бы…

— Если бы я была здоровой и везучей, и ты бы за мной побежал — я бы не стала сопротивляться.

— А в кресле каталке, когда не можешь никуда бежать, сможешь? — И он протянул мне чашку.

— Ты меня жалеешь.

— С чего? — покачал он головой. — Ты не умираешь. И не болеешь. А к одиноким девушкам с медвежатами у меня, видимо, генетическая слабость.

— Ты про Вику? — закатила глаза.

— Хватит меня диагностировать, — беззлобно проворчал он. — Просто услышь — я тебя не брошу. И не надо меня дергать за усы.

— Я еще ни разу не дернула, — развеселилась я. Наверное, впервые за эту неделю, полную боли, отчаяния и капельниц с уколами. — А ты покажешься мне в другом образе?

— Я видел, как ты лис шарахаешься на тротуаре…

— Тебя я не испугаюсь.

Он тепло улыбнулся:

— Ешь давай…

***

Пришла зима. Но ничего не менялось. Я не набирала нужный вес, как ни старался Джастис меня откармливать. Но с ребенком по всем показателям все было хорошо. Если бы мое тело его не отвергало…

Единственное, чему можно было радоваться — на этом сроке ребенка уже можно будет спасти, если мы с Джастисом все же проиграем. И это не давало окончательно пасть духом.

За время жизни в больнице я обзавелась новыми знакомствами — подружилась с сестрой Рэма Нирой. Девушка оказалась очень открытой и общительной. Она занималась детьми-полукровками и их адаптацией в Аджуне. У нее был свой небольшой детский сад, где оборотни росли вместе с человеческими детьми. Вряд ли такие результаты заинтересуют Смиртон, но если бы не мой случай, я бы вообще не знала о том, что оборотни как раз стараются научить будущие поколения жить бок о бок, чего не скажешь о людях. Все было совсем не так, как нам пытались представить в Смиртоне.

Отец звонил раз в неделю. Сначала мы разговаривали коротко и сухо, но с каждым разом я рассказывала все больше — что не жалею ни о чем, что мне нравятся новые знакомые, врала, что чувствую себя наконец на своем месте. Он неизменно спрашивал, когда вернусь, но я ничего не обещала.

Где-то в глубине души я простила ему все. У меня не было ресурса его ненавидеть, мне было, куда потратить силы.

На седьмом месяце я уже вообще боялась двигаться, но хорошо освоилась с каталкой. И каждое утро добиралась до детского отделения, где мы встречались с Нирой. Пили чай, разговаривали, обсуждали новости… Нира еще больше сгладила для меня границу между моим и непривычным миром. Оказалось, что у любых девушек переживания очень похожи.

Она встречалась с человеком, а это, как оказалось, история более сложная, чем когда мужчина-оборотень выбирает человеческую женщину. Дети в таких браках только в половине случаев становятся оборотнями. Но даже не в этом была проблема. А в том, что ребенку нужен проводник в мир животных, и мужчине тут было проще. Короче, Рэм ворчал на этот ее выбор, что расстраивало Ниру, но она стойко держала оборону от брата. С встречной стороны ситуацию смягчала Вика. Но Нире все равно было непросто. С ней я забывала о себе, чувствуя, что не пуп вселенной, как это было с Джастисом. Тот продолжал носиться со мной как с неповоротливым, но ценным по каким-то непонятным причинам тюленем.

— Давай, малышка, еще немного… — усмехался он, орудуя датчиком. — Пару месяцев, и будем бегать за медвежонком по снегу. Тебе показать мордочку?

— Не надо, — отвернулась я.

Это его обещание взволновало, я сразу же живо представила эту картинку. Пусть все забудется быстрее, пожалуйста! Пусть он родится здоровым!

Малыш пнул датчик, и я замерла. Часто после таких его пинков меня скрючивало от боли, и начиналась беготня с капельницами и инъекциями. Я провела ладонью по животу, успокаивая ребенка и успокаиваясь сама. Пока Джастиса не было рядом, я постоянно разговаривала с малышом, гладила живот… Выучила одну колыбельную и напевала ее в тишине. И мне казалось, ребенок меня слышит и успокаивается. Я будто старалась его примирить с обстоятельствами, что так вышло, убедить, что надо постараться еще чуть-чуть, и мы будем вместе…

— Как назовешь?

Вопрос, такой простой и естественный, вогнал меня в ступор. Я и не думала никогда об этом. Для меня это было почему-то непреодолимо сложно — дать ему имя. Будто я права не имею, не справлюсь с последствиями, не могу одна взять ответственность…

— Пока никак.

Я хотела сказать «не знаю». Но почему-то вырвалось именно это.

— Почему? — сузил Джастис глаза на монитор.

— Не знаю, не могу… — пожала плечами. — Не могу объяснить. Боюсь. Будто пока нет имени — нет и смерти… Я дура, да?

— Нет, — глянул он на меня. — Там, откуда родом твой ребенок, это обычно так и происходит. — И он с тяжелым вздохом вернулся к монитору. — Малышам не дают имена, пока те не окрепнут и не переживут первую зиму. Без имени смерть не заберет…

— Откуда ты знаешь? — тяжело задышала я.

— Слышал…

Я хотела было что-то еще спросить, но перед глазами уже полетели картины заснеженного мира, сердце сдавило тоской, и меня снова скрутило пополам от резкого спазма. Да такого, что в глазах потемнело.

Зря мы обсуждали, как собираемся обмануть смерть, наверное…

Это все, о чем я думала, когда коридор наполнился криками, а ощущение горячей струи между ног будто поставило жизнь на паузу. Потому что территория жизни на этом заканчивалась.

Свет коридорных ламп замелькал в глазах. Я слышала, как четко командует Джастис, чувствовала, как слаженно действуют вокруг меня врачи — инъекции, датчики, звон инструментов и вой приборов смешались в одно. А я онемела. Замерла, не в силах ни бороться, ни обещать себе, что справлюсь, ни думать о ребенке. Меня разом скрутило и выжало досуха. А еще тянуло куда-то… Туда, где по лицу хлещет морозный ветер с россыпью ледяных иголок, где воздух обдает легкие болью, не сдается теплу…

— Лали, не смей. — Щеку вдруг болезненно обожгло, а на лице заплясал жесткий собранный взгляд. Джастис обхватил подбородок и заставил смотреть ему в глаза: — Только попробуй не вернуться…

Я растерянно моргнула, но его взгляд начал таять, и его вскоре замело снегом…

***