Желанная для виконта Августа

В день, когда родилась Лотта, с осины под моим окном сорвался последний листок.

Еще не зная, что через несколько часов мне предстоит разрешиться от бремени, но уже предчувствуя близкие перемены, я провожала его взглядом и думала о том, что у моего ребенка будет до смешного много общего с ним.

Такая же бесконечная свобода.

Нужная ли? Желанная?

Бесполезно было пытаться угадать.

Мальчику, мужчине свобода, хоть и ставшая следствием ненужности, разумеется, пригодилась бы больше, однако я совершенно точно знала, что у меня родится девочка. Сразу же, с первой минуты, – той самой, в которую поняла, что ей предстоит появиться на свет.

С того часа, в который Джерерд, услышав о моем положении, брезгливо отвернулся, сминая в пальцах свадебную бутоньерку.

С того вечера, в который отец холодно бросил мне: «Собери все, что тебе необходимо. Экипаж будет подан на рассвете».

Утвердилась в этом знании, увидев, как госпожа Хайнекен, моя домоправительница – или правильнее будет назвать ее тюремщицей? – прячет презрительную усмешку, заметив мой округлившийся живот.

Я точно знала, что у меня будет девочка и сразу же выбрала для нее имя – единственно верное, самое подходящее.

Глядя на торжественно-строгую в своей наготе осину, я размышляла еще и о том, что у меня самой немало общего с ним – только и остается, что быть непреклонной, стоя на семи ветрах.

Эта мысль стала для меня утешением немногим позже, когда мир заволокло густой голубоватой пеленой от боли и сделалось решительно все равно, кто и что станет говорить и думать обо мне. Главное – чтобы девочка была здоровой.

Я старалась отвлечься от боли попытками представить ее себе, но по-настоящему меня привело в чувства другое.

«... Как крестьянка, да простит меня Создатель. Даже не крикнула», – приглушенный голос госпожи Хайнекен в коридоре.

Как обычно, полный едва ли не отвращения.

И тут же – детский крик. Уверенный, громкий, требовательный.

Малышка заявила свои права на жизнь и обещанную ей мною свободу, и, не открывая глаз, я улыбнулась то ли потолку, то ли повитухе, потому что этот крик стоил всех мучений на свете. Самое яркое свидетельство победившей жизни, самое неопровержимое доказательство тому, что я была права.

Нежеланная, отвергнутая всеми, кроме меня, она явилась в этот мир не «потому что», а вопреки, и теперь не собиралась сдавать своих позиций. 

Ожидая ее появления, я боялась лишь одного. Не нищеты и не позора, не необходимости оправдываться за ее существование в очередной раз. 

Больше всего на свете я боялась оставить ее в одиночестве. Не справиться, не суметь уцепиться за жизнь и тем самым обречь ее на скитания, подобные тем, в которые отправился последний дубовый листок.

– Вот, леди, выпейте. Станет легче, – молоденькая помощница повитухи поднесла мне простецкую глиняную кружку со сладковато пахнущим отваром.

Могла ли она воспользоваться моментом, чтобы меня отравить?

Разумеется.

Отважился бы отец на столь радикальное решение проблемы, не сумев уговорить меня по-хорошему или сломить волю этой ссылкой?

Вне всякого сомнения.

И все же я верила, что ничего плохого со мной больше не случится. 

Лотта все еще кричала где-то рядом, давая знать, что ее нисколько не волнуют ни предательство ее отца, ни ненависть деда, ни отвращение тех, кто был приставлен, чтобы следить за нами. Она уже жила, и, пусть эта жизнь все еще была мучительно хрупкой, она делала меня сильнее и смелее. Намного смелее, чем я сама могла бы помыслить прежде.

Выпив отвар, я откинулась на подушку, по-прежнему не открывая глаз.

Отголоски острой, ослепительной боли все еще прокатывались по телу, заставляли мысли рассеиваться, а логику теряться. 

В том, что малышку никто не посмеет тронуть, я была уверена так, словно некто всевластный и всемогущий сказал мне об этом.

Нелогично? Да, вероятно.

Ведь что может быть страшнее для Верховного судьи, чем опозоренная дочь…

И все же я ни на секунду не усомнилась в том, что могу позволить себе немного поспать и восстановить силы, прежде чем впервые встречусь со своей дочерью.

Я знала, что Лотта меня дождется. Она была моей и только моей, частицей и продолжением меня, и, в полной мере понимая это, я проваливалась в дремотную темноту спокойно. После всего, что мы с ней уже вынесли, еще несколько часов ожидания уже ровным счетом ничего не значили.

Что такое материнская гордость, я узнала на следующее утро, потому что Лотта оказалась настоящей красавицей. Ее крошечное личико было светлым, будто одухотворенным от рождения, а голубые глаза – внимательными и добрыми.

Она, конечно же, еще ничего не могла понять, но, казалось, уже радовалась этому миру и мне.

– Ну здравствуйте, юная леди, – я поздоровалась с ней едва слышно и улыбнулась, не обращая внимания на служанку, принесшую ее и продолжавшую возиться в комнате.

Имени этой девушки я не знала, да и не особенно интересовалась им, потому что она была далеко не первой, кто работал в этом доме.

С тех пор, как я восемь месяцев назад поселилась здесь, прислуга сменилась трижды – госпожа Хайнекен не искала верных людей, но ей нужны были готовые подчиняться беспрекословно.

Первая горничная, Берта, моментально прониклась симпатией ко мне. Будучи осведомленной о моем положении, она каждый день приносила мне из деревни фрукты и выпечку, украшала комнату живыми цветами.

«Ребеночек это такая радость, леди Арлетта, такая радость!», – говорила она.

Поняв, что девушка действует не по моей просьбе, а по собственной инициативе, домоправительница тут же выставила ее за дверь.

Появившаяся вскоре после этого Марта постоянно роняла вещи и плакала, и тоже была отправлена восвояси.

Иметь личную служанку мне теперь не полагалось, но, как ни странно, я легко смогла обойтись и без помощи – то, что принято было называть силой привычки, оказалось лишь мифом, да и зависимой от чужого участия я даже в лучшие времена не была.

Моя кормилица, Наташа, еще в детстве научила меня причесываться, одеваться и содержать себя в порядке самостоятельно, хотя для девицы моего круга уметь все это и считалось едва ли не дурным тоном.

«Жизнь – сложная штука, леди Арлетта», – объясняла она мне заговорщицким шепотом, заплетая мои темные пряди в косы. – «Кто знает, как сложится ваша судьба, за кого вы выйдите замуж? Женщина всегда чувствует себя спокойнее, если способна сама позаботиться о себе».

Забавно, но мне никогда не приходило в голову, что я могу выйти замуж неудачно. 

Дочери Верховного судьи просто не мог достаться в женихи лишённый благородства и ненадежный человек. 

Джерард Шуттер – красивый капитан Королевской гвардии, блистательный сын министра финансов. Завидная партия, молодой человек, в которого я была отчаянно влюблена ещё девочкой. 

Когда он попросил моей руки, наши семьи, да и я сама, были на седьмом небе от радости. 

Теперь же припавшая к моей груди Лотта казалась счастливой. 

Мог ли такой маленький человек испытывать подобные чувства? 

Я не могла знать наверняка, но мне хотелось в это верить. 

И, как ни странно, совсем не хотелось думать о том, что всё могло быть иначе. Джерард мог быть рядом, мог любоваться ею вместе со мной, так же, как и я, радоваться её появлению. 

И он сам, и его выбор остались где-то далеко-далеко, за пеленой той боли, что я испытала накануне. 

И всё же…

Держа свою малышку на руках, я начинала абсолютно иначе, будто со стороны, понимать произошедшее между нами. 

«Когда ты планируешь решить эту проблему?» – холодно брошенное им, когда я сказала, что скоро нас станет трое. 

Моё собственное глупое: «Ты не можешь так со мной поступить! Это бесчестно».

Какой наивной я была, а ведь меньше года прошло с того страшного дня. 

И всё же каждый из нас сделал свой выбор. 

Джерард мог лелеять свою безупречную репутацию. 

Мне же оставалось довольствоваться не своим домом на окраине страны и положением узницы.

Что такое материнская гордость, я узнала на следующее утро, потому что Лотта оказалась настоящей красавицей. Ее крошечное личико было светлым, будто одухотворенным от рождения, а голубые глаза – внимательными и добрыми.

Она, конечно же, еще ничего не могла понять, но, казалось, уже радовалась этому миру и мне.

– Ну здравствуйте, юная леди, – я поздоровалась с ней едва слышно и улыбнулась, не обращая внимания на служанку, принесшую ее и продолжавшую возиться в комнате.

Имени этой девушки я не знала, да и не особенно интересовалась им, потому что она была далеко не первой, кто работал в этом доме.

С тех пор, как я восемь месяцев назад поселилась здесь, прислуга сменилась трижды – госпожа Хайнекен не искала верных людей, но ей нужны были готовые подчиняться беспрекословно.

Первая горничная, Берта, моментально прониклась симпатией ко мне. Будучи осведомленной о моем положении, она каждый день приносила мне из деревни фрукты и выпечку, украшала комнату живыми цветами.

«Ребеночек это такая радость, леди Арлетта, такая радость!», – говорила она.

Поняв, что девушка действует не по моей просьбе, а по собственной инициативе, домоправительница тут же выставила ее за дверь.

Появившаяся вскоре после этого Марта постоянно роняла вещи и плакала, и тоже была отправлена восвояси.

Иметь личную служанку мне теперь не полагалось, но, как ни странно, я легко смогла обойтись и без помощи – то, что принято было называть силой привычки, оказалось лишь мифом, да и зависимой от чужого участия я даже в лучшие времена не была.

Моя кормилица, Наташа, еще в детстве научила меня причесываться, одеваться и содержать себя в порядке самостоятельно, хотя для девицы моего круга уметь все это и считалось едва ли не дурным тоном.

«Жизнь – сложная штука, леди Арлетта», – объясняла она мне заговорщицким шепотом, заплетая мои темные пряди в косы. – «Кто знает, как сложится ваша судьба, за кого вы выйдите замуж? Женщина всегда чувствует себя спокойнее, если способна сама позаботиться о себе».

Забавно, но мне никогда не приходило в голову, что я могу выйти замуж неудачно.

Дочери Верховного судьи просто не мог достаться в женихи лишённый благородства и ненадежный человек.

Джерард Шуттер – красивый капитан Королевской гвардии, блистательный сын министра финансов. Завидная партия, молодой человек, в которого я была отчаянно влюблена ещё девочкой.

Когда он попросил моей руки, наши семьи, да и я сама, были на седьмом небе от радости.

Теперь же припавшая к моей груди Лотта казалась счастливой.

Мог ли такой маленький человек испытывать подобные чувства?

Я не могла знать наверняка, но мне хотелось в это верить.

И, как ни странно, совсем не хотелось думать о том, что всё могло быть иначе. Джерард мог быть рядом, мог любоваться ею вместе со мной, так же, как и я, радоваться её появлению.

И он сам, и его выбор остались где-то далеко-далеко, за пеленой той боли, что я испытала накануне.

И всё же…

Держа свою малышку на руках, я начинала абсолютно иначе, будто со стороны, понимать произошедшее между нами.

«Когда ты планируешь решить эту проблему?» – холодно брошенное им, когда я сказала, что скоро нас станет трое.

Моё собственное глупое: «Ты не можешь так со мной поступить! Это бесчестно».

Какой наивной я была, а ведь меньше года прошло с того страшного дня.

И всё же каждый из нас сделал свой выбор.

Джерард мог лелеять свою безупречную репутацию.

Мне же оставалось довольствоваться не своим домом на окраине страны и положением узницы.

И всё же Лотта сама по себе стоила всех унижений, через которые мне пришлось ради неё пройти.

Если бы я имела возможность поговорить с Джерардом сегодня, я бы, сдержанно улыбаясь, спросила его, не это ли есть счастье – видеть её, держать на руках, гладить кончиками пальцев, отслеживая каждое движение её ресниц? Важно ли что-то ещё в целом свете? Можно ли хотя бы помыслить о том, чтобы добровольно отказаться от неё?

Однако сейчас я улыбалась совсем по другому поводу. В первую очередь, ей. А во вторую – собственной уверенности в том, что ни такой возможности, ни этого разговора никогда не случится.

Лотта была только моей, и, бережно, почти невесомо касаясь её, изучая взглядом каждую черту её лица, я абсурдно радовалась мысли о том, что мне ни с кем не нужно ею делиться.

Только моя девочка.

Мой нежданный, выстраданный, но самый желанный ребёнок.

Занятая ею, я пропустила момент, в который горничная удалилась, и мы остались наедине.

Так, как и должно было быть.

– У нас всё будет хорошо, моя маленькая. Мы непременно справимся.

Я пообещала это ей тихим и ласковым шёпотом, уверенная, что она услышит и запомнит мои слова. Равно как и в том, что сумею сдержать своё обещание.

Лотта в ответ посмотрела на меня так, словно и правда понимала и верила мне.

В её маленьком мире ещё не существовало ни подлости, ни осуждения, ни давления общества, поставившего приличия и главенство мужчин выше ее права на жизнь.

Я очень хотела сделать так, чтобы она не узнала всего этого как можно дольше.

– Мы обязательно будем свободны, и никто не посмеет указывать нам.

В этом я тоже не сомневалась, вот только пока не знала, как смогу осуществить задуманное.

Бежать в никуда, не имея ни денег, ни надежных знакомств, но с младенцем на руках было плохой идеей. Я могла бы уехать достаточно далеко. Сказавшись молодой вдовой, вызвать у людей сочувствие и устроиться на должность писаря в любой конторе, хозяин которой согласится дать работу женщине.

Вот только до осуществления всего этого было еще далеко. Мне предстояло выжидать. Терпеть, притворяться смирившейся и покорной ровно до того момента, пока дочь не окрепнет достаточно, и только когда…

В дверь не слишком деликатно постучали, и, прежде чем я успела дать гостю позволение войти, на пороге появилась госпожа Хайнекен – высокая, широкоплечая, со строгим пучком и вечным презрением ко мне на грубом, будто вытесанном из камня лице.

– К вам викон Вэлиан. Примите?

Наносить визит женщине на следующий день после того, как она стала матерью, всегда считалось верхом бестактности, почти вызовом, но Августу Вэлиану я могла бы простить и не такое.

Красивый, молодой, младший, но не менее любимый, чем его братья, сын графа Вэнтвуда, он стал первым, кто поприветствовал меня в этой глуши.

После того, как Верховный судья принял решение удалить от себя дочь, чье имя стало для него синонимом позора, я знала, что мне предстоит влачить жалкое существование. По крайней мере на протяжении того времени, которое я буду оставаться в его власти.

Даже дома, сняв судейскую мантию, отец всегда был человеком строгим. Лишившись матери слишком рано, я привыкла беспрекословно подчиняться ему, и, вероятно, именно это рассердило его так сильно. Не то, что прекрасный, сулящий столько выгод брак не состоится из-за моего легкомыслия. Не то, что человек, обещавший в обмен на мою руку и сердце свою поддержку и верность, обманул и предал меня, фактически посмеявшись над моей семьёй при этом. Гораздо более сильным ударом для него стало моё первое, но настоящее неповиновение, категорический отказ выпить перед сном горький отвар, который мачеха так заботливо обещала достать в строжайшем секрете.

Понимая всё это, я не перечила ему, не умоляла о снисхождении и не бросала ему ответные обвинения как удары. Знала, что и без меня найдётся достаточно тех, кто с плохо скрываемой радостью расскажет ему, что он не сумел хорошо воспитать единственную дочь.

Небольшой и старый, давно пустующий дом, доставшийся ему по наследству от кого-то из дальних родственников, стоял на одной из окраинных улиц большой деревни у самой границы королевства, и это меня более чем устраивало. Мне хотелось убраться из столицы подальше, унося с собой свою тайну.

Да, не ловить на себе сочувственно-презрительных взглядов тех, кто ещё вчера считал за честь принимать меня в своих гостиных.

Да, не видеть Джерарда, потому что это причиняло бы мне боль.

Но самая главная правда заключалась в том, что, отстояв своё право на Лотту, пусть и ценой отвержения всеми, кто в той или иной степени был частью моей жизни, я начинала понимать, как много должна ей.

Она заслуживала того, чтобы появиться на свет в тишине и покое. Там, где никто не посмеет показывать на неё пальцем.

Хоть госпожа Хайнекен и стала моей личной тюремщицей. Домоправительницей на словах, а на деле – той, кто контролировала каждый мой шаг, каждый вздох и при необходимости или по расписанию докладывала отцу.

Он сам написал мне только один раз. То короткое письмо состояло из единственной строчки: «Ты не передумала?».

Какой ответ он рассчитывал от меня получить? Заверения в том, что я усвоила урок и всё осознала? Что готова броситься в ноги сначала ему, а потом и Джерарду, умоляя о прощении? Что, как только младенец родится, я отдам его сёстрам милосердия и никогда не вспомню этот страшный год своей жизни?

Я решила не отвечать ему совсем, чтобы молчание стало достаточно красноречивым.

Август Вэлиан стал не единственной, но главной моей радостью в этом краю.

Он постучал в дверь на следующий день после моего приезда – спокойный, безукоризненно учтивый, абсолютно уверенный в том, что ему просто не могут отказать от дома.

Госпожа Хайнекен была бы рада его не впускать, но в этой деревне было ещё достаточно людей, знавших, кому принадлежит этот дом. Моё происхождение не подчёркивалось, но никому и не приходило в голову его скрывать.

– Я счёл свои долгом поприветствовать вас, леди Арлетта, – он улыбался, касаясь моей руки сухим приятным поцелуем, и в его светлых глазах не было того жгучего, разъедающего душу и гордость любопытства, с которым смотрел даже конюх.

Разумеется, это сыгралио свою роль.

Август стал приходить часто: сначала раз в неделю, потом – в три-четыре дня.

Ни о чем не спрашивая и не поднимая щекотливых тем, он рассказывал о себе так, словно являлся не к соседке с неоднозначной репутацией, а к возможной невесте: ему двадцать пять лет, он служил в армии недалеко от дома, на границе. Граф Вэнтвуд, его отец, один из самых влиятельных людей в округе, ближайший друг бургомистра. Старший брат Конрад проводит много времени при нём, второй, Фридрих, занимается строительством фабрики, которая в перспективе превратит деревню во вполне процветающий городок. Он сам…

Говоря о собственной персоне, Август удивительно для мужчины его внешности и положения смущался.

Будучи самым богатым человеком в этих местах, граф Вэнтвуд почитал себя обязанным заботиться о них, и этому же учил своих детей. Однако Августу, человеку с армейским опытом, большими амбициями и безоговорочной уверенностью в себе и в жизни, этого было мало.

«Знаете, что меня больше всего поразило в нашей армии, леди Арлетта? Лошади. Половина наших солдат ездит на клячах. Если бы у кавалерии были быстрые, как молния, скакуны, уверен, на наши границы смотрели бы с меньшим интересом. Вы можете смеяться, но моя мечта – построить конезавод. Вокруг деревни простираются прекрасные пастбища, и мы могли бы вывести породу, которой заинтересуются при дворе», – он делился всем этим со мной с такой страстью, с таким предвкушением, что, слушая его, я забывала обо всех собственных несчастьях.

Мог ли виконт заинтересовать меня как мужчина?

Конечно же, нет.

Все мысли о подобном теперь были для меня в прошлом, и, страшась тех надежд, что могли рождаться в его душе, я попыталась решить проблему радикально – раз за разом госпожа Хайнекен начала в своей неповторимой манере сообщать ему, что принять его у меня не получится.

По мере того, как моё положение начинало становиться всё более очевидным, я старалась реже выходить на улицу, проводя время в саду и молясь Создателю о том, чтобы виконт оскорбился и забыл дорогу ко мне.

Однако Август Вэлиан оказался поразительно настойчив. В один из тёплых дней, когда я гуляла во дворе, он буквально ворвался в дом, сославшись на безотлагательное и крайне важное дело.

Я знала, чего он хотел. Услышать правду без посредников. Потребовать, чтобы я сказала ему в лицо, чем именно он меня обидел.

Мой уже плохо скрытый даже самым свободным платьем живот решил все его сомнения.

Мне показалось, что даже птицы замолчали, а ветер улёгся в те бесконечные минуты, в течение которых он стоял посреди лужайки сражённый, опешивший, безвольно опустившийся руки. Его брови хмурились, складка между ними становилась всё глубже.

В тот момент я поняла, что не хотела бы видеть презрение на его лице, но решительно ничего не могла с этим поделать.

«Вы что-то хотели, виконт?», – я постаралась спросить бесстрастно, давая понять, что его мнение меня не тревожит.

Август как будто отмер. Вздрогнул коротко, едва заметно, а потом кивнул, словно завершая некий внутренний спор:

«Именно так, леди Арлетта. Я до сих пор не справился, какие фрукты вы любите».

Не задав мне ни единого оскорбительного или неудобного вопроса, ни разу не упрекнув ни словом, ни жестом, ни взглядом, он стал моим главным спутником, самым близким другом. Тем единственным, кто не оставил меня в одиночестве в следующие месяцы.

Теперь мне, конечно же, полагалось отказать ему во встрече.

Да и ему следовало уйти.

Едва ли госпожа Хайнекен не сказала ему…

И всё же он настоял, – я была уверена: именно он настоял – чтобы она пошла ко мне и спросила.

Выпустить Лотту из рук было немыслимо, встать – невозможно.

Я прикусила губу, решая. Зная, сколько удовольствия доставлю этой железной женщине, велев выпроводить его.

– Подайте мне халат и пригласите виконта подняться.

Август замер на пороге.

Он стоял, молча глядя даже не на меня, а на младенца в моих руках, как на диковинку. Его волнение выдавали лишь побелевшие костяшки пальцев, слишком сильно сжавшихся на стеблях принесённых астр.

Цветы горели радостными разноцветными фонариками – жёлтые, фиолетовые, голубые, розовые. Они были срезаны не идеально ровно, внизу небрежно повисли несколько листьев. Значит, торопился. Быть может, даже рвал их собственноручно.

– Я так спешил поздравить вас, что не подумал о том, насколько моё присутствие может оказаться неуместным. Прошу меня простить.

Даже голос не дрогнул, хотя он и говорил много тише, чем обычно.

Я улыбнулась в ответ, кивком приглашая его подойти ближе:

– Хотите взглянуть?

Губы виконта сжались, а потом он шагнул вперёд, будто бросился в бездну. Будто приближение к малышке могло накладывать на него какие-то обязательства.

Или всё-таки дело было во мне? Простоволосая, нездоровая и бледная женщина в халате…

Я не стала скрывать новую улыбку, почти с ужасом думая о том, что теперь между нами точно не осталось ничего недопустимого.

Август положил цветы на прикроватный столик и склонился, заглядывая моей дочери в лицо.

Мог ли он разглядеть в нём то же, что видела я?

Мне было бы любопытно узнать об этом, но спрашивать я не собиралась.

– У вас чудесная малышка. Очень красивая. Как вы её назвали?

– Лотта. Шарлотта. Это значит «свободная» и «сильная», – отвечая ему, я не отвела взгляда от Лотты.

Казалось, что смотреть на неё можно вечно, но тихий, тёплый и понимающий смешок Августа вернул меня к действительности:

– Это имя ей под стать. Надеюсь, оно принесет ей счастье.

Это можно было принять лишь за вежливость, однако я подняла на него глаза, потому что за словами мне померещилось нечто большее.

В отличие от всех прочих, виконт принимал рождение моей малышки не как свидетельство греха, но как радость. Как самое естественное, что только могло произойти в этом мире.

– Я должна принести вам свои извинения. принимать вас в такой обстановке…

Он качнул головой, прерывая меня:

– Вам не нужно объясняться. Насколько я могу судить, ваша жизнь достаточно непроста, чтобы осложнять ее еще и этим.

Я улыбнулась ему в третий раз, теперь уже откровенно устало, и просто кивнула на стоящее в углу кресло, предлагая сесть, коль скоро уж он не был возмущен сложившейся ситуацией и хотел остаться.

Август лишь кивнул в знак благодарности и ненадолго отошел от нас для того, чтобы подвинуть кресло ближе.

Лотта на руках причмокнула, засыпая глубже.

– Надо полагать, ваш дом теперь будет полон гостей? – вернувшись, виконт заговорил шепотом, чтобы ее не разбудить.

Он предсказуемо хотел знать, что изменится теперь, а я вдруг почувствовала, что силы меня покидают.

Больше нечего было бояться и нечего было ждать, мне предстояло провести множество недель в абсолютной тишине – до самой весны я не могла и помыслить о том, чтобы покинуть это место. А значит, это время следовало использовать, чтобы отдохнуть, собраться с духом и насладиться общением, в котором мне очевидно не собирались отказывать.

– Нет, отнюдь. Я никого не жду.

Август снова нахмурился.

Предполагал, что я сообщу ему о скором приезде отца ребенка или Верховного судьи? Дам понять, что впредь его визиты неуместны?

– Что ж… Не стану лгать, что я этим опечален. Хотя это и было бы правильно.

Вопреки хорошо читаемой на лице задумчивости, в его голосе послышались веселые нотки.

«Зачем вы, о многом догадываясь, ходите ко мне? Что вам за дело до меня?», – прямо сейчас было бы как никогда уместно задать ему все свои вопросы.

Сколько я ни ломала над ними голову в течение последних месяцев, ответов для меня так и не нашлось.

Мы жили слишком далеко друг от друга, чтобы когда-либо встретиться. Если бы не мое бедственное положение и не решение отца отправить меня в ссылку в эти края.

И все же мы принадлежали к одному кругу, следовали одним и тем же правилам приличия. Ему не полагалось иметь ничего общего с женщиной вроде меня.

– Думаю, мы с вами уже вполне можем обходиться без ложной учтивости, – я осторожно, чтобы не потревожить Лотту, повела плечом, указывая на свой вид и вопиющую непристойность всего происходящего.

Август дернул уголками губ, заставляя себя улыбнуться, но почему-то не смог:

– В таком случае, я смею надеяться, что вы позволите мне и дальше навещать вас. Это ведь не навредит вам и вашей дочери?

Впервые за время нашего странного знакомства он деликатно, но настаивал на прямом ответе, и я позволила себе откинуться на подложенную под спину подушку, подбирая слова.

Следовало ли мне солгать ему? Или вовсе отказать от дома? Сделать хоть что-то, чтобы не бросить ни единой тени на его репутацию?

Даже понимая, что поступаю чудовищно эгоистично, я не сумела ни первого, ни второго.

– Надо полагать, вы не осмеливаетесь напрямую спросить меня о мужчине, благодаря которому Лотта появилась на свет. Это делает вам честь, виконт Вэлиан, мне же о своей беспокоиться нечего, поэтому позвольте, я вам помогу. Скорее небо рухнет на землю, чем он появится в этом доме и приблизится к моей дочери. Этого достаточно?

Август не побледнел, но краска в одну секунду отлила от его лица. Не меняя позы, он подался немного вперед, словно хотел лучше разглядеть меня.

– Удивительно. Я видел вас позавчера, но теперь вы кажетесь совсем другой.

Он скорее размышлял вслух, чем отвечал мне. Искал ответы на множество собственных вопросов, и как знать, могло статься, спрашивал самого себя о том же, о чем хотела, но не осмеливалась спросить его я.

– Я слышала, что материнство меняет женщину, дорогой Август. Теперь я точно знаю, что это так. Вас шокирует моя откровенность?

Он все-таки улыбнулся. Почему-то так же устало, как улыбалась ему я.

– Скорее, она меня восхищает. И завораживает. Если позволите, я навещу вас послезавтра, когда и вы и Лотта немного окрепнете.

Рождение ребенка в действительности сделало меня другой. Я в полной мере поняла это уже на следующий день, когда боль и усталость отступили, а дочь разбудила меня на рассвете требовательным плачем.

Ее люлька стояла в моей комнате, – и правда, по-крестьянски – но это оказалось удобнее, чем я могла предполагать. Для Лотты, незаконнорожденной, отвергнутой, заклейменной позором просто за сам факт своего существования, не было ни кормилицы, ни няни. Верховный судья счел, что лишь я сама должна в полной мере нести ответственность за свое легкомыслие, но едва ли он мог догадаться о том, насколько эти обязательства оказались мне в радость.

Укачивая дочь, поднося ее к груди, я ощутила себя сильной и свободной, как никогда прежде. Как будто, дав имя Шарлотта ей, я переняла, впитала в себя часть тех храбрости и стойкости, которых желала для нее. Мне сделалось решительно все равно, что подумают госпожа Хайнекен, горничная и кухарка, о чем станут судачить люди. С каждым часом ко мне приходило понимание: я больше никогда не буду одна. Ни я, ни Лотта не окажемся одиноки, даже если нам придется скитаться и жить на гроши.

Новость о рождении каждого ребенка в деревнях распространяется быстро, и я в самом деле не печалилась бы, если бы виконт Вэлиан больше не пришел, однако он сдержал слово.

Явившись в назначенный день, он протянул мне атласную коробочку, одну из тех, в которые ювелиры обычно упаковывают  покупки для особенно ценных клиентов.

– Я взял на себя смелость выбрать подарок для Шарлотты, не советуясь с вами. Хотя эта вещица еще не скоро ей понадобится. Но, быть может, пока она пригодится вам.

В шкатулке оказался браслет. Оправленные в золото изумруды, изящное плетение. Вещь, в равной степени уместная и на юной девице, и на молодой цветущей женщине.

– Это слишком щедрый подарок. Боюсь, мы не можем его принять.

– Вы ведь не пытаетесь оскорбить меня своим недоверием?

Он спросил с тщательно сдерживаемой улыбкой, но глаза остались серьезными.

«Мне ничего не нужно от вас. Я всего лишь хотел вас порадовать», – произнести подобное вслух он, к счастью, не решился.

Навещая нас теперь через день, виконт не мог не замечать тех странностей, что бросились бы в глаза любому. То, как я была лишена какой бы то ни было помощи с малышкой. То, как ее появление ни для кого, кроме меня, в этом в доме не стало радостью. И все же он по-прежнему ни о чем меня не спрашивал, и за это я была ему особенно благодарна.

Очевидно, не желая больше смущать меня неуместно широкими жестами, он больше не делал подарков, равных по ценности тому браслету, что я украдкой носила, прикрывая от домоправительницы рукавом, но ни разу не явился с пустыми руками. Шелковое пуховое одеяло, детские рубашки, несколько весело звенящих погремушек – все это он приносил будто невзначай.

– Вы не смеете лишать меня права очаровывать юную леди, – отвечал он уклончиво, ловя очередной мой выразительный взгляд.

Что чувствовать по этому поводу, я не знала.

Как и что могла бы… должна была бы сказать ему – тоже.

Август делал все это столь естественно, что лицо госпожи Хайнекен серело все больше с каждым его визитом. Не приходилось сомневаться в том, что она уже уведомила о происходящем Верховного судью, и последствия этого письма я не хотела даже предполагать. Хотя и не сомневалась в том, что они наступят.

И всё же предупреждать Августа мне было пока не о чем. 

Лотта, казалось, росла не по дням, а по часам, и месяц спустя мне уже чудилось, что она узнаёт виконта так же, как и меня. 

Мог ли такой крошечный ребёнок в самом деле привыкнуть к кому-то?

Я не знала и не хотела гадать, хотя и взяла себе за правило просить её шёпотом всякий раз после его ухода: «Не привыкай к нему, не надо. Мы расстанемся с этим человеком навсегда».

Гораздо дальновиднее с моей стороны было бы попросить Августа приходить реже или не навещать нас вообще. Он по-прежнему оставался единственным, кто проявлял к нам обеим подлинный интерес, и ради его же собственного блага стоило бы остудить этот пыл. Например, поблагодарить за всё и сказать, что больше мы в его участии не нуждаемся. Или лучше того – смертельно оскорбить, бросив ему в лицо подаренный браслет и холодное «Я прекрасно осведомлена о ваших намерениях, сударь». Оставить понимать как знает, но без желания вновь переступать порог этого дома. 

Я могла бы придумать ещё множество вариантов, но всё равно продолжала раз за разом принимать его. Одеваться и причесываться, поддерживая иллюзию светской встречи. Отдавать ему Лотту так, словно он имел полное право держать её. 

Хотя, конечно же, имел. 

Все чаще, провожая виконта Вэлиана, я задумывалась о том, что этот непонятный человек останется моим лучшим воспоминанием о прошлой жизни. 

А ещё – о том, что он будет тем единственным, о ком я расскажу дочери, когда придёт время отвечать на её вопросы. 

Август старался приходить в одно и то же время – после обеда, ближе к вечеру, когда львиная доля дел уже закончена и можно спокойно провести несколько часов в гостиной за чаем. 

К началу зимы в приграничье поднимался особенно злой и холодный ветер, такой, что не хотелось даже лишний раз отодвигать шторы. 

Когда в назначенный час раздался стук в дверь, я оставила Лотту в колыбели и поднялась, чтобы открыть её сама. 

Разозленная постоянными визитами виконта госпожа Хайнекен более чем доступно обозначила свою позицию: «Я назначена содержать этот дом в порядке, но у вас здесь нет прислуги, леди Арлетта».

По крайней мере, мне пока не приходилось готовить еду и носить дрова самой, но я не сомневалась, что не за горами и это. 

Ждала и пыталась гадать, почему за прошедшие недели эта женщина не предприняла ни одной попытке навредить моему ребёнку. 

Не хотела брать грех на душу? 

В наличии у госпожи Хайнекен души я как раз отчего-то сильно сомневалась. 

Спасаясь от этих мыслей, я малодушно торопилась в прихожую, потому что появление Августа давало возможность забыться. Пусть ненадолго, но почувствовать себя в покое и безопасности. 

Став моим спасением, он одновременно стал и тем, кому я ни за что не хотела бы дать знать о творящемся в моей собственной душе.

Потянув за ручку, я улыбнулась не слишком  радостно, чтобы не выдать фальшь, но достаточно радушно. Вот только на пороге стоял не виконт. На меня внимательно смотрела высокая и очень красивая женщина в летах. На её плечах лежала дорогая и тёплая меховая накидка, а волевое лицо было поразительно красивым и узнаваемым. Или же решающую роль сыграли красивые и глубокие как небо голубые глаза в обрамлении густых ресниц – такие же, как у Августа. 

– Леди Арлетта, я полагаю? – в мгновение ока она оглядела меня с головы до ног. – Надеюсь вы простите мне мою бесцеремонность, но я устала ждать, когда мой сын нас представит.