Жена для пяти жестоких князей орков

Я делаю вдох, и легкие наполняются ароматом воска, дорогих духов и сотен лилий, украшающих бальный зал.

Музыка вальса льется, словно золотое вино, и, хотя я стою на месте, моя душа уже кружится в танце.

Сегодня немного волнуюсь, потому что все это устроено в честь моего двадцать первого дня рождения.

Тысячи свечей в хрустальных люстрах отражаются в начищенном до блеска мраморном полу.

Я знаю, что мачеха скажет потом. Что бал в честь ее родной дочери, Амелии, в прошлом году был и пышнее, и дороже. Что гостей было больше, а орхидеи, доставленные с юга, стоили целое состояние. Так и было.

Но я не сетую. Я смотрю на сияние свечей, на счастливые лица гостей, и мое сердце переполняет благодарность.

Знаю, что этого бала могло и не быть и благодарна отцу за то, что он настоял, что решил устроить этот праздник для меня, несмотря на протесты, которые я слышу от леди Изоры всякий раз, когда речь заходит обо мне.

– Моя дорогая Жизель.

Я поворачиваюсь и встречаю улыбку отца. Он выглядит внушительно в своем парадном камзоле, и сегодня его глаза кажутся теплее, чем обычно.

– Двадцать один год. Ты стала настоящим украшением этого дома, – он мягко целует меня в лоб.

Рядом с ним, сверкая бриллиантами, стоит моя мачеха, леди Изора. Ее безупречная улыбка натянута, как струна.

– Да, дорогая. Просто... ослепительна, – ее голос – чистый мед, но глаза холодны. – Мы приготовили тебе кое-что особенное.

Изора протягивает мне плоскую бархатную коробку. Я послушно открываю ее. Внутри, на атласной подушке, лежит… ложечка для сахара, инкрустированная самоцветом.

– Ох, какая красивая, – улыбаюсь, стараясь не расстроить отца с Изорой. Они же… старались, когда выбирали подарок.

И неважно, что я даже чай пью без сахара.

– Достойный подарок для достойной дочери, – кивает отец, и мне на секунду становится не по себе от делового тона в его голосе.

Через зал я ловлю взгляд моей лучшей подруги, Клары. Она стоит с двумя другими девушками, и они что-то оживленно обсуждают. Клара хихикает, видя, что я смотрю, и приподнимает бокал с шампанским.

«Ты выглядишь как королева!» – беззвучно произносят ее губы.

Я улыбаюсь ей в ответ.

Мой взгляд скользит по толпе... и натыкается на лорда Джулиана.

Он стоит у одной из высоких мраморных колонн, такой серьезный и красивый в своем темном камзоле. Лорд не танцует, а смотрит… на меня.

Как только наши взгляды встречаются, он густо краснеет и смущенно опускает глаза, делая вид, что изучает архитектуру потолка.

Мое сердце делает глупый, восторженный кульбит.

Все мои подруги шепчутся, что он по уши влюблен. Клара уверена, что именно сегодня, в честь моего дня рождения, он наконец наберется смелости и подойдет к отцу, чтобы попросить моей руки.

«Он такой робкий, Жизель, – говорила она мне вчера, – но такой надежный. Он будет прекрасным мужем».

Я и сама на это надеюсь.

Смотрю на Джулиана и представляю нашу жизнь. Тихие вечера у камина, книги, прогулки по саду, возможно, дети... Спокойная, понятная, безопасная жизнь.

Оркестр как раз заканчивает одну мелодию. Сейчас. Может, он подойдет сейчас?

Я снова ищу его глазами, чтобы ободряюще улыбнуться...

И в этот самый момент музыка обрывается на высокой, визгливой ноте, будто скрипачу внезапно сломали руку.

В зале воцаряется тишина. Мертвая, звенящая тишина, в которой громко звучит только стук моего сердца.

Все, как один, поворачиваются к главному входу.

Слуги, стоявшие у дверей, отшатываются.

Тяжелые дубовые двери, которые обычно открывают плавно и бесшумно, с оглушительным грохотом распахиваются внутрь, ударяясь о стены.

Грохот дерева, бьющегося о мрамор, оглушает. Женщины вскрикивают. Шампанское льется из выпавшего бокала.

А потом, в тишине, прерываемой только испуганными вздохами, в зал врываются нежданные гости.

Первым ступает гигант. Огромный, выше любого человеческого мужчины, он едва проходит в широкий проем…

Я с ужасом рассматриваю орка, протиснувшегося в зал.

Его кожа цвета травы после ливня, а мускулы перекатываются под натянутой кожей, словно валуны.

Он облачен не в блестящие латы, а в грубые меха, на спине грубо сделанная меховая накидка.

Глаза... даже в свету горят, как раскаленные угли.

Я цепенею.

Это… чудовище из старых сказок, которыми пугают детей?

Мне говорили, что орки существуют, но до сего дня я никогда не видела их, несмотря на то, что мы живем всего за одну провинцию от границы их территорий.

За первым орком появляется второй.

Он такой же высокий, но более гибкий. Его меховой плащ развевается при каждом шаге. Он движется как хищник, бесшумно, несмотря на свой размер. В его глазах, когда он поворачивает голову, я замечаю опасный, изучающий блеск.

Третий... третий пугает меня больше всего.

Он останавливается в самом проеме, словно тень, охраняющая вход, просто стоит и смотрит. Его тело напряжено, как тетива лука, готового выстрелить.

Страх ледяной змеей ползет вверх по моему позвоночнику.

Мужчины в зале, которые мгновение назад казались мне сильными и внушительными, рядом с этими гигантами выглядят... бледными, хрупкими. Словно мальчишки, играющие во взрослых.

Незваные гости не произносят ни слова.

Они просто идут вперед, и толпа гостей в ужасе расступается перед ними, как море перед древним божеством.

Оркестранты уже уронили свои инструменты. Дамы визжат, джентльмены застыли, их лица белы как полотна.

Я не могу дышать, даже пошевелиться не в силах.

Ищу глазами лорда Джулиана.

Он стоит у своей колонны, прижавшись к ней спиной, бледный будто смертельно больной.

Смотрит на гигантов с... отвращением? Нет. Со страхом. Его руки, которые я представляла держащими мои, безвольно висят вдоль тела.

– Лорд… – выдыхаю хрипло, но он, кажется, не в силах посмотреть на меня.

Я делаю шаг назад, оказываясь за спиной отца, и моя рука отчаянно цепляется за локоть родителя.

– Папа? – шепчу я, мой голос дрожит. – Стража...

– Молчи, Жизель, – его голос резок. Не испуган. Резoк. И холоден.

Кровь стынет в жилах, замерзая быстрее, чем от любого страха.

Гиганты останавливаются в нескольких шагах от нас.

Теперь, вблизи, они кажутся еще невозможнее. Тот, что в черном меху, самый внушительный, смотрит не на меня, а на моего отца.

Я вижу его лицо – оно не уродливо, а просто... другое. Суровое, высеченное из камня, с тяжелой линией челюсти и глазами, темными, как лесное озеро ночью.

– Лорд Веймарн, – его голос – низкий, раскатистый рокот, от которого вибрирует пол. Он говорит на нашем языке, но с тяжелым, гортанным акцентом. – Мы пришли за ценностью.

Ценностью? Я непонимающе смотрю на отца.

– Папа, о чем он говорит?

Отец стряхивает мою руку со своего локтя. Резко. Жестоко.

– Вы пришли в неурочное время, – ровно говорит он гиганту, игнорируя меня.

– Мы пришли, когда нам было удобно, – отвечает второй, тот, что в сером. Его голос более резкий, насмешливый. – Сделка есть сделка. Мы принесли... – он кидает на пол тяжелый, звякнувший мешок.

– Отец? – я тяну его снова, паника подступает к горлу, душа меня.

И тут я вижу леди Изору. Мою мачеху.

Она стоит рядом с отцом, и на ее губах – та самая ледяная, довольная улыбка, которую я видела, когда она выгодно продавала своих лошадей. Она смотрит на меня с триумфом.

В этот момент в сердце закрадывается еще большая тревога. Я все еще ничего не понимаю…

– Нет... – шепчу, отступая на шаг.

Отец поворачивается ко мне. В его глазах нет тепла или сожаления. Только деловой, холодный расчет.

– Жизель. Ты пойдешь с ними.

– Что? Нет… папа, – хриплю, и этот звук тонет в тишине зала.

– Это выгодная сделка, Жизель, – ледяным тоном говорит мачеха, поправляя свой бриллиант. – Очень выгодная. Твой бал окупился с лихвой.

– Продали... вы меня... продали?

– Ты исполнишь свой долг перед этой семьей, – отчеканивает отец, больше не глядя на меня. – Она ваша. Забирайте.

Тот, что в черном, медленно поворачивает голову и впервые смотрит прямо на меня.

Его темные глаза изучают меня с ног до головы – мое платье, испуганное лицо. Смотрит так, будто я... вещь. Ценная, возможно, но вещь.

Делает широкий шаг ко мне.

– Нет… – выкрикиваю и отшатываюсь. – Не трогай меня!

Я бросаюсь к толпе, к лорду Джулиану, к Кларе, к кому-нибудь... Но толпа расступается, никто не хочет стоять у них на пути.

Гигант в сером меху ловит меня одним быстрым, хищным движением. Его рука, огромная и твердая, как стальной капкан, смыкается на моей талии.

– Не смей! Пусти! – всхлипываю, слезы катятся по щеках.

– Она шумная, – замечает третий, тот, что стоит в тени.

– Тише, птичка, – рычит тот, что держит меня, и без усилий тянет за собой.

– ПАПА! – кричу в отчаянии, умоляя. – ОТЕЦ! ПОЖАЛУЙСТА!

Отец не смотрит. Он наклоняется к мачехе, и они оба разглядывают мешок, брошенный орками.

Меня волокут.

Ноги не поспевают за широким, уверенным шагом орка, который держит меня.

Каблучки бальных туфелек скользят и царапают мрамор, который еще минуту назад казался мне идеальным для танцев.

– ПАПА! – кричу снова, выворачивая шею.

Но он не смотрит.

Мой взгляд отчаянно ищет в толпе Джулиана.

Он все еще у колонны, бледный, почти зеленый, смотрит на меня. В его глазах ужас. Не за меня. За себя. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он делает то, что окончательно ломает во мне последнюю надежду.

Он отводит глаза.

Мои руки опускаются, безвольно падают вдоль тела…

Меня выволакивают из зала. Тепло, свет тысяч свечей, аромат лилий – все это остается позади. Дверной проем, зияющий рваной раной там, где были двери, встречает меня ледяным дыханием ночи.

Холод ударяет мгновенно.

Платье с открытыми плечами и тонкой шелковой спиной не предназначено для этого. Ветер пронизывает до костей.

Я всхлипываю, но теперь уже не от отчаяния, а от резкого, болезненного спазма.

Мы на улице. Слуги, прятавшиеся у входа, разбегаются с визгом, увидев нас. На гравии перед парадным входом стоят не обычные кони.

Это чудовищные, лохматые звери, похожие на боевых жеребцов, но гораздо крупнее, с дикими глазами и мощными копытами, разрывающими ухоженный гравий.

Орк подходит к одному из зверей, который фыркает, выпуская облака пара. Одним движением, от которого у меня темнеет в глазах, он подхватывает меня и перебрасывает через седло.

Я падаю на жесткую, пахнущую потом и зверем кожу.

Прежде чем я успеваю сообразить, как сесть, орк сам оказывается в седле позади меня. А дальше – что-то теплое опускается на плечи.

Кажется, его плащ.

Я в ловушке. Он приподнимает меня и усаживает ровно перед собой.

Теперь спина прижата к его груди, твердой, как дубовая доска, и даже сквозь мех и кожу я чувствую жар, исходящий от его тела.

Рука, та самая, что держала меня за талию, ложится мне поперек живота, прижимая меня к себе, как стальной обруч.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Зажата между ним и высокой лукой седла.

Запах оглушает меня. Сосновая хвоя, сырая земля, железо и резкий, мускусный, первобытный запах мужского пота. От этого запаха меня мутит.

– Не... не трогай... – лепечу, пытаясь отпихнуть его руку локтями.

В ответ он лишь усмехается. Я чувствую вибрацию смеха своей спиной.

Звери срываются с места.

Рывок такой сильный, что у меня перехватывает дыхание. Меня вдавливает в тело орка.

Я вскрикиваю, но звук теряется в оглушительном топоте копыт по гравию. Мы вылетаем за ворота. Стража уже давно разбежалась, только завидев орков.

А потом начинается лес.

Темнота смыкается над нами, как крышка гроба.

Ветви хлещут по лицу, по голым рукам.

Волосы, так тщательно уложенные в высокую прическу, растрепались, шпильки выпадают одна за другой.

Я теряю счет времени, да и просто не хочу считать. Мне тошно.

Минуты? Часы? Вечность? Все это сливается в один бесконечный, сотрясающий кошмар.

Я больше не плачу. Слезы высохли, замерзнув на щеках. Тело онемело.

Внутри меня... пустота.

Огромная, холодная, звенящая пустота. Мой мир, такой сияющий и понятный всего час назад, с люстрами, музыкой, робким взглядом лорда Джулиана, рухнул. Его не существует.

Меня предали.

Это слово бьется в моем онемевшем сознании, как раненая птица.

Отец продал меня.

Мой заботливый, нерешительный отец… пошел на такое. Даже если его уговорила леди Изора, как он мог решиться? Я единственный его родной ребенок.

Мысли мечутся в голове, как оборванные картинки. Будто стрелы.

Все, кого я знала, вся моя жизнь – ложь. Фальшивка.

Ветви продолжают хлестать меня по голым рукам. Я вижу, как на белой коже проступают алые царапины. Это больно? Наверное. Но я не чувствую.

Тонкие бальные туфельки давно слетели, и мои босые ноги бьются о бок зверя.

И самое паршивое... самое отвратительное в этом всем...

Единственное, что я чувствую... Единственное, что связывает меня с реальностью... Единственное тепло во всем этом мертвом, ледяном мире...

...исходит от огромной руки орка, обнимающей меня.

В какой-то момент, когда я уже почти перестаю отличать реальность от ледяного бреда, темп замедляется.

Оглушительный топот копыт стихает, переходя в тяжелый, размеренный шаг. Звери фыркают, выпуская облака пара.

Орк позади меня что-то гортанно бросает двум другим.

Мы на небольшой поляне. Луна, пробиваясь сквозь кроны, бросает на землю мертвенно-бледные пятна. Здесь пахнет сыростью и грибами.

Лидер, тот, что в черном, спрыгивает с коня. Его движение легкое, не соответствующее размерам.

Мой конвоир останавливается последним. Его рука-обруч разжимается.

На мгновение я чувствую облегчение... которое тут же сменяется ужасом.

Он не дает мне слезть.

Просто спрыгивает сам, а потом, даже не дав опомниться, хватает меня за талию и сдергивает вниз, как тюк с сеном.

Мои ноги не держат.

После часов, проведенных в седле, они подкашиваются. Я бы рухнула в грязь, но его хватка на талии не ослабевает. Он просто держит меня на весу, пока я неловко не нахожу опору босыми, окоченевшими ступнями.

Грубо подталкивает, почти тащит меня по земле и сажает на ствол поваленного дерева, как тряпичную куклу.

– Сиди тихо, птичка, – рычит он.

Я невольно вскидываю голову, встречаясь с ним взглядом. Он нависает надо мной, и я впервые вижу его лицо так близко.

Оно... по-дикому красивое. И жестокое.

Черты лица у него резкие, хищные: высокие, четко очерченные скулы и прямой, почти надменный нос. Он не такой массивный, как один из тех орков позади него, но в чертах сквозит гибкая опасность.

Сейчас его губы, полные, но суровые, скривлены в подобии усмешки. Он не скалится, не обнажает клыков – их и нет, но само это выражение обещает боль.

Значит, рассказы про клыки у орков были ложью. Не знаю, почему думаю об этом в такой момент. Глупо. Сейчас я просто не в силах контролировать даже мысли.

Орк отворачивается и идет к остальным. Они начинают сооружать небольшой лагерь.

Говорят на человеческом языке, поэтому я их понимаю.

– Дарион, проверь вьюки. Мясо и вода в первую очередь, – бросает их лидер. По крайней мере, он кажется самым старшим.

Он стоит, заложив руки за спину, и осматривает поляну, как генерал – поле боя.

Тот, что привез меня, теперь я знаю, что его зовут Дарион, даже не фыркает – приступает к делу. Каждый занят своим.

Он подходит к тюкам, которые сбросил с седел.

– Мы с Кайром проверим периметр, – добавляет старший. Так я узнаю, что самого молчаливого орка зовут Кайр. Хотя, если честно, я не уверена насколько он говорливый, всю дорого сюда я была настолько опустошена, что ни к чему не прислушивалась.

Дарион тем временем развязывает один из тюков.

– Она все еще там дрожит, – кивает он в мою сторону, не глядя. – Жалкое зрелище.

Мое лицо вспыхивает от унижения. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– Хватит, – голос главного звучит устало. – Удостоверься, что она не умрет от холода до утра.

– А что с ней станется? Я ей свой плащ отдал, – хмыкает Дарион и вытаскивает что-то из мешка – темный, сухой кусок мяса. – На, птичка.

Он не подходит, просто бросает его мне. Кусок вяленого с жалким хлюпаньем мяса падает в грязь у моих ног.

Сейчас моя реакция настолько заторможена из-за всего случившегося, что я не поймала бы ломоть, даже если бы попыталась.

Я смотрю на испорченное мясо. Потом перевожу взгляд на свои руки – бледные, с тонкими пальцами, созданными для вышивания и игры на клавесине. По крайней мере, мне на всю жизнь было обещано именно это…

Дочке обедневшего лорда, женившегося на леди Изоре, чтобы снова разбогатеть. Я всегда поддерживала отца… сейчас от этой мысли хочется плакать.

Тогда он еще спрашивал моего мнения, хотел знать, приму ли я леди Изору, свыкнусь ли. Я сказала в тот миг, что мне важнее всего его счастье. Так было всегда.

Сейчас смотрю на ладони.

Руки, которые теперь в грязи.

– Бледная, слабая, – тянет старший орк, выводя меня из оцепенения, он осматривает меня холодным взглядом, – не поймала – значит не хочет есть. Человечку не кормить.

Проходит минут пять или двадцать… не знаю.

Смотрю на мясо, упавшее в грязь, но есть не хочу. Честно говоря, испорченное мясо не сильно пробуждает аппетит.

Костер, который развел Дарион, горит всего в нескольких шагах, но его тепло не достигает меня. Или я просто его не чувствую.

Единственное, что не дает замерзнуть насмерть – плащ.

Я кутаюсь в него, зарываясь лицом в густой мех. Он воняет потом, дымом и чужой, дикой силой. Я ненавижу себя за то, что цепляюсь за него.

Ненавижу, что эта грубая шкура, снятая с чужого плеча, сейчас – единственное, что у меня осталось. Но я вцепляюсь в нее, как утопающий в бревно, потому что холод высасывает из меня остатки жизни.

Орки сидят у огня.

Они больше не говорят на всеобщем. Теперь рычат. Из их глоток вырываются низкие, раскатистые звуки, похожие на камнепад. Это их язык. Язык чудовищ.

Я не понимаю ни слова, да и не хочу.

Просто сижу и смотрю в огонь невидящим взглядом, пока они делят мясо – не то, что валяется у моих ног в грязи, а другое, свежее.

Я так погружена в свое оцепенение, что не сразу кое-что замечаю…

Сначала просто точка света.

Там, в глубине леса, между черными стволами.

Я моргаю. Наверное, это отблеск костра на мокрых листьях. Или мой разум, сломленный и замерзший, начинает мне лгать.

Но огонек не исчезает.

Он маленький, не ярче светлячка, но его свет... чистый, серебристо-голубой. Он плывет. Медленно движется по воздуху, покачиваясь, словно любопытное дитя.

Я замираю.

Он выплывает из тени деревьев на поляну.

Я инстинктивно смотрю на орков. Их главный сидит спиной ко мне, глядя в огонь. Дарион и Кайр что-то обсуждают, не обращая на меня внимания.

Орки не видят странного светлячка.

Огонек подплывает ближе. Он не издает ни звука, кружит надо мной, словно изучая. Я слишком ошеломлена, чтобы испугаться. В этом маленьком, чистом свете нет угрозы.

Я не знаю, зачем это делаю. Моя рука, грязная, исцарапанная, медленно поднимается из-под тяжелого плаща. Я протягиваю палец.

Огонек касается моей кожи.

Я жду боли. Ожога.

Но вместо этого – лишь легкое, едва ощутимое тепло. Будто кто-то коснулся меня капелькой нагретой воды. Огонек вспыхивает чуть ярче, серебристым светом... и растворяется. Он просто впитывается в мою кожу, не оставляя ни следа, ни звука.

Опускаю руку, глядя на свой палец. Ничего.

Моргаю. Что это было? Галлюцинация? Лекарь из дома рассказывал, что такое бывает при сильной усталости.

Я снова поворачиваю голову к костру.

И слова... слова, которые были рычанием, внезапно обретают смысл.

– ...и я говорю, что это безумие, Террон! – голос Дариона, резкий и нетерпеливый, впивается в уши.

Я замираю.

– Зачем ждать? Мы должны провести обряд немедленно!

Я сижу, не дыша.

Понимаю… почему я понимаю каждое слово? Я даже напрягаюсь, пытаясь уловить отголоски родного языка, но не нахожу. Они говорят на орочьем. На своем.

Орки уверены, что я ничего не понимаю.

Они говорят свободно, даже не понижая голоса.

Голос Террона, самого старшего, глубокий и спокойный, отвечает ему:

– Я сказал нет. Обряд Единения требует подготовки. И святилища. А не этой грязной поляны в человечьих землях.

– Святилища? – Дарион злобно усмехается. – Ей сойдет и грязная поляна! Она еле дышит. Что, если она не переживет ночь? Мы тащили ее зря? Надо знать, годится ли она!

– Мы должны доставить ее. Живой, – ровно отвечает Террон. – Таков был приказ Старейшин. Ритуал сложен. Если провести его здесь, в спешке, он может убить ее. Или сломать ее разум.

– Она и так сломана! – фыркает Дарион. – Ты видел ее? Жалкая, слабая...

Террон не отвечает. Он просто смотрит в огонь.

– Хватит.

Это слово произносит третий. Кайр. Его голос – низкий, как шелест камней, но в нем такая абсолютная уверенность, что даже Дарион замолкает.

– Террон прав, – говорит Кайр, не отрывая взгляда от темноты леса.

Я опускаю голову, пряча лицо в меху. Мое сердце, которое, как я думала, остановилось, теперь колотится о ребра, как пойманная птица.

Обряд Единения. Ритуал, который может меня убить.

«Годится ли она?»

Они везут меня для какого-то ритуала и даже не уверены выдержу ли я его.

Орки ни за что не должны узнать, что я их понимаю. Чем бы ни был тот светлячок – он помог мне.

Когда Террон встает и поворачивает голову в мою сторону, я уже рассеянным взором смотрю на лес, будто ни к чему и не прислушивалась.

Террон все-таки подходит ко мне.

Я слышу тяжелые шаги по мокрой земле, но не поворачиваю головы.

Огромная тень падает на меня, заслоняя даже тот скудный свет, что шел от костра.

Я вынуждена поднять голову.

Старший из орков орков стоит надо мной. Его лицо в полумраке кажется высеченным из гранита. Будто гора, нависающая надо мной.

Темные, как лесные озера, глаза изучают меня без всякого выражения.

Он протягивает мне... тарелку. Грубую, выскобленную из дерева, не похожую на наш фарфор. В ней дымится какая-то серая, липкая масса. Каша.

– На, поешь, – говорит он.

Его голос – низкий, ровный рокот. Он говорит на всеобщем.

Я смотрю на тарелку. Потом на него. Мой взгляд отстраненный. Я слишком устала, замерзла и напугана тем, что понимаю их, чтобы реагировать. Я не хочу есть. Не хочу ничего из его рук.

Мое молчание, кажется, раздражает его.

– Каша, – поясняет он тем же ровным тоном, будто говорит с умственно отсталым ребенком. – Мясо на тебя тратить не хотим.

Я медленно перевожу взгляд с его лица на тарелку и обратно. Хлопаю ресницами, изображая полное, тупое непонимание.

Террон смотрит на меня секунду, две.

Вы сами старались сломить меня. Так получайте.

С глухим стуком он ставит тарелку на бревно рядом со мной. Липкая каша колышется.

Он не повторяет приказ, просто отворачивается и уходит обратно к костру.

Я остаюсь наедине с этой серой массой. Она пахнет дымом и чем-то кислым. Мой желудок сводит от голода, но я скорее умру, чем прикоснусь к ней.

Выждав, пока и орки начнут готовиться ко сну, я сползаю по стволу, на котором сижу, пока моя спина не упирается в колючую кору дерева, растущего позади. Подтягиваю колени к груди, плотнее укутываясь в вонючий, но теплый плащ Дариона.

Мой разум просто... отключается.

Я засыпаю. Сон тяжелый, вязкий, без сновидений.

Рывок.

Я просыпаюсь от того, что меня дергают так сильно, что голова мотается из стороны в сторону.

– Поднимайся, птичка. Привал окончен.

Это Дарион. В сером предрассветном сумраке его лицо выглядит еще более жестоким. Костер потушен. Лагерь свернут.

Я пробую встать, опираясь на бревно. Делаю это намеренно неловко, позволяя ногам подкоситься, падаю обратно на ствол.

Дарион цыкает. В его глазах нет ни капли сочувствия, только раздражение.

Он не ждет, пока я попробую еще, хватает меня за предплечье и ставит на ноги, как куклу.

Я позволяю своему телу быть безвольным. Качаюсь, почти падая, заставляя его удерживать почти весь мой вес. Он тащит меня к своему коню, недовольно рыча себе под нос. Я вижу тарелку с кашей на бревне. Она так и стоит. Смерзшийся серый ком.

Дарион снова подхватывает меня и, как тюк, закидывает в седло.

Я намеренно оседаю, заваливаясь набок, пока он сам не оказывается позади. Его рука-обруч тут же замыкается у меня на животе, прижимая к горячему телу.

– Поехали, – рычит он.

Звери срываются с места.

Моя кожа на внутренней стороне бедер, вчера лишь натертая, сегодня кажется содранной заживо. Каждый шаг коня – это удар наждачной бумагой по открытой ране.

Моя спина, не привыкшая к седлу, ломится так, будто ее били палками.

Я прикусываю губу, чтобы не стонать. Не доставлю им этого удовольствия.

Отключаю разум, глядя на проносящиеся мимо деревья.

Проходит несколько часов. Лес редеет, мы выезжаем на открытую местность – холмы, покрытые жухлой травой.

Орки периодически переговариваются между собой.

Они говорят на своем, орочьем. Уверенные, что я – глухонемая человеческая игрушка, которая понимает только тычки и приказы на всеобщем.

Я держу лицо пустым. Глаза полуприкрыты, голова безвольно качается в такт шагу коня.

– Она вообще живая? – это голос Дариона. Я чувствую вибрацию его голоса спиной. – Всю ночь просидела, как истукан. И кашу не тронула.

– Живая. Дышит, – коротко отвечает Террон, едущий впереди.

– Легкая, – хмыкает Дарион, его рука на моей талии чуть сжимается, словно взвешивая. – Как цыпленок, кожа да кости.

Я вся сжимаюсь внутри. Кожа да кости.

– Лицо красивое, – неожиданно подает голос Кайр. Он едет справа от нас, и его тихий, шелестящий голос застает меня врасплох. – Было бы.

Дарион громко фыркает.

– Лицо? Может. А толку? Ее бы откормить, чтобы хоть на женщину стала похожа. А то сейчас... – он наглее сжимает меня, его пальцы проходятся по моим ребрам, – ...и ухватиться не за что.

Не за что ухватиться.

Я должна злиться. Должна чувствовать себя оскорбленной.

Но сквозь стыд пробивается крошечный, ледяной росток... облегчения.

Если я такая костлявая и жалкая может, они... не тронут меня?

Не знаю, но вцепляюсь в эту мысль.

А когда мы прибудем на место… я найду какое-нибудь оружие.

Откуда же им знать, что я училась фехтованию с четырех лет?

Откуда ведать, что каждое утро я пробегала вокруг особняка десять кругов, вызывая насмешки Изоры и ее дочери?

Как оркам быть осведомленными, что эта «хрупкость» – лишь внешняя оболочка?

Бесконечная, серая дорога тянется под копытами зверей, и в этот раз я сижу, прижатая к спине Кайра.

Они поменяли меня местами через несколько часов после отправки, когда Дарион грубо пожаловался, что его спина затекла. Террон просто кивнул, и Кайр, не говоря ни слова, снял меня с коня Дариона и пересадил на своего.

Кайр неподвижен. Он не ерзает в седле, не рычит на коня, кажется, почти не дышит.

Я теряю счет времени.

Рассвет сменяется тусклым серым днем, а день снова начинает клониться к вечеру.

Мое тело двигается по инерции, подчиняясь рывкам коня, а разум улетает далеко, в единственное место, которое они не могут у меня отнять.

В воспоминания.

Я снова вижу бальный зал. Не тот, в который ворвались орки, а тот, что был за час до этого. Тысячи свечей. Музыка, от которой хотелось танцевать. Я вижу улыбку Клары, когда она беззвучно шепчет мне дружеский комплимент.

Вижу смущенное, восторженное лицо Джулиана у колонны…

Трус.

Но тогда, в тот момент, он казался мне... надеждой. Обещанием тихой, безопасной жизни. Жизни, в которой я бы читала книги у камина и, возможно, даже была бы счастлива.

Эта мысль – единственный уголек, что тлеет в моей ледяной пустоте.

Солнце снова касается горизонта, окрашивая серое небо в грязный, багровый цвет. Террон впереди поднимает руку. Снова привал.

Кайр останавливает коня, но не спрыгивает, как Дарион. Он сидит с секунду, а потом легко, как тень, соскальзывает на землю.

А дальше – просто смотрит на меня нечитабельным взглядом. В таком положении, когда я на коне, а он стоит, мы почти одинакового роста.

Наконец, орк издает тихий, раздраженный вздох и нехотя, как будто его заставили прикоснуться к чему-то грязному, протягивает руки и хватает меня за талию.

Его пальцы твердые, как сталь, и он спускает меня на землю так, как снял бы с дерева тюк.

Как только мои босые ноги касаются мокрой травы, он тут же отпускает меня. Я качаюсь, едва не падая, но успеваю ухватиться за его коня.

Кайр, так и не удостоив меня взглядом, отворачивается и уходит к Террону, который уже разжигает костер.

Я собираю всю свою волю и поворачиваюсь к Террону.

– Мне... – мой голос звучит хриплым шепотом. – Мне нужно... отойти.

Я гляжу на его грудь, обтянутую ремнями, просто потому что не могу смотреть в лицо.

Террон медленно поворачивает голову, смотрит на меня так, будто я – очередная досадная проблема.

– Кайр.

Кайр не двигается. Он просто поднимает голову, и я чувствую его ледяной взгляд даже сквозь полумрак.

– Я не нянька, – его голос – шелест гравия.

– Ты будешь тем, кем я скажу, – отрезает Террон, и в его голосе звенят ноты, от которых даже Дарион притихает. – Отведи ее к ручью. И глаз с нее не спускай. Мы в чужих землях, и она – не та, кого можно потерять.

Раздражение Каайра ощущается почти физически. Оно холодное, острое.

Кажется, он ненавидит меня просто по факту существования.

Орк поднимается на ноги одним плавным, бесшумным движением.

Он не смотрит на меня, просто берет свой короткий лук и кивает в темноту.

– Иди.

Это похоже на приказ собаке.

Я послушно иду вперед, в темноту. Слышу его ровные, бесшумные шаги точно за моей спиной. Он даже не пытается скрыть, что стережет меня.

Мы отходим от костра так, что свет едва виден. Здесь, под густыми елями, почти кромешная тьма.

– Стой, – бросает он.

Я останавливаюсь.

– Туда, – он кивает на густой кустарник. – Десять шагов. Я буду здесь.

Он прислоняется к стволу дерева, скрестив руки на груди.

Мое лицо вспыхивает огнем унижения.

– Вы... вы будете... смотреть?

В его голосе впервые проскальзывает что-то живое, ледяная насмешка:

– Ты думаешь, мне это доставляет удовольствие, человечка? Я должен видеть, что ты не сбежишь. Так что иди, или мы вернемся.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя грязнее, чем когда-либо.

Иду в этот проклятый кустарник, за густые, колючие ветви, которые скрывают меня от его прямого взгляда, приседаю, стараясь не издавать ни звука, когда...

Слышу что-то странное.

Замираю.

Тихий, жалобный скулеж. Совсем рядом.

Прислушиваюсь.

Звук доносится из-за валуна, покрытого мхом. Я оглядываюсь. Кайра не видно за стеной елей.

Делаю шаг к валуну.

– Человечка, ты закончила? – голос орка резок, как щелчок кнута.

– Да... да, иду!

Быстро заглядываю за валун.

Сердце ухает в пятки. Там, в яме из прелых листьев, лежит волчонок. Или, может, детеныш рыси – он такой грязный, что не разобрать. И его передняя лапа зажата в ржавом железном капкане.

Волчонок смотрит на меня желтыми, полными боли глазами и тихо скулит, уже обессилев.

Я на миг замираю. Это хищник…

Он вырастет и будет убивать. Но сейчас... он просто ребенок. И ему больно.

Выдохнув, падаю на колени в грязь.

– Тише, тише, маленький...

Хватаюсь за зазубренные челюсти капкана и тяну, пальцы скользят по холодному металлу. Он не поддается. Пружина слишком тугая.

Волчонок визжит, когда я дергаю.

– Человечка! – рычит Кайр. Он идет сюда.

У меня нет времени.

Вижу рядом толстую, полусгнившую ветку и хватаю ее, просовываю между челюстями капкана.

Делаю это так, как учил меня старый мастер по фехтованию – используя не только руки, но и вес тела.

Налегаю и не могу сдержать тихое, сиплое рычание. Мои руки трясутся от чудовищного напряжения. Я упираюсь босой ногой в землю.

Раздается громкий, ржавый скрежет.

Челюсти расходятся. Всего на дюйм, но этого хватает.

Волчонок с визгом выдергивает окровавленную лапу и, хромая, тут же исчезает в темноте.

Я падаю на задницу, тяжело дыша. Руки в грязи, крови и ржавчине, но я едва ли обращаю на это внимание.

В эту же секунду слышу хруст ветки прямо за спиной.

Резко поворачиваю голову.

Кайр стоит в десяти шагах отсюда и сверлит меня взглядом.

Я быстро прячу руки под плащ, чтобы Кайр не видел.

Не хочу, чтобы он знал о раненном волчонке, который, наверняка не успел далеко сбежать.

Понятия не имею, что эти чудовища могут сделать с детенышем, если выследят его. Не хочется об этом думать.

На секунду мне кажется… что во взгляде Кайра – не лед. Даже не привычное презрение.

В них – чистое, холодное недоумение.

Стараюсь не думать о том, как много он успел увидеть или что понять, увидев капкан. Пусть думает, что хочет.

Мне все равно.

Он и его побратимы все равно уже разрушили мою жизнь.

– Обратно, – наконец роняет он.

Но… не хватает, а ждет, пока я сама пойду за ним. И он всю дорогу до лагеря смотрит на меня так, будто я – головоломка, у которой внезапно появились лишние детали.

Когда мы выходим обратно на поляну, я опускаюсь прямо на мокрую, холодную траву у самого костра, ближе к теплу, подтягиваю колени к груди, пряча грязные руки в складках плаща Дариона.

Поворачиваюсь так, чтобы быть спиной к Кайру, но все равно чувствую его взгляд.

Он сверлит мне затылок, будто пытается разобрать на части меня всю.

Я дрожу, но теперь не только от холода.

Изо всех сил стараюсь его игнорировать. Я смотрю в огонь. На Террона. На свои босые, грязные ноги. На что угодно, только не на него.

Тишину нарушает только треск сучьев в огне.

И вдруг...

– А-уууууууу...

Звук рвется сквозь тишину ночи. Долгий, протяжный, тоскливый вой. Взрослый волк.

Мое сердце на миг замирает.

Орки не двигаются. Для них это просто шум леса.

Но я... я чувствую…

Было бы хорошо, если бы это выла мама-волчица, которая все-таки нашла своего раненного малыша.

Я невольно прикрываю глаза. Там, в темноте, за пределами моего кошмара, я сделала что-то... правильное. Маленький, хромающий, но живой комочек меха добрался до своей матери.

На секунду мне становится так горько, что хочется завыть в ответ. Даже у диких зверей есть семья. Даже они ищут и защищают своих. А моя... моя меня продала.

Вот было бы хорошо, если бы волки напали на орков…

Моя жалкая надежда гаснет, так и не разгоревшись.

Я горько усмехаюсь про себя. Волки? Напасть на них?

Глупости. Волки слишком умны. Они чуют настоящую опасность.

Сейчас самые опасные хищники в этом лесу – точно не волки. Самые кровавые чудовища сидят у этого костра.

Вскоре все три орка садятся вокруг костра и теперь на меня пялиться не только Кайр, но и Террон. Здоровенный мускулистый орк, от взгляда которого хочется поежиться.

Нас разделяет только огонь. Он смотрит на меня сквозь колеблющееся марево.

Тишина, нарушаемая лишь треском сучьев.

– Тебя дома плохо кормили? – спрашивает Террон.

Его голос – низкий рокот, говорящий на всеобщем. Вопрос застает меня врасплох. Я резко поднимаю голову.

– Ты не привыкла много есть, – поясняет.

Смотрю на него и хмурюсь. Что я должна ему ответить?

И какой в этом вообще смысл?

Он видит меня в рваном бальном платье и слышал, как мой отец продал меня. Он знает, как ко мне отнеслись. Мое молчание – единственный ответ, который у меня есть.

И нет, кормили меня нормально.

Террон смотрит на меня долго, изучающе. Пламя отражается в его темных, как озера, глазах.

– Неужто еще и немая? – хмыкает он.

Я отворачиваюсь от него и смотрю на огонь. Пламя гипнотизирует.

– Зачем вы меня купили? – тихо спрашиваю.

Слова просто вырываются. Хриплые, слабые, но произнесенные вслух.

На поляне воцаряется мертвая тишина.

Даже Дарион перестает дышать. Я слышу, как замолкает треск веток. Кайр не шевелится.

Я продолжаю смотреть в огонь, хотя сердце колотится так, что, кажется, его слышно по всему лесу.

Медленно, с шорохом кожи и меха, Террон встает.

Я слышу его тяжелые шаги по траве. Он обходит костер.

Огромная тень накрывает меня целиком.

Секунда – орк нависает надо мной. Он стоит так близко, что я могу чувствовать жар, исходящий от его тела – жар, который не имеет ничего общего с костром.

Медленно, заставляя себя, я поднимаю голову. Моя шея затекает от того, что приходится задирать ее так высоко.

Я смотрю на него снизу вверх.

На его массивные плечи. На суровую линию челюсти, покрытую темной щетиной, губы, сжатые в прямую линию.

Глаза старшего орка сейчас кажутся бездонными.

Мое сердце бьется с бешеной скоростью, угрожая проломить ребра.

– Ты родишь нам дочь, Жизель, – заявляет голосом с хриплыми нотками.

На секунду мой мозг просто... отключается.

Отказывается принимать смысл этих слов. Дочь? Нам?

Я смотрю в его бездонные темные глаза, пытаясь найти там ошибку, насмешку, что угодно, но вижу только суровую, гранитную уверенность.

Он имеет в виду именно то, что сказал.

Они собираются… использовать мое тело.

– Нет... – сипло выдыхаю, – ни за что!

Визг вырывается из моей груди. Он резкий, дикий, полный не столько страха, сколько животного ужаса и отвращения.

– Не подходи! Ни за что! – всхлипываю, отползая, пока спина не ударяется о что-то твердое.

Кора. Дерево.

Я забиваюсь в его корни, прижимаясь к мокрой, холодной древесине, подтягиваю колени к груди, пытаясь стать меньше, исчезнуть.

Слезы, которые, как я думала, высохли, снова обжигают мне щеки.

– Я лучше умру! – выкрикиваю, захлебываясь рыданиями.

Дарион, до этого молчавший, громко, раскатисто хохочет.

– О, она не немая! И с характером! Мне это нравится, – передразнивает он меня. – Умрешь, птичка, если только Террон прикажет.

Кайр... Кайр просто смотрит. Его ледяное недоумение сменилось чем-то другим. Холодной, отстраненной... оценкой.

– У тебя нет выбора, – спокойно говорит Террон. – Ты отработаешь свою цену.

Я просто качаю головой, забившись под дерево, и снова прячу лицо в коленях.

Пусть лучше думают, что я беззвучно рыдаю.

А тем временем я… должна что-то придумать!

Нельзя оставлять все, как есть. Дочь им рожать я точно не собираюсь, это же безумие.

– Она сломалась, – фыркает Дарион откуда-то из-за костра. – Какая скука. Я-то думал, она еще поборется.

– Пусть, – бросает Террон. Его голос не выражает ни сочувствия, ни удовлетворения. Только деловую констатацию. – Так даже проще. Утром она будет в седле. Кайр, ты на первой страже.

Я слышу, как они оба уходят и устраиваются в своих спальных мешках. Шуршание кожи, тяжелые вздохи.

Скоро улавливаю только треск догорающего костра и ровное дыхание двух спящих гигантов.

Я остаюсь в полутьме, но не одна.

Слышу шаги Кайра неподалеку.

Он останавливается в паре шагов от меня. Просто стоит. Тень, смотрящая на меня из темноты.

Я не могу разобрать его лица, но чувствую его взгляд. Он смотрит на меня. Долго.

Слишком пристально.

Потом, не говоря ни слова, он резко разворачивается и отходит к своему седлу. Я слышу, как он отвязывает тюк.

Что он делает?

Через минуту возвращается.

В его руке – тяжелый, сухой спальный мешок. Не плащ, а именно мешок для сна, свернутый из толстого меха.

Он просто бросает его мне.

Тяжелый сверток приземляется у моих ног, с глухим стуком ударившись о мокрую землю.

Я ошарашенно смотрю сначала на мешок, потом на него.

– Ты нужна Террону живой. Если замерзнешь, он будет недоволен.

После этих слов Кайр разворачивается и уходит на свой пост, на край поляны. Он исчезает в тенях, как будто его и не было.

Я остаюсь сидеть, глядя на этот спальный мешок, в полном смятении.

Протест и недовольство борются с инстинктом выживания.

Инстинкт побеждает.

Хотя мне совершенно не хочется пользоваться тем, что дают мне орки.

Я сбрасываю с себя мокрый, отвратительный плащ Дариона. Мои руки дрожат, пока я разворачиваю мешок Кайра. Он пахнет лесом, снегом и металлом.

Забираюсь внутрь.

Мех сухой, густой и... теплый.

Я засыпаю, проваливаясь в сон, полный смятения.

Дни сливаются в один бесконечный, серый кошмар.

Они больше не кажутся днями. Это просто смена света и тьмы. Лес. Холмы. Снова лес.

Я теряю ощущение реальности.

Бал, на котором я танцевала. Тысячи свечей. Запах лилий. Робкий взгляд Джулиана. Предательство отца.

Это было? Или мне приснилось?

Моя реальность – тяжелая, ритмичная поступь гигантских коней.

Они передают меня друг другу, как тюк, который нужно довезти. Иногда я еду с Дарионом, прижатая к его обжигающей спине, слушая его насмешливые комментарии на орочьем о том, какая я немощная.

Он ведь думает, я их не понимаю.

Иногда еду с Кайром, в его молчаливой, ледяной ауре, не смея пошевелиться, чувствуя себя прикованной к движущейся глыбе льда.

Я думаю, прошла неделя.

На седьмой день воздух меняется.

Он становится тоньше, острее. Лес редеет, уступая место голым, серым скалам. Мы пересекаем пересохшее русло реки, усыпанное гигантскими валунами.

– Граница, – коротко бросает Террон, даже не обернувшись.

Граница.

Здесь нет ни пограничных столбов, ни стен, ни стражи. Но я каким-то образом чувствую, что мир людей закончился.

Мы едем по узкому ущелью, и скалы смыкаются над нашими головами, почти закрывая серое небо. Кажется, этот проход никогда не кончится. Я закрываю глаза, пряча лицо в меху, и проваливаюсь в очередное безразличное забытье.

Просыпаюсь от того, что конь останавливается.

Мы выехали из ущелья.

Я открываю глаза. И не могу дышать.

Потому что город, открывшийся перед глазами, точно не то, чего я ожидала…