Жена дьявола

Боже, воды. Хотя бы каплю.

Не открывая глаз, шарю рукой справа. Там, на тумбочке, всегда стоит пластиковая бутылка.

Пустота.

Пальцы хватают воздух, опускаются ниже. Пол? Нет. Простыня. Бесконечная, шелковая, прохладная простыня.

Стоп. У меня нет шелкового белья. У меня выстиранный хлопок из с катышками.

Резко дергаюсь влево. Опять мимо. Ни стены, в которую я обычно упираюсь коленками, ни края моей жалкой полуторки, с которой вечно свешиваются ноги. Я будто на плоту посреди океана.

Глаза распахиваются сами собой.

Свет. Ослепительный, белый, стерильный. Он режет сетчатку, заставляя зажмуриться до цветных кругов. Потолок высокий, идеально ровный, с какой-то сложной подсветкой по периметру вместо моей треснувшей люстры.

Пытаюсь сесть.

Ошибка. Фатальная, блин, ошибка.

Мозг внутри черепной коробки, кажется, отклеился и с глухим шлепком ударился о затылок. Желудок подкатил к горлу ледяным комом. Зажимаю рот ладонью, судорожно глотая вязкую, кислую слюну.

Дыши, Аделина. Вдох-выдох.

Кое-как стабилизировав внутренности, приоткрываю один глаз. Потом второй. Оглядываюсь, придерживая голову обеими руками, ощущение такое, что если отпущу, она просто скатится с плеч и покатится по полу.

Охренеть.

Просто охренеть.

Это не комната. Это гребаный музей современного искусства, в котором разрешили переночевать. Кожаный диван цвета горького шоколада. Стеклянный столик, на котором ни пылинки. Какие-то хромированные инсталляции, назначения которых я в упор не понимаю — то ли вешалки, то ли орудия пыток.

И окна.

Воздух со свистом вырывается из легких. Окна от пола до потолка. Огромные, панорамные. А за ними...

Манхэттен.

Прямо передо мной торчит шпиль Эмпайр-стейт-билдинг. Солнце бликует на стекле соседних небоскребов, выжигая мне глаза.

Я в Нью-Йорке. На Манхэттене. В пентхаусе, судя по высоте.

Какого... как?!

Так. Спокойно. Без паники. Включаем то, что осталось от мозгов, хотя там сейчас, похоже, только обезьянка с тарелками.

Вчера была пятница. Пятница — это святое. Пятница — это его клуб.

Я сидела на своем месте в конце барной стойки. Тони, бармен, даже не спрашивал, просто подливал. Помню свой седьмой мартини... нет, вру, восьмой. Оливка плавала на дне.

А потом...

Картинка расплывается, превращается в шум. Помню ту блондинку. Силиконовая долина на выезде. Она елозила на его коленях, терлась об него, как мартовская кошка.

Меня накрыло. Ярость, обида, алкоголь — адский коктейль.

Я встала. Ноги были ватными, каблуки скользили. Но я пошла. Прямо к лестнице в VIP-зону, куда вход простым смертным заказан под страхом смерти или переломанных ног.

И всё. Черный экран. Титры.

Но это не может быть всё! Я не могла телепортироваться из клуба в эти хоромы! Что-то же было между лестницей и этим утром!

Черт, я же держу себя в руках. Три бокала — мой предел. Железный лимит. Ну, четыре, если день — полное дерьмо. Но вчера...

Вчера был не просто дерьмовый день. Вчера был день имени Кристины и мамы.

«Голосовое сообщение от Мамы. Длительность: 10:43».

Я прослушала все. Каждую секунду яда. Про то, какая я неблагодарная. Про то, что Кристина выходит замуж за перспективного юриста, гордость семьи, свет в окошке. А я... я — позор. Пятно на репутации. «Почему ты не можешь быть как сестра?».

И я сидела в своем темном углу, глушила мартини, как воду, и смотрела, как Данте, хозяин этого вертепа и заодно хозяин моих влажных снов последние пять лет, тискает очередную модель.

Скидываю одеяло, потому что становится жарко. И тут же хватаюсь за край, натягиваю обратно до самого подбородка, чуть ли не с головой укрываюсь.

О нет.

Нет-нет-нет.

Я голая.

Ни трусов, ни лифчика, ни даже одного носка. Кожа горит, касаясь прохладной ткани.

Взгляд цепляется за левую руку, которой я вцепилась в одеяло.

Что. Это. За. Хрень?

Поднимаю кисть к лицу. Моргаю. Трясу головой — может, глюк?

Но блеск никуда не девается.

На безымянном пальце — кольцо.

Не просто колечко. Это булыжник. Камень размером с фасолину, переливается всеми гранями, издеваясь над моей нищетой. Бриллиант. Настоящий, мать его, бриллиант в окружении россыпи камней поменьше.

Это не мое. Это точно, на миллион процентов не мое. Самое дорогое, что у меня было — серебряное колечко с ярмарки за двадцать баксов, и то я его посеяла в раковине полгода назад.

Дергаю кольцо. Кручу. Тяну изо всех сил. Кожа собирается складками, сустав краснеет, но металл сидит как влитой. Словно прирос.

Сзади скрипит кровать. Матрас прогибается под тяжестью чего-то... кого-то большого.

Воздух застревает где-то между легкими и пересохшим горлом. Сердце пропускает удар, потом начинает долбиться о ребра.

Медленно, по миллиметру, поворачиваю голову.

Спина.

Широченная мужская спина. Смуглая кожа, россыпь родинок вдоль позвоночника. Мышцы перекатываются под кожей даже сейчас, когда он просто дышит во сне. Черные волосы, слегка растрепанные.

И на левой лопатке...

Татуировка.

Черный дракон. Агрессивный, детально прорисованный, с красными глазами, обвивающий меч.

Меня парализует. Я знаю эту татуировку. Я видела её. Пять лет назад, в ту единственную ночь, которую прокручиваю в голове перед сном.

Данте.

Данте Марчелли лежит в одной постели со мной.

Колени встречаются с паркетом. Глухой, костяной звук. Ладони скользят по полированному дереву, разъезжаются.

Надо встать. Или хотя бы уползти. В ванную, в шкаф, в другое измерение — плевать. Главное — подальше от этой татуировки и её носителя. Но тело объявило забастовку.

С трудом поднимаю голову. Комната плывет, стены пульсируют, но детали выхватываются четко. Слишком четко.

Брюки. Валяются небрежным комом у кресла. Пиджак перекинут через спинку. Рубашка валяется прямо у кровати.

А мои шмотки где, черт возьми? Где мое дешевое платье с распродажи? Где мои трусы, в конце концов?

— И куда намылилась?

Голос бьет по ушам похлеще ледяного душа. Низкий, хриплый со сна, с нотками ржавого железа.

Замираю на четвереньках. Вдох застревает в горле.

Медленно, очень медленно выпрямляюсь, сажусь на пятки. Пытаюсь прикрыться руками, но толку от этого — ноль целых хрен десятых. Правая ладонь на груди, левая пытается изобразить фиговый листок внизу. Чувствую себя идиоткой.

Данте не спит.

Он лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на меня. Не мигает.

Простыня сползла до бедер.

О господи.

Внутри все сжимается и падает вниз. Я вижу всё. Широкую грудь с редкими волосками, мышцы пресса. Шрам на ребрах. И эту дорожку волос, уходящую вниз, под сбившуюся белую ткань, туда, где...

Сглатываю. Горло дерет.

— Я... — голос срывается на сип. Кашляю, пробую снова. — Мне надо домой.

— Ты дома.

Мозг буксует.

— Что? Нет. Я имею в виду... к себе домой. В Бруклин. У меня там... дела. Кот. У меня кот не кормлен.

У меня нет кота. У меня даже кактус сдох месяц назад от обезвоживания. Я не способна заботиться о чем-то, что сложнее табуретки.

Данте садится. Медленно, лениво, как хищник, который уже пожрал и теперь развлекается с добычей.

Простыня ползет еще ниже. Опасно низко. Едва удерживается на тазовых костях.

Господи, ну надень ты трусы! Я не могу формулировать мысли, когда передо мной столько тестостерона в чистом виде.

— Кот, значит? — уголок его рта дергается вверх. — А как же завтрак с мужем, миссис Марчелли?

Стоп.

В голове будто рубильник дернули. Темнота, искры, запах паленой проводки.

— Кто? — шепчу. — Что?

Он молча поднимает левую руку. Демонстративно растопыривает пальцы.

На безымянном — кольцо. Широкое, платиновое или из белого золота, тяжелое даже на вид.

— Нет... — мотаю головой, отчего в затылке взрывается новая бомба боли. — Нет-нет-нет. Ты меня разводишь, да? Типа, напоили дурочку и давай ржать?

— Я много чем занимаюсь, принцесса. Торгую, договариваюсь, решаю вопросы. Но браков по приколу не заключаю. Не мой профиль.

Его взгляд. Он физически ощутим. Скользит по мне, как липкая лента. От спутанных волос — к шее, ниже, задерживается на груди, которую я безуспешно пытаюсь закрыть ладонью, спускается к животу, к сжатым бедрам.

Кожа под этим взглядом начинает гореть. Вспыхивает, покрывается мурашками.

Твою мать! Я же перед ним как на витрине! Вся! С этими дурацкими родинками, с острыми коленками, с грудью, которая сейчас сжалась от холода и страха.

Рывок.

Хватаю с пола первое, что попадается под руку. Его рубашка.

Руки трясутся. Путаюсь в рукавах. Левая рука застревает в манжете, правая вообще не туда лезет. Ткань пахнет им. Одуряюще пахнет. Дорогой табак, какой-то сандал и... секс. Резкий, мускусный запах, от которого внизу живота, несмотря на весь этот кошмар, вдруг становится горячо и тягуче.

Кое-как натягиваю рубашку. Она огромная. Плечи свисают до локтей, подол бьет по бедрам. Пытаюсь застегнуть пуговицы. Пальцы не слушаются, скользят.

Запахиваюсь, как в кокон. Прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.

Мозг лихорадочно крутит пленку назад.

Клуб. Громкая музыка, басы бьют в грудь. Дым. Смех. Стекло бокала, холодное в ладони. Я смотрю на него. На Данте. Он там, наверху, как бог на Олимпе, только вместо амброзии — виски, а вместо нимф — силиконовые куклы.

Я встаю. Иду к лестнице. И тут в голове вспыхивает.

— Я же не... Я не могла... ну, всерьез...

— Потребовать, чтобы я на тебе женился?

Он откидывается на подушки. Закидывает руки за голову. Мышцы на руках бугрятся. Он наслаждается. Сволочь, он просто кайфует от моего ужаса.

— Могла, — припечатывает он. — И потребовала. Весьма настойчиво.

— Настойчиво? — слово вылетает вместе с нервным смешком. — Я еле на ногах стояла! Какая к черту настойчивость? Я, наверное, просто... ну, пошутила?

Постельное белье шуршит, и звук этот бьет по моим оголенным нервам. Данте встает.
Просто берет и встает.
Господи Иисусе, Дева Мария и все ангелы-хранители, отвернитесь.
Я честно пытаюсь изучить потолок. Пытаюсь найти там трещину, пятно, смысл жизни — да что угодно! Но глаза, предатели, живут своей отдельной, похотливой жизнью. Они скользят вниз. По инерции. По гравитации. По глупости.
И врезаются в него.
В горле пересыхает так резко, будто я глотнула песка.
Он огромный. Нет, серьезно, это вообще законно — занимать столько пространства одним человеческим телом?

— Оденься! — резко отворачиваюсь к стене. — Бога ради, надень хоть что-нибудь!

— Зачем? — в голосе ленивая насмешка. — Ты все это уже видела.

Желудок делает кульбит, кислота подкатывает к горлу. Господи, за что мне это?

— Нам надо поговорить! — ору в стену, зажмурившись до цветных кругов. — Серьезно поговорить! Об аннуляции! О разводе! О том, что это все — чудовищная ошибка!

— Никаких разводов.

Тон меняется. Исчезает лень, появляется сталь. Холодная, режущая сталь.

Разворачиваюсь на пятках.

— То есть как?!

Он стоит в двух шагах. Абсолютно, бесстыдно голый. Широкие плечи, разворот груди, узкие бедра... И то, что ниже.

Воздух со свистом вылетает из легких. Твою мать.

— Глаза не сломай, принцесса, — усмехается он, заметив мой взгляд. — Нравится то, что видишь?

— Иди к черту! — лицо горит так, будто с меня кожу живьем содрали. — Ты... ты воспользовался моментом! Я была пьяная! Невменяемая! Это не считается!

— Еще как считается.

Он делает шаг ко мне.

— В моем мире сделки, скрепленные кровью или... — он многозначительно смотрит на смятые простыни, — сексом, обратной силы не имеют. Ты моя жена. Я твой муж. Точка.

— Да ты больной! — пячусь назад. — Какой муж? Мы знакомы... ну, нормально знакомы... всего ничего! Я пойду в суд! Я скажу, что ты меня напоил! Что принудил!

— Попробуй.

Толкаю его в грудь. С тем же успехом можно толкать скалу.

Он даже не качнулся. Только бровь приподнял.

— Закончила?

— Нет! Я сейчас... Я уйду! Прямо сейчас!

Рывок в сторону двери. Три шага. Четыре. Ручка двери уже близко...

Железный обруч сжимается на талии. Рывок и меня отрывает от пола, ноги болтаются в воздухе. Мир переворачивается, и через секунду я впечатываюсь спиной в его грудь.

Горячо. Везде, где его кожа касается моей — пожар. А сзади, прямо в копчик, упирается твердое подтверждение того, что утренний стояк у него никуда не делся.

— Куда намылилась? — его дыхание обжигает ухо, щекочет шею. — В таком виде по Манхэттену бегать? Копы оценят шоу, но заберут в дурку.

— Отпусти меня! — дрыгаю ногами, бью пятками по его голеням. Бесполезно. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Он разворачивает меня к себе, не отпуская. Теперь я вишу в его руках, лицом к лицу. В его глазах — тьма. Глубокая, затягивающая тьма, в которой пляшут черти.

— Ненавидишь? — уголок рта ползет вверх. — Странно. А вчера ночью ты пела совсем другие песни. Напомнить?

— Молчи! — пытаюсь закрыть уши руками, но он перехватывает мои запястья одной ладонью, сжимает над головой.

— «Данте, блять, да! Глубже! Не останавливайся! Я вся твоя, возьми меня всю!»

Каждое слово — как пощечина. Кровь отливает от лица, потом приливает обратно с удвоенной силой. Я готова провалиться сквозь паркет, сквозь перекрытия, прямо в ад.

— Особенно трогательно было про «твоя», — он проводит носом по моей щеке, втягивает запах. — Ты орала это так, что наверняка сорвала связки. И теперь хочешь сказать, что это ничего не значит?

— Я была пьяная... — сиплю. — Я не соображала...

— Пьяные говорят правду.

Он разжимает руки. Я падаю на пятки, колени подгибаются. Приходится ухватиться за его предплечье, чтобы не рухнуть. Мышцы под пальцами стальные.

— Ванная... — выдавливаю из себя. Мне нужно спрятаться. Смыть с себя запах секса, запах его одеколона, запах собственного позора. — Где ванная?

— По коридору направо.

Делаю шаг, шатаюсь.

— И кстати, — голос Данте останавливает меня у самой двери. — Твои шмотки в гардеробной.

Оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает.

— Какие шмотки?

— Все. Мои люди перевезли твои вещи.

— Перевезли... — тупо повторяю я. — Откуда?

— Из твоей норы в Бруклине.

Норы?

Подхожу к двери гардеробной. Распахиваю.

Вспыхивает свет — датчики движения.

Полки. Вешалки. И на них...

Мои джинсы. Мои свитера. Платья с распродаж. Книги стопкой в углу.

И коробка с бельем. Открытая. Сверху лежат мои любимые трусы. С розовыми пони. Те самые, которые я надеваю, когда все совсем плохо и нужно почувствовать себя маленькой.

Он видел их. Он видел мои трусы с пони.

Поворачиваюсь к нему. В груди клокочет такая ярость, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Твои... эти твои громилы трогали мои вещи? Мои личные вещи?!

Данте стоит в дверном проеме, заполнив собой всё пространство. Ему вообще плевать на мою истерику.

— Мои люди профессионалы, Аделина. Им плевать, что паковать — золото в слитках или твой детский сад. Они просто выполняли приказ. А сейчас марш в душ. От тебя несет перегаром, дешевым мартини и моим членом.

— Ты... ты хам!

— Иди мойся. Пока я не решил, что мне нравится этот запах, и не затащил тебя обратно в постель.

Угроза висит в воздухе, плотная, почти осязаемая. И самое страшное — я понимаю, что он не шутит. Он смотрит на меня так, будто прикидывает, куда удобнее меня повалить — прямо здесь на ковер или дотащить до кровати.

Разворачиваюсь на пятках и пулей лечу в ванную.

Захлопываю дверь. Проворачиваю замок на два оборота.

Прижимаюсь спиной к прохладному дереву, сползаю вниз. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

— Два оборота не помогут, принцесса! — его голос доносится из коридора, приглушенный дверью, но от этого не менее насмешливый. — Если я захочу войти — я войду. Двери для меня не проблема.

— Иди к черту! — ору в ответ, обнимая колени.

Слышу удаляющиеся шаги. Он ушел.

Наконец-то выдыхаю. Воздух со свистом покидает легкие.

Оглядываюсь.

Это не ванная. Это спа-салон для небожителей. Черный мрамор, хромированные краны, огромное зеркало во всю стену. И душевая кабина, в которую можно загнать слона.

Подползаю к зеркалу. Поднимаю взгляд.

Мать честная.

Из стекла на меня смотрит чучело. Волосы спутались в воронье гнездо, тушь размазалась под глазами черными кругами. Губы припухли, искусаны. На шее...

О господи.

На шее, чуть ниже уха, наливается фиолетовым засос. Яркий, бесстыдный след его рта.

Касаюсь пятна пальцами. Кожа саднит.

Срываю с себя его рубашку, отшвыриваю в угол. Встаю под душ, выкручиваю кран.

Вода бьет тугими струями. Горячая. Почти кипяток.

Тру себя мочалкой. До красноты, до боли. Пытаюсь содрать с себя этот запах — мускуса, табака, чужой власти. Запах ночи, которую я не помню, но которую помнит каждая клеточка моего тела.

Несколько часов назад...

Телефон вибрирует на барной стойки. «Мама». Седьмой раз за последние полчаса. Экран загорается, освещая дно моего бокала, и гаснет. Загорается и гаснет. Настойчиво. Зло.

Даже смотреть не буду. Текст этого монолога выжжен у меня на подкорке: Кристина в предсвадебной истерике, оттенок салфеток на полтона отличается от скатертей — трагедия масштаба ядерной войны. А я — неблагодарная эгоистичная тварь, потому что не бросила все свои (несуществующие, по их мнению) дела и не примчалась держать сестру за ручку, пока она выбирает между цветом «слоновая кость» и «брызги шампанского».

— Тони, повтори, — толкаю пустой бокал через стойку.

Тони наблюдает мою деградацию по пятницам уже пять лет.

— Аделина, — он вытирает руки полотенцем. — Может, воды? Или кофе? Ты уже...

— Лей, — перебиваю жестко.

Прозрачная жидкость плещется в бокале. Оливка с тихим «плюх» уходит на дно. Первый глоток не обжигает, он заходит как родной, замораживая пищевод. Химия ударяет в мозг, размывая острые углы реальности. О, да. Вот оно. То самое состояние, когда перестаешь чувствовать себя ничтожеством, а просто превращаешься в наблюдателя.

Двадцать три. Мне двадцать три года. А я пялюсь на мужика, для которого я — даже не фоновый шум. Я — пыль на его дорогих итальянских туфлях. Меньше, чем пыль.

Глаза сами собой, против воли, ползут вверх. К VIP-зоне. Чертова гравитация. Я как наркоманка, которой нужна доза, даже если эта доза с цианидом.

В прошлую пятницу я клялась себе, стоя под ледяным душем: «Всё, Аделина. Хватит быть жалкой. Это финиш». И в позапрошлую тоже. И месяц назад. Но вот она я — сижу, глушу мартини и пожираю его взглядом.

Данте там. Развалился на кожаном диване, ноги широко расставлены. А на коленях у него...

Сегодняшний экспонат — платиновая блондинка. На ней тряпка, которую платьем назвать — оскорбить швейную промышленность. Блестки на леске. Она елозит задницей по его паху и шепчет что-то ему на ухо. Бьюсь об заклад, это какая-то пошлость уровня «хочу твоего большого друга, папочка».

Желудок скручивается в тугой узел, к горлу подкатывает желчь. Меня сейчас вывернет. Физически.

А Данте... Он даже не смотрит на нее. Его рука лениво лежит на ее бедре, пальцы сжимают плоть. Его взгляд скользит по залу.

И вдруг он натыкается на меня.

Бам.

В груди взрывается вакуумная бомба. Воздух вышибает из легких, сердце пропускает удар, а потом срывается в галоп, долбясь о ребра.

Он смотрит. Не сквозь. Не мимо. Прямо в меня. Эти черные глаза прожигают расстояние в тридцать метров, и кожа под моим дешевым платьем вспыхивает, будто меня облили бензином и чиркнули спичкой.

«Отвернись, дура! — орет инстинкт самосохранения. — Сделай вид, что изучаешь оливку! Что ждешь кого-то! Что тебе вообще плевать!»

Но меня парализовало. Я сижу, вцепившись в ножку бокала до побеления костяшек, и пялюсь в ответ.

Блондинка на его коленях, видимо, почувствовав, что внимание босса ускользнуло, решает повысить ставки. Ее ладонь скользит по его груди, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Она наклоняется к его шее, высунув розовый язык...

Нет. НЕТ.

Ярость вспыхивает белой вспышкой, выжигая страх.

Рывок — и я на ногах. Пол под каблуками качается. Ого, я пьянее, чем думала. Мир слегка двоится, контуры предметов плавают. Но это даже к лучшему. Трезвая Аделина никогда бы не сделала того, что собирается сделать пьяная Аделина.

— Эй, куда намылилась? — Тони перехватывает мое запястье через стойку. — Аделина, сядь. Не твори дичь.

— Поздно, — выдергиваю руку. — Я уже пять лет творю одну сплошную дичь.

Разворачиваюсь и иду к лестнице в VIP-зону. Ну, «иду» — сильно сказано. Я плыву, лавируя между столиками, цепляясь бедром за спинки стульев. Каблуки проскальзывают на гладком полу. В ушах шумит кровь, заглушая долбежку басов.

Здравый смысл бьется в истерике где-то на задворках сознания: «Развернись! Вали домой! Укройся одеялом и ной в подушку! Не позорься!»

Охранники у подножия лестницы переглядываются. Они меня знают. «Та самая сумасшедшая, что пускает слюни на босса по пятницам». Безобидная. Пусть идет, поржем. Они даже не делают попытки меня остановить.

Хватаюсь за перила. Металл холодит вспотевшую ладонь. Ступеньки множатся перед глазами — то ли десять, то ли сто. Ноги ватные, каждое движение дается с боем.

Что я ему скажу? «Привет, Данте, помнишь, ты лишил меня девственности пять лет назад в «Плазе», а потом свалил в туман? Так вот, я все еще думаю о твоем члене перед сном»?

Господи, лучше сразу застрелиться.

Но ноги несут меня вверх. Предательницы.

Данте замечает мое приближение, когда я одолеваю половину подъема. Блондинка тоже оборачивается. На ее лице появляется гримаса брезгливости.

— Это еще что за чучело? — Она окидывает меня взглядом с головы до ног. Губы кривятся. — Охрана! Эй! Тут какая-то алкашка в VIP-зону ломится! Уберите этот мусор!

— Луиза. Свали.

Господи. Этот голос.

Низкий, с хрипотцой, от которой вибрирует пол под ногами. Спокойный, как могильная плита.

— Но зайка, мы же только начали... — Луиза меняется в лице, пытается погладить его по щеке наманикюренным когтем. — Эта девка...

— Я сказал — свали.

В его тоне нет угрозы. Там просто факт. Железобетонный факт, с которым не спорят.

Она подскакивает. Лицо идет пятнами. Хватает свой микроскопический клатч, бросает на меня последний уничижающий взгляд и исчезает, цокая каблуками по ступенькам вниз.

И мы остаемся... Ну, не совсем одни — вокруг его люди, но они сливаются с интерьером, становятся частью кожаной обивки диванов. Для меня в мире сейчас существует только один объект.

Делаю последние шаги.

Останавливаюсь прямо перед ним. Между его широко расставленных ног. Вторгаюсь в его личное пространство. Вблизи он еще больше. Еще опаснее. От него пахнет дорогим виски, табаком и чем-то темным, первобытным. Тестостероном в чистом виде. И властью. Запах, от которого у меня сводит низ живота, несмотря на весь этот сюрреализм.

Он не шевелится. Сидит, откинувшись на спинку, руки лежат на подлокотниках. Смотрит на меня снизу вверх.

— Аделина.

Он помнит мое имя.

После пяти лет тишины, после одной единственной ночи, когда я была просто пьяной девчонкой в его постели, он помнит мое гребаное имя!

— П-привет, — выдавливаю я.

— Сколько ты выпила?

— Недостаточно, — хмыкаю, и меня слегка покачивает, — раз я еще стою, а не валяюсь у твоих ног.

Уголок его рта чуть дергается. Это не улыбка — Данте не из тех, кто улыбается просто так. Это скорее признание, что я его позабавила.

— Тебе пора домой.

Вот так. Просто. Никаких «как дела», «рад тебя видеть», «прости, что пять лет назад трахнул и исчез, оставив записку на тумбочке». Просто — пшла вон.

— Не хочу домой, — упрямство, помноженное на алкоголь, делает меня безрассудной. — Дома никого нет. Дома скучно.

Он молчит. Просто смотрит на меня тем тяжелым, темным взглядом, от которого хочется либо сбежать на край света, либо упасть на колени и умолять сделать со мной что угодно.

— И чего же ты хочешь, раз не домой?

Он задает этот вопрос лениво, вращая в руке стакан с виски. Лед звякает о стекло. Дзынь.

Вот он, вопрос на миллион. Чего я хочу?

Чтобы он извинился? Чтобы признался, что тоже не может меня забыть и дрочит на воспоминания обо мне? Чтобы встал сейчас и поцеловал так, чтобы у меня мозг через уши вытек?

В голове крутится миллион вариантов ответа. Умных, саркастичных, гордых. «Хочу, чтобы ты сдох», «Хочу забыть твое имя», «Хочу еще выпить».

Но мой пьяный рот вдруг выдает:

— Замуж за тебя хочу.

Тишина.

Оглушительная, вязкая, ватная тишина.

Музыка внизу продолжает долбить, но здесь, в VIP-зоне, будто вакуум включили.

Кто-то из его парней за спиной поперхнулся дымом. Другой тихо присвистнул. Третий пробормотал что-то резкое по-итальянски.

А я стою, качаюсь на каблуках, и медленно, осознаю масштаб катастрофы.

Я. Это. Сказала.

Вслух.

При свидетелях.

Господи, разверзнись пол, забери меня в ад прямо сейчас. Быстро и безболезненно. Я не просто дура. Я — королева идиотского королевства.

А Данте... Данте не смеется. Не злится. Не крутит пальцем у виска. Он просто смотрит. И этот взгляд сканирует меня, разбирает на атомы, взвешивает каждый кусочек.

Ну скажи хоть что-нибудь! Обзови больной. Прикажи охране вышвырнуть меня на помойку. Засмейся мне в лицо. Что угодно, только не это пыточное молчание!

Данте

Аделина держится на ногах только за счет какой-то неведомой силы и, возможно, упрямства. Зрачки расширены, плавают, пытаясь поймать фокус на моем лице. Она в хлам. Литр мартини, не меньше, плещется в этом тощем теле.

Пять лет эта психованная приходит в мой клуб каждую пятницу, как по расписанию. Занимает свой угол у барной стойки, цедит пойло и сверлит меня взглядом. Я чувствую этот взгляд затылком, даже когда не смотрю в ее сторону. Он липкий, тяжелый, пропитанный какой-то больной, мазохистской преданностью.

Мы с Марко как-то поспорили на ящик «Макаллана». Я сказал: «Сейчас подсажу к себе ту блондинку с третьего, и следи за малой в углу — она побелеет». Марко ржал, не верил. А я знал. Видел краем глаза, как у нее белеют костяшки на бокале, как дергается веко.

Мне это нравилось? Да, блядь. Я мудак редкостный, скрывать нечего. Специально тянул время с очередной шлюхой. Целовал медленнее, руки по заднице водил нарочито долго, демонстративно. А сам наблюдал. Как у Аделины ноздри раздуваются, как она воздух глотает. Как она мысленно вспарывает горло каждой бабе, которая меня касается.

Мог вышвырнуть ее из клуба одним щелчком пальцев. Сказать охране: «Эту больше не пускать». И всё. Исчезла бы, растворилась в своем Бруклине.

Но не стал. Почему?

Потому что помню ту ночь. До последней секунды помню, сука.

Каждый ее стон. Каждую каплю пота, что стекала между острых лопаток. Я сидел тогда в баре «Плазы», заливал злость виски после очередной разборки. А тут она. Нелепая, в дешевом платье, но с таким голосом... Член дернулся сразу, еще до того, как я ее толком разглядел. Начала неуклюже флиртовать. Облизывала край бокала, касалась моей руки якобы случайно. Меня это даже позабавило. Не успел опомниться, как уже тащил ее в номер, срывая эту черную тряпку.

Она была жадной. Неопытной, дерганой, но жадной до одури. А потом увидел кровь на простынях. Девственница, блядь. Я на секунду завис, в моей вселенной таких зверей уже не водилось, но остановиться не мог. Не хотел. И даже... черт, даже попытался быть нежным. Насколько я вообще способен на эту херню.

Утром свалил, пока она спала. Оставил записку на тумбочке. Три слова: «Это была ошибка».

Если бы остался... Если бы она проснулась и посмотрела на меня теми своими глазищами... Я бы влип. Поэтому сделал единственное правильное для нас обоих — исчез.

А она, дура упертая, меня нашла. И вот теперь стоит передо мной, шатается, пахнет дешевым мартини и несет пьяный бред про замужество.

Хватаю ее за талию, резко дергаю на себя. Она взвизгивает, смешно так, по-девчачьи, и плюхается мне на колени. Задница приземляется аккурат на мой член.

Твою мать. Он мгновенно каменеет, упираясь в ширинку. Тело помнит ее лучше, чем мозги.

— Интересное предложение, — усмехаюсь, обхватывая ее поперек живота. Чувствую под ладонью, как напряглись мышцы пресса. Дрожит. — Неожиданное, скажем так.

Она облизывает губы. Кладет ладошку мне на грудь.

— Данте, я серьезно...

— Да неужели? — запускаю пятерню в ее волосы на затылке. Мягкие. И пахнут... клубникой? Или персиком? Какой-то сладостью. Наматываю прядь на кулак, тяну назад, заставляя запрокинуть голову. Шея открывается. — Ты же пьяная в говно, Аделина.

— Не в говно! — возмущается она, пытаясь сфокусировать взгляд на моем лице, но глаза предательски косят. — Просто... навеселе. Для храбрости выпила.

— Для храбрости? И часто ты по пьяни замуж выходишь?

Свободная рука скользит по ее бедру. Платье задралось, когда она падала, открывая вид, от которого у меня пересыхает во рту. Кожа горячая, гладкая. Веду выше, к кромке трусиков. Хлопок. Обычный ебаный хлопок.

— Только за тебя, — она вдруг становится серьезной. Пьяные глаза пытаются сфокусироваться, и на секунду ей это удается. В них плещется такая отчаянная решимость, что меня пробирает. — Мы же... у нас же было. Пять лет назад. Одна ночь. Ты помнишь?

Помню ли я? Да я, блядь, до сих пор дрочу на эти воспоминания, когда все остальное надоедает.

— Было дело.

— И ты просто ушел. Оставил записку и исчез.

В ее голосе обида. Пятилетней выдержки.

— А что должен был сделать? Остаться? Завтрак тебе в постель принести?

— Да! То есть нет... Я не знаю! Но не просто исчезнуть, как будто меня не существовало!

Она дергается, пытается встать, но я держу крепко. Ладонь на животе вдавливает ее в меня. Никуда она не денется. Не сейчас.

— Ты в курсе, кто я? — спрашиваю жестко, наклоняясь к ее лицу. — Чем занимаюсь?

— В курсе.

— И не боишься?

— Боюсь, — признается честно, сглатывая. — Но больше боюсь прожить жизнь, так и не попытавшись. Мне двадцать три, Данте. Я пять лет живу, как зомби. Работа-дом-работа. И каждую пятницу — сюда. Смотреть, как ты трахаешь других.

— Я их при тебе не трахал.

— Но я знала, что будешь. Потом. И это... это убивало каждый раз.

Блядь. Вот сейчас она меня в тупик поставила. Искренность — херовая валюта в моем мире, но сейчас она бьет без промаха.

В голове щелкает переключатель. А, собственно, какого хера?

Мать уже полгода на мозги капает. «Женись на Изабелле Монтенегро, укрепи союз, нам нужны их связи в порту...» Только вот на хрен мне не упала эта силиконовая кукла с запросами королевы. И прогибаться под папашу Монтенегро я не собираюсь.

А Аделина...

Это будет идеально. Мать в истерике забьется — сын привел в дом нищую, никому не известную девчонку без роду и племени. Изабелла с папашей обломаются знатно, поймут, что я клал на их планы.

И я получу ее. Наконец-то получу то, чего хотел все эти пять лет, но запрещал себе даже думать об этом, считая блажью.

— Ладно.

— Что? — она моргает растерянно, рот приоткрывается.

— Женимся. Сейчас.

Встаю, подхватывая ее на руки. Рывком, как пушинку. Легкая, черт. Килограмм сорок пять, не больше. Кости под тонкой кожей прощупываются, бедренные суставы острые, впиваются мне в бок. Надо откормить, а то сломаю ненароком в порыве.

Она инстинктивно обвивает меня — ноги вокруг талии, руки вцепляются в шею. Прижимается всем тельцем, прячет лицо у меня на плече.

— Эй, Марко! — рявкаю, не оборачиваясь. — Живо сюда!

Марко материализуется через три секунды из полумрака VIP-зоны.

— Босс?

— Машину к черному выходу. И найди священника.

— Священника? — у Марко глаза на лоб лезут, челюсть отвисает. Он видел многое, но такого даже он не ожидал. — Босс, два часа ночи. Какой, к хренам, священник?

— Мне плевать, который час. Разбуди какого-нибудь. Вытащи из постели, из борделя, из-под земли достань. Заплати сколько скажет, хоть двойную таксу. И еще... — окидываю взглядом Аделину, которая вцепилась в меня, как коала в эвкалипт. — Платье белое найди. На вот эту. Размер... самый маленький бери. И кольца. Нормальные, не позорные, с камнями чтоб.

— Босс, где я ночью найду платье и кольца?

— Марко, — мой голос становится тише, вкрадчивее. Это всегда действует лучше крика. — У тебя час. Через час в моем офисе должен быть священник, белое платье и кольца. Ты меня понял? Или мне поискать того, кто умеет решать вопросы?

— Понял, босс. Будет сделано. — Он исчезает так же быстро, как появился, растворяясь в толпе.

Девчонка на моих руках начинает паниковать. Отрезвление, видимо, накатывает волнами.

— Данте, подожди! — она дергается, пытаясь слезть, но я перехватываю ее поудобнее. — Это слишком быстро! Мы же не можем вот так просто... Нужно обдумать, родителей предупредить, документы какие-то нужны наверняка... Заявление подать, ждать месяц...

— Нужны только паспорта и желание. Паспорт у тебя есть?

— В сумочке... — она растерянно шарит рукой по боку, нащупывая ремешок дешевого клатча. — Но это безумие! Данте, мы же... это ненормально!

Она утыкается лицом мне в шею. Горячее, влажное дыхание щекочет кожу, посылая разряды прямо в пах.

— Еще какое, — усмехаюсь ей в макушку.

Дверца «Бентли» захлопывается с мягким щелчком. Аделина уже на моих коленях — сама забралась. Прижимается всем своим тощим тельцем, утыкается носом куда-то мне в шею. 
Набираю Роберто одной рукой — вторая придерживает ее за талию, чтобы не свалилась.
«Брачный контракт готовь. Марко детали знает. К утру чтоб был»
Отправляю, убираю телефон. 
— Данте...
— Что? — откидываю голову на подголовник. Ее задница ерзает у меня на коленях, и член уже начинает проявлять интерес. 
— Все эти годы... — она поднимает голову, смотрит на меня. — Ты же... ты меня видел. В клубе. Каждую пятницу.
— И?
— Почему никогда не подходил? Ни разу. 
А вот это интересный поворот. Беру ее за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза. Зрачки расширены. Пульс на шее бьется как сумасшедший.
— Хочешь правду?
Она кивает. Маленький такой кивок, едва заметный.
— Ты мне не нравишься.
Вру, конечно. Но мне нравится, как у нее в глазах что-то ломается. На секунду. Потом злость вспыхивает, и это еще лучше.
Она открывает рот, наверняка хочет послать меня куда подальше. Но вместо этого...
Хватает меня за лацканы пиджака и впечатывается губами в мои губы.
Твою мать.
Целуется она... никак. Зубами стукается, языком тычет куда попало, даже голову наклонить нормально не может. Но блядь... В этом есть что-то. 
Беру контроль на себя. Одной рукой придерживаю ее затылок, фиксирую. Языком раздвигаю ее губы, врываюсь внутрь. Показываю, как надо.
Она издает что-то между стоном и всхлипом. И начинает ерзать активнее. Трется об меня, цепляется за плечи.
Рука сама скользит под ее платье. Развожу ноги шире, она не сопротивляется, сама подается навстречу. Веду пальцами по внутренней стороне бедра. Кожа горячая, влажная от пота.
А трусики...
Усмехаюсь ей прямо в губы. Она отстраняется, тяжело дышит.
— Не надо... — шепчет. 
Но это такая очевидная ложь, что даже комментировать не хочется. Потому что ее бедра сами раздвигаются шире, а попа приподнимается, давая мне лучший доступ.
— Конечно, не надо, — отодвигаю мокрую ткань в сторону. — Совсем не надо.
И скольжу пальцем по ее складкам.
Она течет. 
Буквально течет. 
Нахожу вход, толкаю палец внутрь.
И охуеваю.
Узко. Невероятно, невозможно узко. Будто тиски сжимают палец. Мышцы сокращаются, пульсируют, втягивают глубже.
Она после той ночи вообще ни с кем не была?
Мысль бьет прямо в член. 
— Больно? — спрашиваю, начиная двигать пальцем. Медленно, растягивая ее.
— Нет... — выдыхает она мне в ухо. — Да... не знаю...
Она дышит через зубы, но не просит остановиться.
Добавляю второй. Растягиваю, большим нахожу клитор. Начинаю растирать круговыми движениями.
— Ох... ох черт... что ты...
Затыкаю ее поцелуем. Глотаю все ее стоны, всхлипы, бессвязный бред. Она мечется на моих коленях, не знает, то ли от пальцев убежать, то ли навстречу податься.
Ускоряю движения. Пальцы входят и выходят с мокрым, хлюпающим звуком. Большой палец безжалостно трет клитор.
Голова запрокидывается, открывая бледную шею. Не удерживаюсь – наклоняюсь и кусаю. Не до крови, но ощутимо.
Тело выгибается дугой, внутренние мышцы сжимаются вокруг моих пальцев волнами. Раз, два, три... Блядь, она кончает минуту, не меньше. Долго, мощно, всем телом.
А я считаю сокращения. Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать...
Машина останавливается. Уже? Время пролетело как одна минута.
Вытаскиваю пальцы. Они блестят в свете уличных фонарей. Подношу к ее лицу.
— Открой рот.
Она смотрит на меня затуманенным взглядом.
— Зачем?
— Открой, говорю.
Послушно приоткрывает губы. Засовываю пальцы ей в рот.
— Соси.
Ее глаза расширяются от шока. Но она подчиняется. Язык неуверенно касается моих пальцев, слизывает собственный вкус.
А потом что-то в ней переключается. Она начинает сосать — сначала осторожно, потом активнее. Обхватывает губами, языком скользит между пальцев.
Блядь.
Если она так же будет сосать...

Данте

Святой отец дергается. Стоит у импровизированного алтаря, просто стол, накрытый какой-то скатертью, которую Марко откуда-то притащил, и пытается не обоссаться от страха.

На столе белое платье. Без рюшек, воланов и прочего девчачьего дерьма. Аделина хватает его трясущимися руками.

— Где... где переодеться?

Киваю на дверь в углу:

— Там комната.

Она исчезает за дверью. Я иду к бару, наливаю виски. Первый глоток прожигает горло. Хорошо.

Священник все еще подергивается у стола. Воротничок промок насквозь.

— Расслабься, падре. Никто тебя в бетон закатывать не будет.

Он дергается еще сильнее. Блядь, шутки юмора не понимает.

— Я... я просто... необычная обстановка для таинства брака...

— Пятьдесят штук баксов за полчаса работы — тоже необычно. Но ты же не жалуешься?

Кадык у него ходит вверх-вниз. Еще чуть-чуть, и этот божий одуванчик в обморок грохнется. А мне потом его откачивать?

Дверь открывается, оборачиваюсь.

Охуенно.

Платье село как влитое. Обтягивает ее тощую фигурку, подчеркивает острые ключицы, впалый живот. Она похожа на... черт, даже сравнения не подберу.

— Готова?

Она кивает. Подходит ближе, встает рядом.

Священник начинает свою латинскую абракадабру. Я не слушаю. Смотрю на Аделину.

Нижняя губа у нее искусана до крови, темная корочка в уголке рта. Ресницы дрожат.

В голове начинается кино. Как сорву с нее это невинное платьишко. Поставлю раком прямо здесь, на этом столе. Буду вколачиваться в нее, пока не начнет выть. А потом...

— ...Данте Марчелли, берете ли вы в жены...

— Да, — рублю, не дослушав.

Священник аж подпрыгивает. Поворачивается к Аделине:

— Аделина Росс, берете ли вы в мужья...

Тишина.

Она смотрит на меня. В глазах — паника вперемешку с решимостью. Секунда тянется как час.

Две секунды.

Пять.

Священник кашляет в кулак. У меня внутри все превращается в кусок льда. Если эта дура сейчас передумает...

— Да, — выдыхает она. — Согласна.

Ну наконец-то, блядь.

Марко подсовывает коробку с кольцами. Беру первое — здоровенный камень, каратов на пять. Хватаю ее руку. Ледяная, мокрая от пота. Кольцо не лезет — застревает на костяшке.

Дожимаю. Кольцо наконец проскальзывает. Она морщится, но молчит.

Теперь ее очередь. Берет мужское кольцо дрожащими пальцами. Промахивается мимо моего пальца раз, другой. На третий попадает.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Вот это мне нравится больше всего в этой церемонии.

Дергаю ее к себе резко, чтобы не успела сообразить. Одной рукой обхватываю талию, прижимаю к себе так, что между нами не остается и миллиметра. Вторая ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы.

И я ее жру.

Не целую, а именно жру.

Она пищит, пытается оттолкнуть — бесполезно. Углубляю поцелуй, прикусываю нижнюю губу. Чувствую вкус крови.

— Расслабься, — шепчу в губы. — А то язык сломаешь от напряжения.

Аделина

Лоб прилипает к холодному стеклу. Снаружи — башня из черного стекла, которая втыкается в ночное небо Манхэттена. Задираю голову, пытаясь разглядеть верхушку.

Данте уже на тротуаре, а я все сижу. Коленки вцепились друг в друга в смертельной схватке. Если сейчас попытаюсь встать, ноги просто откажутся работать — я это чувствую.

Дверь распахивается.

— Вылезай, — его голос долетает откуда-то сверху.

Делаю попытку. Правая нога выползает наружу, левая следует за ней нехотя. Хватаюсь за край двери, подтягиваюсь...

Подол платья цепляется за что-то, слышу, как трещит шов. Мир делает резкий кувырок влево.

Сейчас я размажусь по асфальту. Прямо перед ним. Перед моим...

Мужем.

МУ-ЖЕМ.

— Осторожнее, блядь. Еще не хватало, чтобы ты тут расквасила себе рожу, — Данте удерживает меня одной рукой.

Господи, я замужем за человеком, который матерится так же естественно, как дышит.

— Пойдешь или нести? — в его голосе слышится нетерпение.

— Пойду!

Делаю шаг. Потом еще один.

Лифт. Везде зеркала — на стенах, на потолке, даже на полу какая-то отражающая поверхность. Вижу себя со всех ракурсов одновременно, и картина удручающая. Тушь размазалась. Помада исчезла еще часа два назад.

Волосы... о, это вообще отдельная песня. Утром я потратила час, накручивая локоны. Сейчас они торчат в разные стороны.

Данте стоит рядом, руки в карманах. И он такой... такой...

Данте двигается. Резко, без предупреждения.

Спина врезается в зеркало. Воздух вышибает из легких одним ударом. Его рука обхватывает талию, прижимает так, что ребра протестующе скрипят.

— Мы же... камеры... — выдавливаю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, а не его самого.

— Похер на камеры, — его пальцы находят резинку трусов. Кружевных, между прочим! Я их каждую пятницу выгуливала.

Оттягивает и отпускает.

ЩЕЛК!

Кожа вспыхивает, будто по ней прошлись крапивой. Между ног мгновенно становится горячо и мокро.

И память услужливо подкидывает картинки из машины — его пальцы там, внизу, как он растягивал меня, как я всхлипывала, а потом его пальцы во рту... Я правда их облизывала?

Двери разъезжаются с мелодичным звоном. Данте отступает, будто ничего не было. Поправляет манжеты рубашки.

А я вишу на поручне, вцепившись обеими руками. Коленки подкашиваются, между ног пульсирует. Если сейчас отпущу поручень — точно шлепнусь.

— Идешь? — он уже в коридоре.

Выползаю следом. Ноги заплетаются.

Пентхаус встречает меня панорамными окнами. Ночной Манхэттен раскинулся внизу. Красиво. Если бы только пол не качался под ногами...

— Виски? — Данте уже у бара, в руках хрустальный графин.

— Не... мне хватит, — качаю головой.

Большая ошибка. Огромная.

Комната делает сальто. Желудок подпрыгивает к горлу, потом проваливается куда-то к коленям. Хватаюсь за спинку дивана.

Только не блевануть. Пожалуйста, господи, не дай мне блевануть на его дизайнерскую мебель за миллион баксов.

— Трезвая ты скучная, — он делает глоток, смотрит на меня поверх стакана.

Что?!

Забываю про тошноту. Выпрямляюсь так резко, что в глазах темнеет на секунду.

Скучная. Он назвал меня скучной!

Внутри все вскипает. Да я... я очень даже интересная! У меня есть... есть... блин, а что у меня есть?

На волне возмущения и остатков алкогольного куража подхожу к нему. Выхватываю стакан прямо из рук.

Опрокидываю виски залпом. Горло горит огнем, желудок протестующе сжимается, но я держусь. Не морщусь, не кашляю.

Ставлю стакан на мраморную барную стойку. Получается громче, чем планировала, но уже плевать.

— Вот теперь повесе...

Договорить не даёт. Его рот накрывает мой, язык врывается внутрь без приглашения.

Господи, как же он целует. Это не просто поцелуй — это захват территории.

Тянусь на цыпочки, обвиваю руками его шею. Пальцы зарываются в жесткие черные волосы. Хочу ближе, еще ближе. Чтобы между нами не осталось даже молекулы воздуха.

Он резко отрывается. Я тянусь следом... не наелась, еще хочу! Но он разворачивает меня лицом к барной стойке. Ладони шлепаются о холодный мрамор.

Ладони шлепаются о холодный мрамор барной стойки.

— Стой так. Не двигайся.

— А что ты...

— Сказал — стой.

За спиной слышу шорох ткани. Он раздевается? Или просто пиджак снимает? Хочется обернуться, но что-то в его голосе заставляет слушаться.
Его ладони опускаются на мои плечи. Горячие, тяжелые. От прикосновения кожа покрывается пупырышками.
Медленно стягивает бретельки платья. Сначала с левого плеча. Потом с правого.
Платье начинает сползать. Дергаюсь, пытаюсь поймать, но он перехватывает мои запястья. Заводит за спину, удерживает одной рукой, даже не сжимает сильно, просто держит, но вырваться невозможно.
Белый шелк медленно сползает вниз, цепляется за бедра, потом падает к ногам белым облаком.
Стою в кружевном белье и туфлях на шпильках. И его взгляд — я чувствую его кожей — медленно путешествует по моему телу.
— Красиво, — его палец прочерчивает линию от плеча до локтя. — Бледная такая. Как фарфоровая кукла. Любой синяк будет как картина. Засосы, укусы... может, еще и веревки попробуем.
Веревки?!
В животе все переворачивается вверх дном. 
Его палец спускается по позвоночнику. Медленно, считая каждый позвонок. Раз... два... три... Спина прогибается сама собой, тело отзывается на каждое прикосновение.
Резко разворачивает меня к себе.
— Сними остальное.
— Что, прямо здесь? На кухне?
— Это гостиная. Но да, прямо здесь.
— А ты? Будешь стоять одетый и смотреть?
— Пока да.
Ну и черт с ним. Раз хочет шоу — получит.
Руки тянутся за спину к застежке лифчика. Пальцы дрожат. Крючки никак не поддаются. Наконец справляюсь.
Лиф падает на пол. Инстинктивно хочется прикрыться руками, но заставляю себя стоять прямо. Подбородок вверх. Плечи расправлены.
— Хорошо. Теперь трусы.
Подцепляю пальцами кружевную резинку. Медленно тяну вниз — не из желания подразнить, просто руки плохо слушаются. Кружево скользит по бедрам, падает к лодыжкам. Переступаю, отбрасываю ногой в сторону.
Стою перед ним полностью обнаженная. Только дурацкие туфли остались.
Данте обходит меня по кругу. 
— Худая, — наконец выносит вердикт. — Ребра торчат, задницы почти нет. Но... сойдет.
Сойдет?! Вот это комплимент века!
— Если я такая неказистая, может, отвезешь меня обратно? Обменяешь на модель получше?
Он останавливается прямо передо мной.
— Нет. Ты уже моя. С печатью и всеми документами. Возврату и обмену не подлежишь.
Его рука ложится на мою талию, подталкивает обратно к барной стойке.
— Залезай.
— Куда?!
— На стойку. Живо.
— Ты серьезно? Это же... негигиенично!
— Блядь, Аделина, залезай на стойку, или я тебя туда сам закину.
Ладно-ладно! Оборачиваюсь, упираюсь ладонями в холодный мрамор, подтягиваюсь. Попа встречается с ледяной поверхностью, и я взвизгиваю:
— Холодно!
— Сейчас согреешься.
Его руки раздвигают мои колени. Широко. Еще шире. Теперь я сижу в максимально открытой и уязвимой позе.
Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра. Медленно, мучительно медленно. Добирается почти до цели и останавливается. Большой палец чертит круги на нежной коже, в сантиметре от того места, где все уже горит и пульсирует.
— Мокрая, — констатирует он. — Насквозь мокрая. И мы еще даже не начали.
— Это из-за алкоголя, — пытаюсь оправдаться.
— Конечно, — в его голосе слышится усмешка. — Алкоголь виноват. Не то, что ты пять лет обо мне фантазировала.
Палец наконец касается клитора. Легко, почти невесомо, но меня прошибает разрядом.
— О-ох...
— Рассказывай, — он начинает медленно водить пальцем по кругу. — Что именно ты представляла?
— Я... не могу... Стыдно...
— Стыдно? — палец проникает внутрь, неглубоко, только на фалангу. — Ты сидишь голая на барной стойке, с раздвинутыми ногами, вся течешь, а тебе стыдно говорить?
Он прав. Абсурд какой-то.
— Я представляла... — голос срывается, когда он добавляет второй палец. — Представляла, как ты меня целуешь. Как раздеваешь. Как мы занимаемся любовью в большой кровати...
— Скучно, — он ускоряет движения. — Давай грязные фантазии. 
— Я... иногда представляла... — внутри все сжимается от его пальцев. — Что ты грубый. Что заставляешь меня... делать вещи...
— Какие вещи?
— Минет, — выпаливаю, чувствуя, как щеки горят. — Что ты держишь мою голову и... и трахаешь мой рот...
— Продолжай.
Его большой палец находит клитор, начинает растирать в такт движениям пальцев внутри.
— Что ты привязываешь меня... Шлепаешь... Не даешь кончить, пока я не буду умолять...
— А анал?
Замираю.
— Что?
— В жопу. Представляла, как я тебя в задницу трахаю?
Господи. Он это серьезно?
— Нет... не доходила до такого...
— Придется наверстывать.
Нет, стоп, я не готова!
Но думать об этом некогда, потому что его пальцы делают что-то невероятное внутри меня. Глубже. А потом... Ох... палец снаружи начинает свою безжалостную шлифовку, растирая клитор до состояния горящего уголька.
Мысли сгорают, превращаются в белый шум. Есть только его рука и этот постыдный влажный звук, который издаю я сама. Внутри все скручивается в один раскаленный канат. Дыхание? Какое к черту дыхание, я не дышу. Близко, так близко, почти... пожалуйста, ещё...
И тут эта сволочь вытаскивает пальцы.
— Нет! Данте, ну пожалуйста!
Он подносит блестящие от моей смазки пальцы к губам. Медленно облизывает, не сводя с меня взгляда.
— М-м-м... Сладкая. Как конфетка.
У меня в голове что-то перегорает от этого зрелища.
Он начинает расстегивать рубашку. Пуговица за пуговицей, мучительно медленно. Я сижу на холодной барной стойке, голая, мокрая, возбужденная до предела, и смотрю как загипнотизированная.
Рубашка падает на пол. Господи, какой же он... 
— Слезай. И на колени.
О черт. Сейчас будет то, о чем я только что рассказывала. 
А я понятия не имею, как это делается! То есть теоретически представляю. Взять в рот и... ну... сосать? Но на практике я полный ноль!
Сползаю со стойки. Ноги подкашиваются.
— Я не умею, — шепчу, глядя на его ширинку. Там уже все натянуто до предела. — Правда не умею.
— Научу. На колени.

Колени встречаются с мрамором. Резко, больно. По ногам пробегает противная дрожь — то ли от холода, то ли от... Господи, я реально на коленях перед ним. В его гостиной. После всех этих мартини в голове плавает, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит.
— Ремень, — его голос сверху звучит как приказ. Не просьба, не предложение. Приказ.
Поднимаю взгляд. Он стоит надо мной — огромный, темный силуэт на фоне приглушенного света. Смотрит вниз, и в его глазах... Господи, там такая тьма, что хочется либо сбежать, либо утонуть в ней.
Тянусь к пряжке. Металл холодный, скользкий. Или это у меня ладони вспотели? Пряжка никак не поддается.
— Да что ж такое... — бормочу себе под нос.
— Нервничаешь?
В его голосе слышится... что? Насмешка? Нет, что-то другое.
— А ты как думаешь? — огрызаюсь, продолжая воевать с пряжкой. — Я вообще-то не каждый день...
— Знаю.
Наконец-то! Пряжка поддается. Кожа шуршит, выскальзывая из шлевок.
— Молния.
Господи, ну почему у меня руки так трясутся? Это же просто молния. Механизм примитивный — потяни вниз и все. Но язычок выскальзывает из пальцев, приходится хватать снова.
З-з-зип.
В тишине звук кажется оглушительным.
— Теперь достань его.
Замираю. Серьезно? Прямо вот так... залезть к нему в трусы и...
— Аделина. Я жду.
Ладно. Ладно-ладно-ладно. Я взрослая женщина. Замужняя, между прочим. Это нормально — трогать член собственного мужа. Абсолютно нормально.
Просовываю руку в разрез брюк. Пальцы натыкаются на хлопок боксеров, а под ним...
О черт.
Горячий. Нет, не горячий — раскаленный. И твердый как... как... Да нет сравнений! Как эта штуковина вообще в штанах помещается?
Обхватываю пальцами, осторожно вытаскиваю наружу. В полумраке он выглядит... внушительно. Пугающе внушительно. Вены проступают, головка блестит от смазки.
— Смотри на меня.
Поднимаю глаза. Данте смотрит на меня, и от его взгляда внутри все сжимается в тугой узел. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, что заставляет меня облизнуть внезапно пересохшие губы.
— Открой рот.
Замираю. Все. Приплыли. Сейчас надо будет это... в рот... А если зубами заденy? Или вдруг меня стошнит! В фантазиях-то я была секс-богиней, все умела, а в реальности...
Данте наклоняется, хватает за челюсть. Сжимает — не то чтобы прям больно, но чувствительно.
Его большой палец давит на нижнюю губу. Приоткрываю рот — совсем чуть-чуть.
— Язык покажи.
Высовываю кончик языка. Он подносит член ближе, и капля предэякулята касается языка. Вкус... странный. Не противный, как я боялась.
— Лижи. Как мороженое.
Мороженое. Ага. Только мороженое не пульсирует и не дергается, когда к нему прикасаешься.
Провожу языком по головке. Данте шипит сквозь зубы.
— Блядь... Да, вот так. Еще.
Осмелев, провожу языком по всей длине. Снизу вверх. Там есть выпуклая вена — язык чувствует каждую неровность.
— Теперь в рот бери. И зубы прикрой губами. 
Обхватываю губами головку. Господи, челюсть! Она же треснет! Это физически невозможно — так широко рот открывать.
— Глубже, принцесса. Давай, не ссы.
Пытаюсь протолкнуть дальше, но он упирается в горло. Рефлекс срабатывает, кашель рвется наружу. Глаза слезятся, в горле саднит.
Все. Позор. Сейчас он развернется и пойдет к какой-нибудь профессионалке, которая это делает с закрытыми глазами.
— Через нос дыши, — его рука ложится на затылок, не давит, просто придерживает. — И горло расслабь. 
А где инструкция, как это делать?
Снова беру в рот. На этот раз осторожнее. Нахожу ритм — вперед-назад, не слишком глубоко. Язык исследует рельеф, губы плотно обхватывают ствол.
И мне начинает нравиться. Не сам процесс — челюсть болит, слюни текут, неудобно. Но его реакция... Пресс напрягается, дыхание сбивается. И он тихо так матерится:
— Вот так... блядь... хорошо делаешь... еще... ммм, сука...
Я делаю это. Я довожу его до такого состояния. Я — неопытная, неумелая, с нулевым стажем в оральных ласках.
Это знание ударяет в голову как шампанское. Беру глубже, еще глубже. Нос утыкается в жесткие волосы внизу живота.
— Ебать... Аделина, блядь...
Его бедра дергаются вперед. Член проскальзывает еще глубже, в самое горло. Давлюсь, но не отстраняюсь. Хочу довести до конца, хочу почувствовать, как он...
Резко дергает меня за волосы назад. Член выскальзывает изо рта с пошлым чмокающим звуком. Между нами тянется ниточка слюны.
— Хватит.
— Но... я же... ты не...
— Встань, — командует.
Пытаюсь подняться. Ноги затекли, не слушаются. Шатаюсь. Хватаюсь за его бедра, чтобы устоять.
Данте подхватывает меня под локти, одним движением усаживает обратно на барную стойку. 
И тут он опускается на колени.
Передо мной.
Данте Марчелли на коленях.
Его лицо оказывается между моих ног. Большие ладони раздвигают бедра — властно, не терпя сопротивления.
— Посмотрим, что тут у нас, — его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра.

— Ноги. Держи их раздвинутыми.
Господи, да я и не смогу их свести, даже если очень захочу.
Он склоняется, и его дыхание — горячее, тяжелое — обжигает самое чувствительное место. Внутри все сжимается в один пульсирующий узел ожидания.
— Господи... — выдыхаю в потолок.
— Бога тут нет, принцесса. Только я.
И он проводит языком. Медленно. Снизу вверх. Собирает всю влагу одним долгим движением.
Меня подбрасывает на барной стойке. Спина выгибается, бедра дергаются вверх. Сейчас точно свалюсь к чертям, но его ладони впечатываются в мои бедра, удерживая на месте.
— Не дергайся, — рычит он мне прямо туда. — А то пропущу самое интересное.
Самое интересное? Это что еще за...
О черт. Черт-черт-черт.
Его губы находят клитор. Обхватывают. И начинают посасывать то сильнее, то слабее, создавая какой-то адский ритм. А потом еще и зубы подключает, легонько прикусывает, и меня прошивает от макушки до пяток.
Мои руки сами находят его голову. Пальцы зарываются в жесткие волосы, тянут, направляют. Сильнее, еще, вот так, да-да-да. Бедра живут своей жизнью, трутся о его щетину, ищут большего контакта.
Мама бы в обморок грохнулась, увидев свою "приличную" дочь в таком виде. Голая, на кухонной стойке, с разведенными ногами, умоляющая мужчину не останавливаться.
Но мама далеко. И вообще — к черту маму.
Данте меняет тактику. Теперь его язык выписывает восьмерки, круги, зигзаги — я теряю счет фигурам. То медленно, как пытка. То быстро, как автоматная очередь. Мой мозг не успевает обработать одно ощущение, как накатывает следующее.
И тут я чувствую его палец у входа. Он обводит по краю, дразнит, но не входит.
— Данте...
— Что? — его голос вибрирует прямо на моей коже.
— Не издевайся.
— А я и не издеваюсь. Я наслаждаюсь процессом.
Палец наконец проскальзывает внутрь. Один. Потом второй присоединяется. Растягивает, исследует, и вдруг...
— ААААА! 
Меня буквально подкидывает. Что это было? Будто кто-то ткнул оголенным проводом прямо в нервное сплетение. Все тело прошивает волной жара, перед глазами белые вспышки.
— Точка G, принцесса, — его голос звучит самодовольно. — Запомни, где она. Пригодится.
Он снова надавливает на эту чертову точку, и из горла вырывается стон.
— Хочешь фокус?
Фокус? Какой еще, к черту, фокус? 
Оооо... 
Пальцы массируют изнутри, а язык атакует клитор снаружи. Двойной удар. Тотальное уничтожение остатков моего самоконтроля.
В животе будто запускают центрифугу. Все внутренности скручиваются, сжимаются, готовые взорваться. Ноги сводит, пальцы на ногах подгибаются. Я вцепляюсь в край столешницы, чтобы не съехать.
— Данте... я сейчас... я не могу больше...
— Можешь и будешь.
И он ускоряется. Пальцы, язык — все работает в бешеном темпе. Внутри натягивается невидимая струна, еще чуть-чуть и...
Взрыв.
Меня выгибает дугой. Из горла вырывается крик. Весь мир сжимается до одной точки удовольствия, которая пульсирует волнами по всему телу. Это длится вечность. Или пять секунд. Я не могу определить — время потеряло смысл.
Когда отпускает, я лежу на барной стойке. Все мышцы — желе. Дышу с надрывом. А Данте... Данте продолжает. Его язык все еще там, но теперь это уже слишком. Кожа горит, каждое прикосновение, как удар током по оголенным нервам.
— Хватит... — скулю. — Пожалуйста... я умру...
Отталкиваю его голову. Или пытаюсь, силы нет совсем.
Он наконец отстраняется. Выпрямляется. Вытирает рот тыльной стороной ладони, и этот жест... Господи, почему это так возбуждает? Он весь блестит от меня — губы, подбородок. И ему абсолютно плевать.
— Протрезвела? — спрашивает с усмешкой.
Протрезвела? Я вообще забыла, как меня зовут. Какой сегодня день. В какой вселенной мы находимся.
— Ага, — выдавливаю. — Как стеклышко.
Он подхватывает меня под попу. Инстинктивно обвиваю его ногами, руками цепляюсь за шею. Мое лицо оказывается в изгибе между его шеей и плечом. Пахнет... как же вкусно пахнет.
Хочется укусить. Прямо в эту выступающую жилку. Оставить метку — вот он мой, не подходите.
Господи, я превращаюсь в какое-то животное. Еще немного, и начну на него мочиться, чтобы пометить.
Когда он опускает меня на кровать, простыни обжигают кожу холодом. Все тело мгновенно покрывается мурашками, соски стягиваются в твердые горошины.
Данте отходит на пару шагов. Стоит и смотрит. Изучает.
В голове начинается паника. Может, он передумал? Понял, что связался с тощей истеричкой? Вспомнил своих пышногрудых красоток из клуба?
К черту это.
Хватаю его за руку, дергаю на себя со всей силы. Он падает. Да, придавливает немного. Да, дышать сложновато. Но это правильная тяжесть. Как утяжеленное одеяло, только лучше.
Наши рты сталкиваются. Жестко, почти больно. Зубы стукаются, но нам плевать. Он рычит мне прямо в губы. Низко, утробно. 
О да. Еще таких звуков. Хочу, чтобы он рычал, матерился, выл, что угодно, лишь бы из-за меня.
Его руки везде одновременно. Мнут попу, сжимают грудь, скользят по бедрам. У него точно больше двух рук. Иначе как он успевает трогать меня везде сразу?
Обвиваю его ногами, прижимаюсь всем телом. Терпеть больше нет сил, трусь о его бедро как кошка в марте. Стыдно? Да. Плевать? Абсолютно.
— Твою мать... — он отрывается, смотрит на меня сверху вниз. — Ты хоть понимаешь, что вытворяешь?
Нет, не понимаю. И понимать не хочу. Мозг отключился еще в клубе, когда я ляпнула про замужество. Сейчас мной рулит только тело. А оно хочет одного, чтобы он был внутри. Немедленно.
— По-моему, пора переходить к главному.
Данте приподнимается на руках. В темноте его глаза — две черные дыры в преисподнюю.
— К какому, блядь, главному? Уточни.
Он знает. Конечно, знает. Но хочет услышать. Хочет, чтобы я выпросила. 
— Хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо сейчас.
Сказала. Выдохнула. И даже не покраснела. Прогресс.
Его рот изгибается в усмешке. Он тянется к тумбочке, выдвигает ящик. Шуршание фольги.
— Не надо.
Он замирает. Презерватив в руке, брови сдвинуты.
— Это еще почему?
— Я... я на таблетках.
Ага, таблетках. Витамин С по утрам считается?
— И после тебя... после той ночи... у меня никого не было.
Это уже правда. Стопроцентная, унизительная правда.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Пытается вычислить вру или нет?
Наконец швыряет презерватив обратно в ящик.
— Я чистый. Проверяюсь каждый месяц. Всех своих баб тоже заставляю проверяться.
Баб. Множественное число. Супер. Именно то, что хочется услышать, когда лежишь голая под мужчиной.

— На четвереньки.
Два слова. Всего два, но от них по позвоночнику пробегает электрический разряд — от копчика до самого затылка.
Замираю на секунде, лежа на спине. Может, прикинуться, что не слышала? Или начать спорить? Но потом смотрю на его лицо, и все возражения испаряются. 
Переворачиваюсь. Медленно, неуклюже. Встаю на четвереньки, и тут же его ладонь ложится между лопаток.
— Ниже. И задницу выше.
Господи, ну почему он не может сказать это как-то... романтичнее? 
Опускаюсь на локти. Прогибаюсь в пояснице, и от этого движения все внутри сжимается в тугой узел предвкушения и страха. Поза унизительная до безобразия — задница торчит, лицо в подушке, абсолютно беззащитная.
Матрас прогибается, когда он устраивается позади. Его руки на моих бедрах. Раздвигает их шире.
И входит.
Одним движением. Резким. До упора.
Мир взрывается белой вспышкой боли.
Не просто боли — агонии. Будто меня распилили изнутри тупой пилой. Или раскаленной кочергой проткнули. Крик застревает в горле, превращается в какой-то животный вой. Зубы впиваются в подушку, рвут наволочку.
— Блядь... — слышу его выдох над ухом. — Ты же... совсем узкая.
Узкая? УЗКАЯ?! 
Хочу ответить что-то язвительное, но из горла вырывается только жалкий скулеж. Слезы текут сами — не от обиды, просто рефлекс на боль. По щекам, на подушку, превращая наволочку в мокрую тряпку.
— Не могу... — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Данте, вытащи... пожалуйста...
— Дыши. Через нос. И расслабься, а то хуй сломаешь.
Расслабиться? Да я сейчас вся — один сплошной спазм! Каждая мышца внутри судорожно сжимается, пытаясь вытолкнуть вторженца.
Но он не двигается. Стоит во мне, заполняя до предела. Чувствую каждую чертову вену на его члене, каждый миллиметр. Внутренние органы будто сдвинулись, освобождая ему место.
— Аделина... — в его голосе странная интонация. Не то удивление, не то... удовлетворение? — Ты правда после меня ни с кем?
— Говорила же... — всхлипываю в подушку. — Никого... не было...
— Пять лет?
— Да.
— Охуеть.
И тишина. Только наше дыхание — мое рваное, всхлипывающее, и его тяжелое, прямо мне в затылок.
Проходит минута. Может, две. Острая, режущая боль постепенно притупляется. Превращается в тупую, ноющую. Потом и она отступает, оставляя странное ощущение — будто меня наполнили до краев, растянули изнутри.
И тут он начинает двигаться.
Медленно выходит — почти полностью, оставляя только головку. Секундная пауза. И обратно — плавно, но неумолимо.
О... черт...
Это уже не больно. То есть больно, но как-то иначе. Будто больное место массируют — неприятно, но в то же время... правильно?
— Вот так... — бормочет он. — Умница... 
Его рука скользит по моему боку, огибает талию, спускается к животу. Ниже. Находит клитор. И начинает растирать. Медленно, круговыми движениями, в ритм своим толчкам. И черт... черт-черт-черт... это работает. Напряжение внизу живота трансформируется во что-то другое. Горячее. Пульсирующее.
— О-ох... — вырывается у меня.
— То-то же.
Он ускоряется. Совсем чуть-чуть, но я чувствую разницу. Трение внутри становится... не то чтобы приятным, но уже точно не мучительным. А его пальцы творят что-то невообразимое с моим клитором.
Вторая рука запутывается в моих волосах. Не дергает — просто держит, контролирует.
Начинаю подаваться назад, навстречу его толчкам. Сначала неуверенно, потом смелее. И... о господи... под этим углом он задевает что-то внутри. Что-то, от чего искры перед глазами.
— Данте... Данте, блин... — язык заплетается, мысли разбегаются. — Что ты... как ты...
— Нравится? — в его голосе слышится ухмылка.
— Да... нет... не знаю... — честный ответ.
Потому что это странная смесь всего — остатки боли, нарастающее удовольствие, унижение от позы, возбуждение от его голоса, от того, как уверенно он меня берет.
Темп нарастает. Уже не медленно, а размеренно, глубоко. Его бедра встречаются с моей задницей с мокрым шлепком. Раз. Два. Три. Устанавливается ритм.
Вцепляюсь в простыни, кусаю подушку и принимаю все, что он дает. А дает он... много. Глубоко. До самой матки, кажется.
Пальцы на клиторе ускоряются, движения становятся более требовательными. Внутри все скручивается в тугую пружину. 
Мышцы внутри начинают пульсировать, сокращаться волнами. Это неконтролируемо, инстинктивно.
И меня накрывает. Не просто оргазм — цунами. Волна за волной прокатывается по телу, выгибая спину, вырывая из горла долгий, протяжный стон. Или крик? Я уже не различаю.
Данте ускоряется до невозможного. Долбит меня как отбойный молоток — быстро, жестко, до звездочек в глазах. Кровать ходит ходуном, изголовье колотится о стену. 
Его движения становятся рваными, хаотичными. Еще три глубоких толчка — он вбивается до упора, замирает. Чувствую, как пульсирует его член внутри, как горячее заполняет меня. Много. Господи, как же много.
Мы оба обмякаем. Я падаю на живот, он наваливается сверху, придавливая своим весом. Дышать тяжело — и от его тяжести, и от того, что легкие забыли как работать.
Данте скатывается с меня, и сразу становится холодно. Слышу, как он встает. Шаги удаляются в сторону ванной. Журчание воды.
Вот и все? Использовал и пошел мыться?
В груди разливается такая обида, что хочется завыть. Или врезать ему чем-нибудь тяжелым. Лежу, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку.
Хотелось бы... не знаю. Чтобы обнял. Поцеловал. Сказал что-нибудь типа "ты была потрясающей". Хотя кого я обманываю. Данте скорее удавится, чем скажет что-то романтичное.
Но он возвращается.
С мокрым полотенцем в руках.
— Перевернись.
Послушно переворачиваюсь на спину. Ноги сами собой падают в стороны — сил держать их вместе нет.
Он садится между моих ног. И начинает вытирать. Аккуратно, почти нежно. Теплое полотенце скользит по внутренней стороне бедер, собирая всю влагу — пот, смазку, его сперму.
От этой неожиданной заботы у меня ком в горле. Он откладывает полотенце, ложится рядом. Притягивает меня к себе, укладывает головой на грудь. Под ухом стучит его сердце. Размеренно, спокойно. Мое все еще скачет как бешеное.
— Спи давай, — бурчит в макушку.
— Угу.
Закрываю глаза. Под боком тепло. Пахнет им.
Засыпаю с дурацкой улыбкой на лице.

Данте

Усмехаюсь. Наивная. Думает, два поворота ключа спасут ее от меня. Будто я не вышибу эту дверь одним плечом, если приспичит.

Иду в гостиную с полувставшим членом, неудобно болтается при ходьбе. Да и хрен с ним.

Панорамные окна встречают утренним Манхэттеном. Красиво, блядь. Как на открытке.

Жена.

У меня были бабы. Сотни, если честно. Модели с ногами от ушей, актриски с силиконом во всех возможных местах, дорогие шлюхи, которые знали, когда открыть рот, а когда заткнуться. Приходили, отрабатывали, исчезали. Система налаженная, без сбоев.

А эта...

Эта тощая пьяная дурочка умудрилась за одну ночь разъебать всю систему. Теперь она миссис Марчелли. С моим кольцом, которое я сам нацепил. С моей фамилией в документах. С моими проблемами в нагрузку.

Телефон вибрирует на барной стойке. Марко.

— Чего? — голос сиплый, горло дерет.

— Босс, тут такая хуйня... — голос у него нервный. — Эрнандо звонил. Хочет пересмотреть условия.

Растираю лицо ладонью. Мозги еще в тумане.

— Конкретнее, Марко. У меня нет настроения разгадывать ребусы.

— Полтора ляма за кило. Говорит, федералы прижали, каналы перекрыли, риски выросли.

— Этот жирный колумбийский пидор совсем берега попутал?

— Я ему так и сказал. Ну, помягче немного. Он уперся — либо новая цена, либо ищите другого поставщика.

Блядь.

— Встречу организуй. Послезавтра, восемь утра, старые доки. Посмотрим, как он в глаза мне это впаривать будет.

— Понял. И еще кое-что...

По интонации чувствую — сейчас будет весело.

— Не тяни.

— Твоя матушка в курсе про свадьбу. Ждет вас с женой сегодня на ужин. В восемь.

Мать... Конечно, она пронюхала. У этой женщины информаторов больше, чем у ЦРУ.

— Что ты ей ответил?

— Что передам. Она была в таком настроении, что я решил не спорить. Извини, босс.

— Правильно решил. Скажи, что придем.

Отключаюсь. Иду на кухню, врубаю кофемашину. Эспрессо — единственное, что может привести меня в чувство после такого начала дня.

Из ванной доносится шум воды. Все еще моется. Или прячется. Скорее второе.

Мог бы зайти. Места в душевой кабине хватит на двоих. Прижать к стеклянной стенке, задрать ногу на поручень...

Не, нахрен. С утра пораньше истерики не хочется. А она точно будет, если я зайду.

Набираю ресторан.

— Мистер Марчелли! — девочка на том конце чуть не захлебывается от восторга. — Как всегда?

— На двоих сегодня. Полный набор — омлет, блинчики, фрукты. И кофе покрепче.

— Будет через полчаса!

Понятия не имею, что она ест. Видел только, как мартини хлещет. Худая как скелет. Надо откормить. А то трахать неудобно, везде кости.

Дверь ванной открывается. Клубы пара вываливаются в коридор.

И она.

В полотенце. Волосы мокрые, прилипли к плечам. Вода стекает по шее, собирается в ложбинке между ключиц.

Красота.

Она скользит мимо, изображая, что меня не существует. На цыпочках крадется к спальне, придерживая полотенце. При каждом шаге край задирается, мелькает бледная ягодица.

Пальцы сами сжимаются. Так и хочется подойти, сдернуть эту тряпку, развернуть спиной к себе...

— Завтрак через полчаса.

Она подпрыгивает как ужаленная. Даже не оборачивается, шмыгает в спальню.

Понятно. Протрезвела и теперь недотрогу изображает. Вчера под мартини "люблю-хочу-навсегда", а утром — я девочка приличная, не смотри на меня.

Классика бабского поведения.

***

Через двадцать минут из спальни доносится шарканье. Выползает.

Твою ж мать набекрень.

На ней футболка с полинялым Микки-Маусом, которая висит как на вешалке. Джинсы в дырках — коленки торчат, бледные, костлявые. Волосы... это вообще не волосы, а воронье гнездо.

Выглядит, как те девки, что за пять баксов сосут в переулках. А у меня все равно встает. Член тупой, ему похуй на эстетику.

— Садись, — киваю на стул.

Она плюхается, скрещивает руки на груди. Всем своим видом демонстрирует, какая она обиженная и несчастная.

Курьер уже притащил еду — раскладываю контейнеры на столе. Омлет, блинчики, какие-то фрукты в сиропе. Она смотрит на все это великолепие и морщит нос.

— Не голодная.

— Я не спрашивал голодная ты или нет. Ешь.

Она берет вилку, отковыривает микроскопический кусочек омлета. Жует так, будто это картон.

— Где мой телефон? — спрашивает, не глядя на меня.

— На столике в гостиной. После завтрака возьмешь.

— Мне надо на работу позвонить. Предупредить, что задержусь.

— И где работаешь?

Поднимает на меня взгляд.

— В галерее. В Сохо. Помощник куратора.

В голосе гордость проскальзывает. Это ее территория, ее маленькая независимость.

— Помощник куратора, — повторяю. — Звучит важно.

— Это интересная работа! — оживляется. — Мы сейчас готовим выставку современного искусства. Молодые художники из...

— Ты там больше не работаешь.

Замолкает на полуслове. Вилка застывает в воздухе.

— Что?

— Ты меня слышала. С этого момента твоя галерея обходится без тебя.

Проходит секунда. Две. Три.

А потом она взрывается.

Вилка с грохотом летит на тарелку. Стул опрокидывается. Она вскакивает, глаза полыхают синим пламенем.

— ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?!

Голос бьет по ушам. Громко. Эмоционально. Красиво.

Щас кончу, от ее злости.

— КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ РЕШАТЬ ЗА МЕНЯ?! ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ! МОЯ РАБОТА!

Черт, как же мне это нравится.

Встаю медленно. Обхожу стол, не спеша. Она пятится, но отступать некуда — позади опрокинутый стул.

Встаю медленно. Обхожу стол, не спеша.

— Я твой муж, — говорю спокойно, почти лениво. — Это значит, что теперь правила устанавливаю я. Где тебе работать, с кем общаться, когда дышать. Усвоила?

Ее лицо проходит весь спектр — от шока до бешенства за долю секунды.

— Муж? — в ее голосе столько яда, что можно травить крыс. — Эта бумажка, которую мы подписали, если мы вообще что-то подписывали, не дает тебе никакого права распоряжаться моей жизнью.

Она тянется к столу. Хватает первое, что попадается под руку. Нож для масла. Тупой, бесполезный. Направляет на меня острием.

Стою. Жду. Внутри все сжимается в предвкушении. Что она выкинет дальше? Кинется? Попытается ткнуть?

— В моем мире, принцесса, брак — это когда жена сидит дома и не задает лишних вопросов.

— Ну так возвращайся в свое средневековье! А я останусь в двадцать первом веке!

Нож все еще в ее руке. Смешно. Будто котенок когти выпустил — вроде и царапнуть может, но скорее себе навредит.

— Ты понимаешь, что я могу отобрать у тебя эту зубочистку быстрее, чем ты моргнешь?

— Попробуй!

Блядь, да она серьезно. В глазах такая решимость, что член в штанах начинает проявлять интерес. Вся краснеет, дышит тяжело, грудь вздымается под этой уродской футболкой.

Делаю шаг к ней. Медленный, размеренный. Она отступает, но упирается задницей в стол.

— Что, Аделина? Будешь меня резать? За то, что не пускаю на работу в твою богадельню?

— Это не богадельня! Это галерея современного искусства!

— Где ты за копейки перекладывала бумажки и улыбалась снобам, которые покупают говно в рамке за миллионы.

Рука с ножом опускается. Не сразу, медленно.

— Я любила эту работу...

— И что? Я люблю виски двадцатилетней выдержки, но если надо, пью и дешевое пойло.

Нож летит на пол с грохотом. Она обхватывает себя руками, будто холодно.

— Знаешь что? К черту. К черту тебя, к черту этот брак, к черту все!

Пытается протиснуться мимо меня, но хватаю за запястье. Не больно — просто фиксирую.

— Никуда ты не пойдешь.

— Отпусти!

— Нет.

Дергается. Я держу. Она дергается сильнее, второй рукой бьет меня по груди. Удары слабые, беспорядочные.

— Отпусти!

Перехватываю обе ее руки, прижимаю к себе. Теперь она полностью обездвижена — могу держать ее запястья одной рукой, пока второй...

— Ты сама ко мне пришла, — напоминаю прямо ей в лицо. Чувствую ее дыхание на своей коже. — Напилась и заявила, что хочешь замуж. Я дал тебе, что хотела. Не нравится — твои проблемы.

— Я была пьяная! Это не считается!

— Считается. У нас есть свидетели, документы. Ты теперь миссис Марчелли, нравится тебе или нет.

Телефон на столе начинает вибрировать. Джулия. Та самая, которая на прошлой неделе сосала мне в машине.

Аделина косит глазом на экран. Ее лицо каменеет.

— Ответь, — говорит ровным тоном. — Давай, не стесняйся. Скажи своей подружке, что занят. Или нет, лучше пригласи ее. Устроим тройничок.

Вот это поворот. Тройничок, значит...

Отпускаю ее руки, беру телефон. И на ее глазах сбрасываю вызов. Потом открываю контакты.

— Смотри внимательно.

Джулия — удалить. Моника — удалить. Кристал — удалить. Вероника — удалить. Одна за другой, методично.

Аделина наблюдает с открытым ртом.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что я не изменяю жене.

Она прислоняется к столу, трет виски.

— И долго продержишься? Неделю? Месяц?

Подхожу к ней вплотную. Она не отступает.

— Это мое дело. Твое — быть хорошей женой. И не выебываться.

Она открывает рот для очередной тирады, но я обрываю:

— Хватит. Иди приведи себя в порядок. Через час выезжаем.

— Я никуда не поеду!

Молча смотрю на нее. Не моргая. Она пытается выдержать мой взгляд, но через пару секунд сдается. Отводит глаза.

— Аделина. Давай по-хорошему.

Громко сглатывает. Аж слышно, как в горле булькает. Молча кивает и уходит в спальню. По дороге хватает со стола свой телефон.

Достаю телефон, набираю Марко.

— Босс?

— Галерея в Сохо, где работала моя жена. Позвони туда. Скажи — Аделина Марчелли больше не работает. Семейные обстоятельства. Кинь им полтинник за неустойку, чтоб не выебывались.

— Сделаю.

— И еще. Составь список — все галереи, музеи, аукционные дома города. Обзвони лично. Или пусть Роберто займется. Сообщение простое — Аделину Марчелли на работу не брать. Никуда. Даже уборщицей. Это личная просьба семьи Марчелли. Кто ослушается — получит проблемы. Капитальные проблемы.

— Понял, босс. Организую.

Аделина

Телефон в руке липкий от пота. Экран размазан отпечатками пальцев. Я его уже раз десять разблокировала и снова блокировала. Готовлюсь морально.

Заусенец на большом пальце сам в глаза лезет. Дергаю. Кожа отрывается с мясом, выступает капелька крови. Больно, зато хоть отвлекает от цифр на экране.

«Мама» — двенадцать пропущенных. «Кристина» — семь. И снова «Мама» — еще три.

Открываю сообщения. Первые еще вежливые: «Аделина, где ты?» «Позвони, пожалуйста»

А дальше — прогрессия истерики: «НЕМЕДЛЕННО ОТВЕТЬ!!!» «Аделина Мари Росс, ты совсем с ума сошла?!» «Твой отец уже хочет в полицию звонить!»

Ну да, конечно. Папа и полиция — это как я и высшая математика. Теоретически возможно, но на практике — фантастика. Он сейчас небось в гараже прячется, делает вид, что карбюратор чинит. А мама режет овощи для своего вечного диетического супа и попутно обзванивает всех знакомых с рассказом, какая я неблагодарная дрянь.

Кристина тоже отметилась: «Ты хоть понимаешь, что устроила? У меня завтра примерка платья! Подружки невесты должны быть ВСЕ!»

Ах да, святая примерка. Как же я могла забыть. Мир же рухнет, если я не буду стоять два часа, пока Крис вертится перед зеркалом в белом безобразии за пять тысяч баксов.

Дверь распахивается так резко, что я подскакиваю. Телефон чуть не выскальзывает из рук.

Данте. Стоит в дверном проеме, и от одного его вида внутри все сжимается. Не от страха — ну, не только от страха. От чего-то еще, чему я пока название подобрать не могу.

— Что делаешь? — он кивает на телефон.

— Читаю материнские признания в любви.

Подходит в три шага. Телефон исчезает из моих рук так быстро, что я даже охнуть не успеваю.

— Эй! Верни!

— Посмотрим, что там у нас... — он скроллит сообщения, брови ползут вверх. — О, какая трогательная забота.

Вскакиваю с кровати, тянусь к его руке. Бесполезно — он просто поднимает телефон выше. Я едва ему до плеча достаю, а он еще и руку задрал.

— Отдай! Это мой телефон!

— Был твой. Теперь наш. Как и все остальное в этом браке.

Подпрыгиваю, пытаюсь выхватить. Он даже не шевелится, только ухмылка становится шире.

— Знаешь что? — он снова смотрит в экран. — Твоя мамаша прямо-таки рвется узнать, где ты. Думаю, не стоит томить бедную женщину.

Все внутри обрывается и летит в тартарары.

— Нет. Данте, нет. Не надо!

— Почему? Стыдно за мужа? Или за поспешную свадьбу?

— Я сама им скажу! Когда буду готова! Это же моя семья!

— Которая тебя, судя по сообщениям, обожает просто, — его пальцы уже порхают по экрану. — Так, что тут написать... «Привет, мамуля. Вышла замуж. Не волнуйтесь. Целую». Лаконично и информативно.

— Ты спятил?! — бросаюсь к нему, но он просто отступает на шаг, продолжая печатать. — У нее сердце больное! И давление! И... и вообще!

— Тем более. В шоковом состоянии меньше вопросов задаст.

Нажимает «отправить». Все. Конец света запущен.

Три секунды тишины.

А потом телефон взрывается. Входящий звонок — «Мама». Данте сбрасывает, даже не глянув.

Сразу же сообщение, которое он зачитывает: «ОТВЕЧАЙ НЕМЕДЛЕННО!!!»

Еще одно: «ЧТО ЗНАЧИТ ВЫШЛА ЗАМУЖ?!»

И понеслось: «Это шутка?» «Аделина Мари Росс, я сейчас инфаркт получу!» «КАК ТЫ МОГЛА?!» «Кристина в истерике!» «Она же старше! Должна была первой!»

Данте читает вслух, смакуя каждое слово: — «Ты специально! Назло сделала! Всегда все портишь!»

В груди что-то обрывается и больно бьется о ребра. Я знала, что мама отреагирует именно так. Не «ты счастлива?», не «кто он?», не «почему так внезапно?». Нет. Главная претензия — я посмела выскочить замуж раньше золотой Кристины.

— Развлекся? — голос срывается. — Получил свою порцию семейной драмы?

— Вполне, — он небрежно кидает телефон на кровать. — Ты почему ещё не одета? Выезжаем через десять минут.

— Куда это?

— Сюрприз. И без возражений, принцесса. Не то сам одену. И мне похуй, что ты там будешь вякать.

***

Вжимаюсь в угол заднего сиденья. Кожа прилипает к голым ногам, надела первое попавшееся платье, даже колготки не натянула.

Молчание такое густое, что хоть ножом режь. Данте уткнулся в телефон, что-то печатает. Его пальцы летают по экрану.

— Мы вообще куда? — не выдерживаю. — На склад трупы закапывать? Или сразу на дно Гудзона?

Он отрывается от экрана, и в уголке рта появляется ухмылочка.

— Творческое мышление, однако. Но нет. Сегодня культурная программа — шопинг.

Что?!

Я так резко выпрямляюсь, что башкой чуть стекло не пробила.

— Ай... — растираю макушку. — Шопинг?

— Угу.

— У меня есть одежда!

— У тебя есть барахло с блошиного рынка. Моя жена не будет ходить как бомжиха.

Машина тормозит у бутика.

— Вылезай.

— Может, ну его? — цепляюсь за сиденье. — Это же деньги на ветер...

Он наклоняется ко мне. Близко. Так близко, что чувствую запах его парфюма — что-то дорогое, с нотками табака и кожи. Мозги мгновенно отключаются.

— Слушай внимательно, через шесть часов мы едем на ужин к моей матери. Розалинда Марчелли — это тебе не твоя мамочка с истериками. Это баба, которая трупы в подвале прятала и улыбалась гостям наверху. Если ты заявишься к ней в своих драных джинсах, она тебя сожрет. Буквально. У нее в молодости был такой фетиш.

Стоп. Что?

Мать. Ужин. Сегодня.

В животе что-то ухает и проваливается вниз. Кажется, это были мои внутренности.

Я помню, как Кристина привела домой своего первого парня. Бедняга. Папа устроил ему такой допрос, что парень сбежал еще до десерта. А мама... мама просто сидела и улыбалась. И комментировала. "Ой, а манеры-то какие... А работа-то какая... А семья-то..."

И это были мои родители. Обычные люди. А встреча с мамой мафиозного босса... Это же... это же...

— Она правда...

— Шучу, — он отстраняется. — Про каннибализм шучу. Но сожрет морально — это точно. Так что вылезай из машины, пока я не вытащил тебя за шкирку.

— Волшебное слово?

Не знаю, откуда во мне эта наглость. Наверное, когда страшно до усрачки, мозг включает режим "а пошло оно все".

Данте снова наклоняется. Его губы почти касаются моего уха, и от его дыхания вся кожа на шее покрывается мурашками.

— Вылезай из ебаной тачки, принцесса. Достаточно волшебно?

Ну... технически это было вежливо. По меркам Данте, прямо галантно.