Жена викинга из будущего. Любовь сильнее времени

Я убила человека сегодня утром.

Его кровь все еще под моими ногтями, хотя я терла руки снегом, пока кожа не онемела. Странно, как быстро привыкаешь к тому, что казалось немыслимым всего три месяца назад. Хотя что значит "три месяца назад", когда эти месяцы отделены от моей прежней жизни пропастью в тысячу двести лет?

Он лежит в длинном доме, мой ярл, горит в лихорадке от раны, которую получил, защищая меня. А я сижу здесь, у края фьорда, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Потому что если он умрет — а я знаю, что он умрет, я читала об этом в учебниках истории — то умрет и единственный человек в этом жестоком мире, который видит во мне не ведьму, не рабыню, не добычу, а женщину.

Но я забегаю вперед. Чтобы понять, как археолог из Санкт-Петербурга стала возлюбленной викинга, обреченного на смерть, нужно вернуться к началу. К тому проклятому дню, когда я решила проверить теорию о темпоральных аномалиях в местах массовых жертвоприношений.

***

Меня зовут Александра Волкова. Или звали. Теперь я Аса — "богиня", как с горькой иронией назвал меня Рагнар, когда вытащил меня полумертвую из жертвенного болота.

Три месяца назад я защитила докторскую диссертацию по археомагнетизму — это когда изучаешь магнитное поле Земли через обожженную глину и камни древних очагов. Звучит скучно, правда? Но именно эти исследования привели меня к открытию: в местах массовых ритуальных убийств викингов происходили магнитные аномалии, которые современная наука не могла объяснить.

Болото Толлунд в Дании. Там нашли одну из самых известных болотных мумий — Толлундского человека, повешенного и утопленного около 400 года до нашей эры. Но мои приборы показывали, что аномалии там происходили и позже, вплоть до IX века. Словно викинги продолжали использовать это место для жертвоприношений Одину.

Я приехала туда в ноябре, одна, с портативным магнитометром и дроном с тепловизором. Глупая, самонадеянная дура. Думала, что делаю научное открытие. Даже когда приборы начали сходить с ума, показывая невозможные значения, я не остановилась. Продолжала измерения даже когда воздух стал густым как кисель, а в ушах зазвенело от давления.

Помню вспышку — не света, а чего-то другого, анти света, если такое возможно. Помню ощущение, будто тону в ледяной воде, хотя стояла на твердой земле. А потом — темнота.

И голоса. Грубые мужские голоса на языке, который я понимала только благодаря годам изучения древнескандинавского.

"— Она еще дышит!" "— Оставь её. Это дурное знамение." "— Нет, смотри на её волосы. Как пшеница. И кожа белая. Это валькирия!" "— Валькирии не тонут в болотах, идиот." "— А если это ловушка? Колдовство?"

Я открыла глаза и увидела бородатые лица в железных шлемах, склонившиеся надо мной. Настоящие викинги. Не реконструкторы, не актеры. Я узнала их по запаху — кожа, железо, пот, дым. По шрамам. По тому, как они держали оружие — не демонстративно, а буднично, как я держу ручку.

И по глазам. В глазах человека, который регулярно убивает, есть что-то особенное. Пустота там, где у нас живет эмпатия.

У всех, кроме него. Рагнара.

Он оттолкнул остальных и наклонился ко мне. Серые глаза под нахмуренными бровями, светлая борода с проседью, хотя ему едва за тридцать. Шрам через левую бровь. И взгляд... любопытный. Не жестокий, не похотливый. Просто любопытный.

— Кто ты? — спросил он.

И я, дура, ответила правду. На древнескандинавском, который выучила для чтения саг.

— Я из будущего.

Он рассмеялся. Остальные подхватили его смех, но я видела — он смеется не надо мной. Он смеется от неожиданности.

— Из будущего? — повторил он. — И что же ждет нас в этом твоем будущем, женщина?

— Смерть, — ответила я, не подумав. — Вы все мертвы уже тысячу лет.

Смех оборвался. Кто-то выругался, кто-то сплюнул. Но Рагнар улыбнулся шире.

— Тысячу лет? Значит, о нас помнят?

— Да. Вас называют викингами. Вы завоюете пол-Европы. Основатели королевств. Легенды.

— Легенды, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Что ж, женщина из будущего, где легенды уже написаны. Ты будешь моей скальдой. Расскажешь мне, как я умру, чтобы я мог умереть достойно.

Он протянул мне руку. Широкая ладонь, мозоли от меча, кольцо с руной на среднем пальце.

Я не должна была брать его руку. Должна была бежать, кричать, сопротивляться. Но я взяла. Потому что в его глазах не было той пустоты. И потому что я уже знала — он умрет следующей весной в Йорке, преданный саксонским королем. И я ничего не смогу изменить.

Или смогу?

***

Вот почему я сижу здесь, с кровью на руках, и молюсь богам, в которых не верю. Потому что я попыталась изменить историю. Предупредила его о предательстве. И теперь он лежит при смерти на три месяца раньше, чем должен был.

А тот, кого я убила утром, был гонцом от короля Эллы. Того самого, который по истории должен был бросить Рагнара в яму со змеями.

История не любит, когда её пытаются обмануть. Но я все равно буду пытаться.

Потому что влюбилась в мертвеца.

Первую ночь среди викингов я не спала.

Темнота длинного дома обволакивала меня, как тяжелое мокрое покрывало. Сквозь щели между бревнами просачивался холодный ветер, принося с собой запах моря и гниющих водорослей. Где-то в глубине дома потрескивали угли в центральном очаге, бросая на закопченные стены пляшущие тени.

Меня бросили в женскую часть длинного дома — если это вообще можно назвать "женской частью". Просто угол, отгороженный грубой тканью от основного помещения, где на соломенных тюфяках спали рабыни и пленницы. Завеса из грубой шерсти, пропитанная дымом и жиром, едва доходила до земляного пола, оставляя щель, через которую тянуло холодом. Воняло потом, мочой и чем-то кислым, что я опознала как прокисшее молоко только утром. К этому букету примешивался запах сырой соломы, плесени и немытых тел — удушающая смесь, от которой першило в горле.

Девушки — их было семеро — смотрели на меня как на диковинного зверя. В полумраке их лица казались вырезанными из воска, а глаза поблескивали в отблесках далекого огня. Три ирландки с рыжими спутанными волосами, похожими на спутанную медную проволоку, две саксонки — бледные, с острыми чертами лица и выступающими ключицами, одна славянка с широкими скулами и темной косой, толстой как канат, и одна, которую я не смогла определить — может, франкская? У нее была смуглая кожа и странный разрез глаз, а на шее виднелись следы от веревки. Самой старшей было лет двадцать пять — морщины уже залегли в уголках ее глаз, младшей — едва пятнадцать, она была худенькой, как тростинка.

Славянка что-то спросила, указывая на меня костлявым пальцем. Ее голос был хриплым, словно простуженным. Я уловила только интонацию вопроса, но попыталась ответить на древнескандинавском:

— Я... будущее... время...

Девушки переглянулись и засмеялись. Не зло, скорее нервно — короткие всхлипы, быстро заглушенные. Моя речь, видимо, звучала нелепо.

— Ты говоришь как скальд из старой саги! — сказала славянка медленно, чтобы я поняла. Она присела на корточки рядом со мной, и я почувствовала исходящий от нее запах дыма и трав. — Слова правильные, но... странные. Старые.

Я кивнула. Конечно — я учила язык по древним текстам. Разговорная речь IX века наверняка сильно отличалась.

— Меня зовут Милава, — продолжила она, показывая на себя ладонью с обкусанными ногтями. Потом медленно, по слогам: — Ми-ла-ва. Из Ладоги. Понимаешь?

— Да. Понимаю. Спасибо.

— Ты правда из... — она сделала неопределенный жест рукой, взмахнув в воздухе, словно пытаясь поймать что-то невидимое, — оттуда? Из после?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять. "После" — это будущее.

— Да, — я кивнула.

Одна из саксонок, с лиловым синяком под глазом и разбитой губой, что-то быстро проговорила. Ее голос дрожал, а пальцы теребили край рваной туники. Я не поняла половину слов, она говорила на диалекте и с бытовой лексикой.

— Что? — переспросила я.

Милава перевела медленнее, морща лоб от усилия подобрать слова попроще:

— Элфгива спрашивает, что с нами будет.

Я молчала. В полумраке их лица были обращены ко мне — семь пар глаз, полных надежды и страха. Но даже если бы я могла объяснить сложные исторические процессы, мой словарный запас был слишком беден для этого.

— Не знаю, — ответила я честно.

— Мы умрем рабынями, — резко сказала Элфгива. Эту фразу я поняла — простые слова, четкое произношение. Она обхватила себя руками за плечи, сжалась, становясь еще меньше.

Девушки замолчали. Только слышно было, как за завесой кто-то кашлял во сне и скрипели половицы под чьими-то шагами. Младшая ирландка, ее рыжие кудри торчали во все стороны, как солома, показала на мои джинсы, потом изобразила руками что-то, похожее на движение ткача за станком. Я не поняла.

— Она спрашивает про твою странную одежду, — перевела Милава.

— Это... ткань из моего времени, — попыталась объяснить я, но слов "джинсы" и "флис" в древнескандинавском не существовало.

Странная девушка с непонятным акцентом заговорила быстро и тихо, прижимаясь спиной к стене. Ее глаза метались, как у загнанного зверя. Я уловила только "Рагнар" и "Торунн".

— Что она сказала? — спросила я Милаву.

— Что Рагнар любит странное. Его жена Торунн была берсерком. Умерла зимой.

Жена. Мертвая жена. Это я поняла.

— Он сжег с ней рабов, — добавила Милава, говоря медленно и показывая жестами — сложенные руки, потом резкий взмах, имитирующий пламя. — Живых. Для Вальгаллы.

Я почувствовала тошноту. Кислый вкус подступил к горлу. Знать об этом из учебников было одно. Но слышать такое от людей, которые это видели это своим глазами — совсем другое.

Ночь тянулась бесконечно. Девушки постепенно заснули, сбившись в кучу для тепла, как щенята. Только я лежала отдельно на жесткой соломе, которая кололась сквозь тонкую ткань моей футболки. Сквозь дымовое отверстие в крыше виднелись звезды — яркие, близкие, не замутненные световым загрязнением моего времени.

Утром меня разбудил пинок в ребра. Не сильный, но ощутимый. Я вскрикнула, открывая глаза. Надо мной стояла женщина лет сорока, седая, жилистая, с лицом, изрезанным морщинами. Руки у нее были красные и распухшие — руки прачки. Она что-то рявкнула. Голос был как скрежет ржавого железа. Я не поняла ни слова, слишком быстро и слишком грубо она говорила.

— Что? — спросила я.

Женщина закатила глаза, показывая желтоватые белки, потом сплюнула на земляной пол и заговорила медленнее, как с ребенком:

— Вставай. Ярл. Хочет. Тебя.

Она швырнула мне сверток — грубая ткань больно ударила по лицу — и показала на кадку в углу, изобразив умывание. Ее движения были резкими, раздраженными.

Вода была ледяной. Тонкая корка льда хрустнула, когда я опустила в кадку руки. Я умылась быстро, дрожа. Зубы стучали так сильно, что я боялась их сломать. Милава подошла сзади, молча взяла мои волосы и начала заплетать косу. Ее пальцы были теплыми и ловкими. Она шепнула, дыхание щекотало ухо:

— Не плачь. Не бойся. Они... — она подобрала слово, — презирают слабых.

В свертке, что бросила мне озлобленная на весь мир женщина, оказалось грубое льняное платье — серое, бесформенное, с заплатами на локтях. Я надела его, чувствуя, как колется ткань. Она царапала кожу, оставляя красные полосы. В моем мире я носила мягкий хлопок и кашемир. Здесь придется носить грубый лен, от которого чесалась кожа.

Женщина — Хильда, как я узнала позже — повела меня через длинный дом. Утренний свет пробивался сквозь дымовое отверстие, освещая клубы дыма от свежеразожженного очага. Мужчины завтракали, сидя на длинных скамьях вдоль стен. Они отрывались от деревянных чаш с кашей, провожая меня взглядами. Я видела их лица — загорелые, обветренные, со шрамами. Светлые волосы были заплетены в косы или собраны в узлы. От них пахло кожей, потом и прогорклым жиром. Кто-то что-то крикнул — голос был пьяный уже с утра. Остальные засмеялись грубым, гортанным смехом. Я не поняла слов, но тон был очевиден — грубая шутка. Кто-то свистнул нам вслед.

Рагнар сидел в резном кресле в конце зала. Спинка была украшена головами драконов, потемневшими от времени и дыма. При дневном свете я смогла разглядеть его лучше. Морщины глубокими бороздами прорезали лоб и щеки, седина серебряными нитями пробивалась в светлой бороде, заплетенной в две косы. Шрамы — один через бровь, другой от уха до подбородка. Но глаза — умные, внимательные, цвета зимнего неба. Он был одет в темную тунику с серебряными застежками в форме волчьих голов.

— Подойди, — сказал он.

Это я поняла. Подошла, остановилась в трех шагах. Соломенное покрытие пола шуршало под босыми ногами.

Он заговорил. Быстро, уверенно. Голос был глубоким, с хрипотцой. Я уловила "будущее", "доказать", но общий смысл ускользал. Его руки лежали на подлокотниках — большие, с выступающими венами и старыми шрамами от мечей.

— Медленнее, — попросила я. — Пожалуйста. Я... плохо говорю.

Он прищурился, морщины в уголках глаз стали глубже. Наклонился вперед, повторил медленнее:

— Ты говоришь — из будущего. Докажи.

— Как?

— Скажи, что случится. Скоро. Что можно проверить.

Я лихорадочно думала. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит. Мой древнескандинавский не позволял сложных объяснений. Нужно что-то простое.

— Буря, — сказала я. — Через... — я показала на пальцах семь, — дней. Сильная. С севера.

— И?

— Корабли. Потонут.

— Чьи корабли?

Я пожала плечами, пытаясь подобрать слова:

— Кто-то... без разрешения... набег...

Рагнар понял, усмехнулся. Улыбка обнажила крепкие желтоватые зубы:

— Торкель. Да, он готовится. Думает, я не знаю.

Он встал, кресло скрипнуло. Он оказался выше, чем я думала — мне пришлось задрать голову. Подошел близко. Слишком близко. Я почувствовала запах — мед, кожа, дым. И что-то металлическое, как кровь. Заговорил медленно, четко, его дыхание касалось моего лица:

— Семь дней. Если буря придет — ты моя провидица. Если нет — сожгу.

Простые слова. Жестокий смысл. Его глаза буравили меня, ища страх.

— Понимаешь? — спросил он.

— Да.

— Но сначала — вопрос. Я попаду в Вальгаллу?

Это я знала. И знала ответ. Его рука легла на рукоять меча — непроизвольный жест.

— Нет, — сказала тихо. — Ты умрешь не в бою.

Его рука дернулась к мечу. Лицо потемнело, челюсти сжались. Я быстро добавила, путаясь в словах:

— Но... легенда! Ты станешь легендой. Тысяча лет — помнить. Дети знать имя.

Грамматика хромала, но он понял. Рука медленно опустилась. Он смотрел на меня долго, потом повернулся к залу:

— Хильда! — крикнул он.

Седая женщина подошла, шаркая ногами. Склонила голову, ожидая приказа.

— Дай ей место. Работу. У очага, — приказал Рагнар. Потом мне: — Семь дней. Учись жить здесь. Учись говорить нормально. И молись своим богам о буре.

Он отвернулся. Широкие плечи под туникой — стена, отгородившая меня от его внимания. Разговор был окончен.

Хильда схватила меня за локоть — пальцы, как клещи — и потащила прочь, бормоча что-то недовольное. Я уловила только "лишний рот" и "безумие ярла". Ее дыхание пахло луком и кислым элем.

У меня было семь дней. Чтобы выучить язык получше. Чтобы дождаться бури.

И чтобы понять, как выжить среди викингов, если буря не придет.

На третий день я поняла, что умру здесь. Если не от меча или огня, то от заражения крови.

Утренний туман стелился по земле, превращая двор в призрачное болото. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами, а пальцы уже онемели от холода, хотя солнце едва поднялось над частоколом.

Началось всё с того, что Хильда поставила меня помогать при забое свиней. Точнее, обрабатывать кишки для колбас. Если вы никогда не чистили свиные кишки в IX веке, считайте себя счастливчиком. Это ад, помноженный на вонь и холод.

Я стояла по колено в грязи — смеси крови, нечистот и глины, которая чавкала при каждом движении. Подол грубого платья намок и прилип к ногам как вторая кожа. Руки онемели от ледяной воды, которую приходилось черпать из деревянной бадьи со слоем льда на поверхности. Гудрун — толстая женщина с руками как окорока и лицом красным от постоянной работы у огня — орала на меня. Её голос резал уши, как скрежет ножа по камню. Половину слов я не понимала, но общий смысл был ясен — я работаю слишком медленно.

— Нежная... — она использовала слово, которого я не знала, но тон был презрительный. Сплюнула в грязь рядом с моими ногами, покачала головой так, что её тройной подбородок заколыхался.

Я молча скоблила слизь с кишок тупым ножом с деревянной рукояткой, потемневшей от крови многих забоев. Стараясь не думать о бактериях. Мои руки уже покрылись мелкими порезами от грубой работы — красные полосы на распухших от холода пальцах. В моем времени это означало бы курс антибиотиков. Здесь — возможную смерть от заражения.

И тут случилось то, что изменило всё.

Один из воинов — Эйнар Рыжая Борода — вбежал во двор. Его обычно уверенная походка превратилась в шатающиеся шаги пьяницы. Он держался за живот обеими руками, словно пытаясь удержать внутренности на месте. Лицо серое, как утренний пепел в очаге, на лбу пот, несмотря на холод. Капли стекали по вискам, смешиваясь с грязью на щеках.

Он что-то прокричал — голос был хриплым, срывающимся. Я уловила только "Ингвар" — оказалось, это имя местного знахаря.

— Ингвар... — Гудрун покачала головой и показала рукой вдаль, за частокол. — Уехал. Роды.

Эйнар согнулся пополам, колени подогнулись, и он рухнул на четвереньки прямо в грязь. Его вырвало. Рвотные массы забрызгали сапоги стоящих рядом. В них была кровь — темная, почти черная.

Все отшатнулись. Женщины прижали к себе детей, мужчины отступили на шаг. Кто-то прошептал слово, которое я уже знала — "проклятие". Другой сделал знак от сглаза — сложный жест пальцами.

Но я узнала симптомы. Кровавая рвота, острая боль, бледность. Похоже на язву желудка. Без лечения он умрет. С лечением... может быть, выживет.

— Мед! — крикнула я, пытаясь вспомнить слово. Мой голос прозвучал резко в наступившей тишине. — Мед... есть?

Все уставились на меня. Десятки глаз — удивленных, недоверчивых, испуганных.

— И капуста, — добавила я, показывая руками размер кочана. — Свежая.

— Зачем? — спросила Гудрун медленно, прищурившись так, что её глаза превратились в щелочки в складках жира.

Как объяснить? Мой словарь не включал "антибактериальные свойства" или "витамины".

— Лечить, — сказала я просто, показав на Эйнара, который всё еще стоял на четвереньках, дрожа. — Я... пробовать... помочь.

— Ты? — Эйнар поднял голову, посмотрел на меня мутным взглядом. Кровь запеклась в его рыжей бороде. — Ведьма?

— Не ведьма. Знаю... немного... лечить.

Кто-то засмеялся — резкий, лающий смех. Молодой воин с едва пробивающейся бородкой, имени которого я не знала. На его щеке красовался свежий шрам — след от недавней стычки.

— Женщина из болота хочет лечить? Лучше позови настоящего знахаря!

— Ингвар далеко, — прохрипел Эйнар. Каждое слово давалось ему с трудом, на лбу выступили новые капли пота. — Я... умру... до его возвращения. Пусть... попробует.

Гудрун сомневалась — это было видно по тому, как она теребила край фартука, испачканного кровью и жиром. Но кивнула.

Через полчаса принесли мед — темный, тягучий, в глиняном горшке с отбитым краем — и капусту, еще покрытую утренней росой. Я пыталась объяснить жестами, что нужна теплая вода, чистая ткань. Показывала, как кипятить воду, но меня не поняли — просто принесли теплую из котла, где варили кашу.

Смешала мед с водой в деревянной чаше, помешивая пальцем — ложки не дали. Мед растворялся медленно, оставляя маслянистые разводы на поверхности. Заставила Эйнара выпить. Он морщился — то ли от боли, то ли от приторной сладости — но пил, мелкими глотками. Кадык ходил вверх-вниз с усилием.

Капусту мелко нарезала — ножом это было мучительно долго, лезвие было тупым и зазубренным — и выжала сок через грубую ткань, которая царапала ладони.

— Пить, — приказала я. — Медленно. И... — я показала, как лечь на бок, подтянув колени к груди.

Милава, которая прибежала посмотреть вместе с другими рабынями, переводила мои жесты и обрывки слов остальным. Её голос был взволнованным:

— Она говорит, что в животе... что-то плохое. Мед поможет.

Я пыталась массировать точку от тошноты на запястье Эйнара — точку P6, как учили на курсах первой помощи, — но он дернулся, отдернул руку так резко, что чуть не ударил меня.

— Не трогай! Колдовство!

— Не колдовство, — попыталась объяснить я. — Это... это как... — но слов не было. Как объяснить акупрессуру людям, которые верят в троллей?

Через час Эйнара вырвало снова. Я держала его голову, чувствуя, как дрожит его тело от спазмов. Крови было меньше, но она все еще была — темные сгустки в желчи.

— Три дня, — я показала на пальцах. — Только мед, капуста, вода. Никакого... — я не знала слово "мясо", показала на висящую тушу свиньи, с которой всё еще капала кровь, — этого. Никакого эля.

— Воин не может жить без мяса и эля! — возмутился кто-то из толпы. Голос был скандализованным, словно я предложила отрезать Эйнару руку.

— Тогда воин умрет, — ответила я резко.

К вечеру весть разнеслась по всему поселению как пожар по сухой траве. Люди перешептывались у колодца, обсуждали у кузницы. Пришел Рагнар. Его сопровождали трое воинов с факелами — солнце уже садилось, окрашивая небо в цвет крови.

Я сидела рядом с Эйнаром в его углу длинного дома. Он лежал на боку на медвежьей шкуре, укрытый овчиной. Лицо всё еще серое, но дыхание стало ровнее.

Рагнар присел на корточки рядом, посмотрел на Эйнара, потом на меня. В свете факелов его глаза казались почти черными.

Я попыталась объяснить ему про язву, но мой язык подводил меня. Я путалась, использовала неправильные слова, жестикулировала так отчаянно, что, наверное, выглядела безумной.

— Внутри... живот... дыра растет. Мед... закрывает. Капуста... помогает расти новому.

Он смотрел на меня с сомнением. Брови сошлись на переносице.

— Если он умрет?

— Тогда... я не знала достаточно. Но если не пробовать — умрет точно.

На четвертый день к Эйнару присоединился еще один больной. Старый раб, которого звали Торм. Его привели два других раба — сам он едва шел, согнувшись в три погибели. Те же симптомы — боль в животе, рвота с кровью. Но у него было что-то еще — желтоватый оттенок кожи, который я заметила при дневном свете.

Я попыталась лечить его так же. Но Торм был слабее, старше. Его руки дрожали, когда он пытался держать чашу с медовой водой. Рёбра проступали под кожей как прутья корзины. И что важнее — он не хотел жить. Я видела это в его глазах — усталость, безразличие. Потухший взгляд человека, который уже сдался.

— Зачем? — спросил он меня тихо, пока я поила его медовой водой. Голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Зачем жить рабом? Лучше... умереть.

— Жить... всегда лучше, — попыталась убедить я.

Он покачал головой. Движение было почти незаметным, но я поняла.

К утру пятого дня Торм умер. Тихо, во сне. Я обнаружила его на рассвете — тело уже остыло, глаза были полуоткрыты, смотрели в никуда. Может, язва пробила стенку желудка. Может, сердце не выдержало. Может, он просто сдался.

Я сидела рядом с его телом на холодном земляном полу, чувствуя провал. Горечь поднималась в горле. Первая смерть, которую я не смогла предотвратить.

— Не твоя вина, — сказала Милава, присев рядом. Она положила руку мне на плечо — осторожно, словно боялась спугнуть. — Он был стар. И раб. Боги забрали его.

Но Эйнар... Эйнар встал в то же утро. Медленно, держась за стену, но встал. Лицо всё еще бледное, под глазами темные круги, но в глазах появился блеск жизни. Съел жидкую овсянку, которую я приготовила — жидкую как вода, с каплей меда — и удержал её.

— Всё еще больно, — признался он, прижимая руку к животу. — И слаб я как младенец. Но... живой.

— Будешь слабым... долго, — предупредила я, подбирая слова. — Живот... должен зажить. Месяц, может два. Никакой битвы.

— Воин, который не может сражаться, — горько усмехнулся он. Уголки губ опустились, делая его лицо еще более изможденным. — Лучше б умер.

— Нет. Живой воин, даже слабый... лучше мертвого.

И тут начался шторм.

Я проснулась от воя ветра. Он бил в стены длинного дома, словно тысяча разъяренных духов пыталась проломиться внутрь. Солома с крыши летела во все стороны, доски скрипели и стонали. Такой бури давно не было — даже старожилы удивлялись, крестясь и шепча молитвы Тору.

— Твоя буря, — прошептала Милава со страхом. Её лицо в свете масляной лампы было белым как мел.

К полудню пришли вести о Торкеле. Гонец ворвался в зал, весь мокрый от дождя и морской воды. Вода стекала с его плаща, образуя лужи на земляном полу. Три корабля пропали. Разбились о скалы у северного мыса, когда пытались выйти в море против воли ярла.

Рагнар созвал всех в зал. Люди собирались медленно, пробираясь сквозь ветер и дождь. Я стояла у стены, прижавшись спиной к холодному дереву, понимая примерно половину из того, что говорилось. Но когда он позвал меня — голос прорезал гул толпы как меч — я поняла.

Прошла через зал. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Соломенное покрытие шуршало под ногами. Воины смотрели — кто со страхом, прижимая руку к амулету Тора на груди, кто с недоверием, хмуря брови. Один — молодой, с жидкой бородкой — сплюнул мне под ноги. Плевок попал на край платья.

— Ведьма, — прошипел он. Слово прозвучало как проклятие.

Рагнар стоял у своего резного кресла, но не садился. В руке он держал кубок с элем. Говорил громко и медленно — специально, чтобы я поняла. Каждое слово было взвешено:

— Она сказала — буря. Буря пришла. Она лечила Эйнара. Эйнар жив. Что скажете?

— Но Торм умер! — крикнул кто-то из задних рядов. Я не видела лица в полумраке. — Она не спасла его!

— Торм был стар, — ответил Эйнар, поднимаясь с лавки. Движение далось ему с трудом, он покачнулся. Держался за стену одной рукой, другой прижимал живот. Ноги дрожали как у новорожденного жеребенка. — И я... я не здоров. Всё еще слаб как дитя. Её лечение... оно не чудо. Но я жив. Это больше, чем дал бы мне Ингвар.

— Колдовство! — настаивал тот же голос. Теперь к нему присоединились другие, зашептались, загудели как потревоженный улей.

— Может быть, — кивнул Рагнар. Он сделал глоток эля, вытер пену с усов тыльной стороной ладони. — А может — знание. Она остается. Будет моей провидицей. Но пока... Аса, — он впервые назвал меня этим именем. Оно прозвучало странно, чужеродно, но в то же время правильно. — Аса будет учить тому, что знает. Если кто-то против — вызывайте меня на хольмганг.

Тишина. Только ветер выл за стенами да потрескивали факелы. Никто не вызвал.

После собрания несколько воинов подошли ко мне. Осторожно, озираясь, чтобы другие не видели. Просили полечить — у кого рана гноится, показывая красные полосы, ползущие вверх по руке, у кого живот болит после вчерашней попойки. Но большинство смотрели с подозрением, отворачивались, когда я проходила мимо.

— Я не пойду к ведьме, — громко сказал молодой воин, тот самый, что плевался. Он стоял в кругу своих друзей, все такие же молодые, с едва пробивающимися бородами. — Лучше умру как мужчина, чем буду пить женские снадобья.

Другие кивали, хлопали его по плечу. Из тридцати человек с различными болячками ко мне обратились только пятеро. И то тайком, в темноте, шепотом прося помощи, словно совершали что-то постыдное.

Вечером, когда буря начала стихать, Рагнар нашел меня в отведенной мне каморке. Маленькое помещение, скорее чулан — три шага в длину, два в ширину. Единственная мебель — соломенный тюфяк и грубо сколоченный табурет. Я пыталась заснуть на соломе, но блохи не давали покоя — прыгали, кусались, оставляя зудящие красные точки на коже.

Он вошел без стука, пригнувшись, чтобы пройти в низкий дверной проем. В руке держал масляную лампу, которая отбрасывала пляшущие тени на стены.

— Ты сделала то, что обещала, — сказал он. В желтом свете лампы его лицо казалось вырезанным из старого дерева. — Но Эйнар слаб. И старый Торм мертв. Это твое могущество из будущего?

Я села, поджав ноги под себя, попыталась объяснить:

— Я... не бог. Не могу... всех спасти. Знаю больше, чем вы, но... не всё. Эйнар будет слабым... долго. Может, всегда. Язва... она оставляет след.

— Воин, который не может воевать, иногда хуже мертвого воина, — сказал Рагнар жестко. Но в голосе не было злости, только усталость. — Но он мой друг. И он жив. За это... спасибо.

Он развернулся к выходу, широкие плечи заслонили дверной проем. Но остановился, не оборачиваясь:

— Завтра Хильда даст тебе место получше. И мыло, как просила. И еще... учи тех, кто хочет учиться. Но не заставляй. Страх сильнее разума у многих.

Когда он ушел, шаги затихли в темноте коридора, я легла обратно на солому. Она кололась сквозь тонкую ткань платья, пахла плесенью и мышами. Два пациента — один полуживой, согбенный от боли, другой мертвый, уже остывший в земле. Недоверие большинства викингов, их суеверный страх. Язык, который я всё еще плохо понимаю, спотыкаюсь на каждом сложном слове.

Но я была жива. И Рагнар дал мне имя — Аса. Признал своей провидицей.

Это было начало. Трудное, с ошибками и смертью, но начало.

За стеной выл ветер. Моя предсказанная буря. Или просто совпадение? В свете последних углей в жаровне тени плясали на стенах, принимая странные формы.

В этом мире грань между знанием и магией была тонка как лезвие ножа. И мне предстояло балансировать на ней, надеясь не упасть.

Первый снег выпал через две недели после бури. Я проснулась от холода — огонь в очаге почти погас, оставив только тлеющие угли, подернутые серым пеплом. Мое одеяло из овечьей шкуры, жесткое и пахнущее псиной, не спасало от пробирающегося сквозь щели ветра. Он проникал везде — между досками стен, под дверью, через затянутое бычьим пузырем окно.

Мое "отдельное место", которое выделил Рагнар, оказалось крошечной пристройкой к главному дому. Стены из плохо подогнанных досок, крыша, кое-где подтекающая во время дождя. Раньше там хранили зерно — в углах до сих пор валялись засохшие колосья, а в щелях между досками застряли зерна, которые теперь грызли мыши. Теперь там жила я — на соломенном тюфяке, набитом прошлогодней соломой, с единственным окном, затянутым бычьим пузырем, который дребезжал при каждом порыве ветра, и дверью, которая не запиралась. Железная щеколда давно проржавела и не держалась в пазах.

Я встала, поежившись от холода. Босые ноги тут же окоченели на земляном полу. Накинув плащ поверх льняной рубашки — ткань была настолько тонкой, что просвечивала — я выглянула наружу. Дверь скрипнула на кожаных петлях. Мир стал белым за одну ночь. Снег покрыл грязь двора, навоз у конюшен, темные пятна крови от вчерашнего забоя скота — всё выглядело чистым и новым, словно кто-то накрыл поселение белоснежной скатертью.

— Красиво, правда?

Я вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу. Рагнар стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к стене моей хижины. Полностью одетый — в темную тунику, кожаные штаны, высокие сапоги. С мечом на поясе в потертых кожаных ножнах, рукоять которого поблескивала в утреннем свете. Снежинки таяли на его светлых волосах, оставляя капельки воды.

— Ты всегда встаешь так рано? — спросила я, кутаясь плотнее в плащ. Холодный воздух обжигал легкие при каждом вдохе. Мой древнескандинавский улучшался, но некоторые слова все еще ускользали, и я запиналась на сложных конструкциях.

— Только когда не могу спать. Расскажи мне о змеях.

— Что?

Слово прозвучало резче, чем я хотела. Утренний холод и неожиданный вопрос выбили меня из колеи.

— О змеях, в которых я должен умереть. В Нортумбрии нет ядовитых змей. Я проверил.

Я удивилась его дотошности. Значит, он не просто принял мои слова на веру, а изучал вопрос. Но он был прав — в Британии водится только один вид ядовитых змей, обыкновенная гадюка, и её яд редко смертелен для взрослого мужчины.

— Элла привезет их с юга. Из земель франков или еще дальше. Это будет... — я подбирала слово, перебирая скудный словарный запас, — представление. Казнь, достойная саг.

— Чтобы устрашить других?

— И это тоже. Но больше — чтобы прославиться. Король, убивший викинга змеями. Это запомнят.

Рагнар хмыкнул. Звук был одновременно одобрительным и презрительным.

— Умно. Мерзко, но умно. Что еще ты знаешь об Элле?

— Он умрет через год после тебя. Ивар Бескостный выполнит кровавого орла на нем. За твою смерть.

— Кровавый орел? — Рагнар присвистнул. Низкий свист, полный мрачного восхищения. — Ивар не шутит с местью.

— Они назовут это местью за отца, хотя ты ему не отец. Но твоя смерть станет поводом для завоевания всей Англии.

— Значит, я умру не зря.

— Никто не умирает не зря. Смерть — это всегда потеря.

Он посмотрел на меня странно. Голова чуть наклонена, брови приподняты.

— В твоем времени не верят в славную смерть?

— В моем времени стараются вообще не умирать как можно дольше.

— Звучит скучно.

— Зато безопасно.

— Безопасность — иллюзия, Аса. Все умрут. Вопрос только в том, запомнят ли тебя после смерти.

Философский спор с викингом морозным утром — не то, к чему я была готова. Но я не успела ответить — из главного дома донесся крик. Пронзительный, полный боли.

Рагнар развернулся на пятке и бросился к дверям. Снег взметнулся из-под его сапог. Я — за ним, босиком, проваливаясь в снег по щиколотку.

В главном зале царил хаос. Опрокинутые скамьи, разбросанная посуда, перевернутый котел с кашей, содержимое которого растекалось по полу. Эйнар лежал на полу в луже собственной крови, придерживая рукой кровоточащую рану на боку. Его лицо было мертвенно бледным, на лбу выступил пот. Над ним стоял незнакомый мне воин — высокий, жилистый, с темной бородой. В руке он держал окровавленный нож — обычный хозяйственный нож с костяной рукояткой.

— Она ведьма! — кричал он, указывая на меня дрожащим от ярости пальцем. Глаза у него были дикие, с красными прожилками. — Околдовала Эйнара! Теперь он не воин, а тряпка! Отказался идти со мной в набег!

Эйнар действительно был слабее после болезни. Я видела, как он с трудом поднимается по утрам, держась за стену. Как тяжело дышит после малейшей нагрузки, прижимая руку к животу.

— Ульф, — произнес Рагнар ледяным тоном. Температура в зале, казалось, упала еще на несколько градусов. — Ты ранил моего человека в моем доме?

— Он больше не человек! Она испортила его своим колдовством! Мед и капуста! Какой воин лечится медом, как баба?!

Ульф размахивал ножом, брызги слюны летели изо рта.

— Воин, который не хочет умереть от болезни, — прохрипел Эйнар. Кровь пузырилась между его пальцами.

Я уже была рядом с ним, упав на колени прямо в лужу крови. Она была горячей, пропитала мою рубашку мгновенно. Прижимая к ране свой плащ — грубая шерсть тут же потемнела от крови. Рана была неглубокой, но длинной, косой разрез в районе печени. Без антибиотиков... Руки начали дрожать от вида крови — так много крови, она текла между моими пальцами, липкая и горячая.

— Мне нужен спирт, — сказала я Рагнару, путая слова от волнения. Язык заплетался, мысли путались. — Самый крепкий, что есть. И чистая ткань. И игла с ниткой. Быстро!

— Делай, что она говорит, — приказал Рагнар Хильде. Старуха кивнула и поспешила прочь, крича что-то служанкам.

— Не слушайте ведьму! — Ульф размахивал ножом, капли крови летели с лезвия. — Она погубит нас всех! Превратит воинов в баб!

— Довольно, — Рагнар сделал шаг вперед. Медленный, размеренный шаг хищника. — Ты пролил кровь в моем доме без моего разрешения. Ты знаешь закон.

— Плевал я на твой закон! Ты сам околдован! Держишь ведьму, слушаешь её бредни о будущем!

Что произошло дальше, я помню как в замедленной съемке. Каждое движение отпечаталось в памяти с жуткой четкостью. Ульф бросился на Рагнара с ножом — неуклюжий выпад пьяного или обезумевшего человека. Рагнар уклонился — легкое движение в сторону, словно танец. Выхватил меч — звук стали, выходящей из ножен, пропел в воздухе. И одним движением — плавным, почти красивым — распорол Ульфу живот от паха до груди.

Лезвие вошло чуть выше лобковой кости и поднялось вверх, разрезая кожу, мышцы, внутренности. Звук был... мокрый. Чавкающий. Какой бывает, когда режешь сырое мясо.

Ульф упал на колени, глядя вниз недоумевающим взглядом. Его руки попытались удержать вывалившиеся внутренности — розово-серые петли кишок, блестящие в свете утреннего солнца. Потом он рухнул лицом вниз. Внутренности шлепнулись на пол с влажным звуком.

Меня вырвало. Прямо там, на полу, рядом с Эйнаром. Желудок вывернулся наизнанку, и я давилась желчью. Я видела анатомические атласы. Но это было другое. Это была горячая, дымящаяся реальность смерти. Запах — медный запах крови смешался с вонью вскрытых кишок.

— Уберите это, — спокойно сказал Рагнар, вытирая меч о одежду мертвеца. Движение было отработанным, привычным. — И принесите всё, что нужно Асе.

Я пыталась сосредоточиться на ране Эйнара, но руки дрожали как в лихорадке. Я только что видела, как человека выпотрошили, будто рыбу. И Рагнар сделал это так... буднично. Без тени сомнения или сожаления.

— Не смотри на него, — прошептал Эйнар. Его голос был слабым, но твердым. — Смотри на меня. Я еще живой.

Принесли спирт — что-то вроде самогона крепостью под семьдесят градусов, от одного запаха слезились глаза. Я промыла рану, стараясь не обращать внимания на Эйнара. Он выгибался от боли, но воины держали его крепко. Руки все еще тряслись — пришлось сделать несколько глубоких вдохов, считая до десяти, чтобы успокоиться.

— Держите его, — приказала я.

Четверо воинов прижали Эйнара к полу — по одному на каждую конечность. Я начала зашивать рану обычной иглой, прокаленной на огне и протертой спиртом. Игла с трудом проходила через кожу, приходилось проталкивать с усилием. Эйнар выл сквозь стиснутые зубы, но не дергался. Швы получались неровными — дрожащие руки не слушались, стежки выходили разной длины.

— Почему ты не даешь ему что-нибудь от боли? — спросил Рагнар, наблюдавший за процедурой. Он стоял рядом, и я чувствовала тепло его тела.

— Нечего дать. В моем времени есть лекарства, которые убирают боль. Здесь их нет.

— А мак? Настойка мака?

Я посмотрела на него с удивлением, на секунду оторвавшись от шитья. Опиум, конечно. Как я не подумала?

— Есть маковые головки?

— У Ингвара должны быть.

— Принесите. Сделаю настойку для Эйнара и для других раненых.

Пока я заканчивала зашивать рану — последние стежки, самые трудные, кожа уже начала отекать — притащили мешочек сухих маковых головок. Коричневые, с мелкими семенами, гремящими внутри. Я быстро объяснила Милаве, которая появилась среди зевак, как готовить настойку — не слишком крепкую, чтобы не убить, но достаточную для обезболивания. Показывала на пальцах пропорции, рисовала в воздухе.

— Три дня лежать, — сказала я Эйнару, перевязывая рану чистой (относительно чистой) тканью. — Если встанешь раньше, швы разойдутся. И никакого эля, только вода и бульон.

— Опять? — простонал он. Попытка улыбнуться превратилась в гримасу боли. — Я же только оправился от последнего раза!

— В следующий раз не лезь под нож.

Рагнар рассмеялся. Короткий, резкий смех.

— Она права. Хотя Ульф полез под меч, не под нож. Глупец. Думал, что страх перед колдовством сильнее страха передо мной.

— Будут еще, — тихо сказала Хильда, вернувшаяся с тряпками и ведром воды. Она начала оттирать кровь с пола, морщась от запаха. — Многие боятся её.

— Пусть боятся, — Рагнар пожал плечами. Движение было изящным, несмотря на его размеры. — Страх — это уважение. А уважение — это власть.

Он посмотрел на меня. На мои окровавленные руки — кровь засохла под ногтями, въелась в кожу. На порванный плащ, пропитанный кровью. На бледное лицо — я чувствовала, что меня вот-вот снова вырвет, желудок сжимался спазмами.

— Идем. Тебе нужно отмыться и переодеться.

— Я могу сама...

— Идем, — повторил он тоном, не терпящим возражений. Железные нотки проскользнули в его голосе.

Я последовала за ним, шатаясь. По дороге пришлось остановиться — меня снова вырвало на снег. Желтое пятно на белом, пар поднимается в холодном воздухе.

— Прости, — прошептала я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Первая смерть всегда тяжела, — сказал он неожиданно мягко.

Он привел меня не в мою каморку, а в свои покои — отдельное помещение в дальнем конце длинного дома, отгороженное толстой дубовой дверью. Там была настоящая кровать с резными столбиками в виде драконов, их пасти оскалены в вечном рыке. Сундуки, окованные железом. Оружие на стенах — мечи, топоры, щит с вмятинами от ударов. И медвежья шкура на полу, густой бурый мех.

— Раздевайся, — сказал он, наливая воду из керамического кувшина в медный таз. Вода плеснулась, несколько капель попало на пол.

— Что?

— Ты в крови. Раздевайся, я не буду смотреть.

Он отвернулся к окну, скрестил руки на груди. Я колебалась, потом стянула окровавленную рубашку. Ткань прилипла к коже, пришлось отдирать. В комнате было тепло — здесь очаг горел всю ночь, угли еще алели.

Я быстро омылась холодной водой, стараясь не думать о том, что Рагнар в трех шагах от меня. Что мы одни в его спальне. Что он только что убил человека, защищая меня и Эйнара. Руки все еще тряслись, и я заметила глубокий порез на правой ладони — видимо, поранилась, когда держала ткань. Кровь уже запеклась, но рана была рваной.

— В сундуке есть чистая одежда, — сказал он, все еще не оборачиваясь. Его силуэт четко вырисовывался на фоне светлого окна. — Возьми что подойдет.

Я открыла сундук. Скрипнула крышка. Женская одежда — платья, рубашки, плащи. Всё качественное, дорогое. Тонкое льняное белье, шерстяные платья, расшитые серебряной нитью. Одежда его мертвой жены.

— Это... это вещи Торунн?

— Были. Теперь твои. Мертвым не нужна одежда.

Я выбрала простую льняную рубашку и синее шерстяное платье. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Всё было немного велико — Торунн была выше и крепче меня. Платье висело на мне, как на вешалке.

— Можно обернуться?

Он повернулся, окинул меня взглядом с головы до ног. Взгляд задержался на моем лице, потом опустился к рукам. Он заметил порез на руке.

— Ты ранена.

— Это ничего, просто...

— Покажи.

Он подошел ближе, взял мою руку. Его пальцы были теплыми и удивительно мягкими для воина. Он осмотрел порез, повернув ладонь к свету. Глубже, чем я думала — видна была подкожная клетчатка.

— Нужно зашить.

— Я сама не смогу, рука дрожит...

— Я сделаю.

Он усадил меня на край кровати, сам присел на корточки передо мной. Промыл рану спиртом — я зашипела от боли, острая, жгучая боль — потом аккуратно зашил. Его движения были уверенными, опытными. Стежки ровные, аккуратные, лучше моих на ране Эйнара.

— Откуда умеешь?

— Война учит. Не всегда есть лекарь рядом.

Он закончил, завязал последний узел, перевязал чистой тканью. Его пальцы задержались на моем запястье на секунду дольше необходимого.

— Тебе идет синий цвет. Торунн предпочитала красный.

— Расскажи о ней.

Не знаю, зачем я спросила. Может, чтобы разрядить напряжение, которое повисло между нами. Может, из любопытства.

Рагнар сел на кровать рядом, матрас прогнулся под его весом. Жестом пригласил меня сесть рядом. Я села на самый край, держа дистанцию — между нами было два фута пустого пространства.

— Она была как буря. Яростная, непредсказуемая, прекрасная. Дочь берсерка, внучка берсерка. В битве она была страшнее многих мужчин. А в постели... — он замолчал, покачал головой. — Прости. Не должен говорить так с тобой.

— Почему?

— Потому что ты не такая, как она. Ты... другая.

— Слабая?

— Нет. Не слабая. Иная. Торунн была огнем. Ты — вода. Тихая, но способная точить камень. Она ломала. Ты исцеляешь.

— Я не целительница. Просто знаю немного больше, чем люди этого времени.

— Ты спасла Эйнара. Дважды. Он мой лучший воин и друг с детства. За это я у тебя в долгу.

— Викинги платят долги?

— Всегда. Чего ты хочешь? Золото? Свободу? Корабль в Исландию, подальше от войны?

Свобода. Слово резануло, как лезвие. Я ведь фактически пленница, даже если золотая клетка лучше обычной.

— Я хочу... учиться.

— Учиться?

Он повернулся ко мне, брови удивленно приподняты.

— Сражаться. Защищаться. Если Торунн могла, почему я не могу?

Рагнар удивленно поднял брови еще выше.

— Ты хочешь стать воином?

— Я хочу не быть жертвой. В моем мире женщины могут защитить себя. Здесь... сегодня Ульф мог убить меня, и я ничего не смогла бы сделать.

— Я защищу тебя.

— А если тебя не будет рядом? Если ты... — я не договорила. Умрешь. Если ты умрешь, как предсказано.

Он понял. В его глазах мелькнула тень.

— Хорошо. Я научу тебя держать нож. Меч для тебя слишком тяжел, но нож... нож может спасти жизнь.

— Спасибо.

— Но взамен ты расскажешь мне больше о будущем. О войнах, которые будут. О королях, которые падут. Обо всем, что поможет мне изменить мою судьбу.

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожала её, чувствуя мозоли на ладони, силу в пальцах.

— И еще, — добавил он, не отпуская мою руку. Его большой палец погладил мое запястье. — Не бойся меня. Я знаю, что ты видела сегодня... Ульф заслужил смерть. Но я не убиваю без причины. И никогда не обижу женщину. Особенно ту, что под моей защитой.

— Я не боюсь тебя, — соврала я.

— Боишься. Я чувствую. Твое сердце бьется как пойманная птица.

Он положил свободную руку мне на грудь, прямо над сердцем. Прикосновение было легким, почти невесомым, но я почувствовала жар его ладони через ткань платья.

— Видишь? Колотится.

— Это не только страх, — вырвалось у меня.

Он замер. Его глаза потемнели. Потом медленно убрал руку.

— Я знаю. Но ты права — я умру весной. Не стоит начинать то, что не сможем закончить.

Он встал, матрас распрямился. Отошел к окну, уперся руками в подоконник.

— Иди. Отдохни. Завтра начнем учиться. И... спасибо. За Эйнара.

Я встала, пошла к двери. Ноги были ватными. На пороге обернулась.

— Рагнар? А если я смогу изменить твою судьбу? Если ты не умрешь весной?

Он посмотрел на меня через плечо. В утреннем свете, падающем из окна сквозь бычий пузырь, его волосы казались серебряными, а морщины у глаз — глубже.

— Тогда, может быть, мы узнаем, что бывает, когда вода встречает огонь.

Я вышла, чувствуя, как горят щеки. Холодный воздух коридора ударил в лицо. И только на улице, под падающим снегом — крупные хлопья таяли на коже — я поняла: я только что флиртовала с викингом, который мертв уже тысячу лет в моем времени.

И что хуже всего — он ответил взаимностью.

— Ты держишь его как морковку, которую собираешься почистить.

Рагнар забрал у меня нож одним плавным движением, даже не дав мне понять, как он это сделал. Показал правильный хват — рукоять плотно в ладони, обхват всеми пальцами, большой палец вдоль лезвия для контроля. Нож в его руке выглядел естественным продолжением тела.

— А теперь ударь меня.

— Что?

Слово вырвалось с облачком пара. В амбаре было так холодно, что дыхание превращалось в туман.

— Ударь. Не бойся, ты не сможешь мне навредить.

Мы были в старом амбаре, превращенном в тренировочный зал. Когда-то здесь хранили сено, и запах сухой травы все еще витал в воздухе. На полу — толстый слой соломы, местами примятой и потемневшей от пролитой крови прошлых тренировок. На стенах — мишени из соломенных чучел, старые щиты со следами от ударов, вмятинами и зарубками. И холод. Чертов, пробирающий до костей холод. Сквозь щели в стенах проникал ветер, принося с собой снежинки. Но Рагнар сказал, что холод учит быстрее — когда мерзнешь, двигаешься активнее.

Я попыталась ударить — неуклюжий выпад новичка. Он даже не сдвинулся — просто перехватил мое запястье движением, которое я не успела заметить, и вывернул так, что нож выпал. Острая боль прошла от кисти до плеча.

— Снова.

Я подняла нож из соломы, пальцы уже начинали неметь от холода. Ударила. Он опять разоружил меня, на этот раз прижав к стене. Грубые доски впились в спину через тонкую тунику.

— Ты думаешь, прежде чем бьешь. Враг видит твои мысли в глазах. Снова.

Час. Целый час я пыталась хотя бы задеть его ножом. Безуспешно. Каждый раз он разоружал меня новым способом — то выбивал нож из руки, то заставлял выронить его от боли в запястье, то просто отступал в сторону, и я теряла равновесие. К концу у меня болело всё — руки от напряжения, спина от падений, гордость от постоянных неудач.

— Достаточно на сегодня, — сказал он наконец.

Я упала на тюк соломы, тяжело дыша. Легкие горели от холодного воздуха. Он сел рядом, едва запыхавшийся, протянул кожаную флягу с водой. Вода была ледяной, но я пила жадно.

— Это безнадежно. Я никогда не научусь.

— Научишься. Торунн потребовалось три месяца, чтобы меня задеть. Правда, ей было двенадцать.

— Утешил.

— Зато у тебя есть преимущество. Ты умнее. И знаешь, что произойдет.

— Знание будущего не поможет мне в драке.

— Поможет избежать драки. Что важнее. Расскажи мне о Великой армии. Сколько человек?

Я напилась воды еще раз, собираясь с мыслями. История была моей силой здесь — единственным оружием, которым я владела в совершенстве.

— Около пяти тысяч воинов. Может, больше. Самая большая армия викингов, которая когда-либо вторгалась в Англию.

— Пять тысяч? — он присвистнул. Низкий, впечатленный свист. — Кто командует?

— Формально — сыновья Рагнара Лодброка. Ивар Бескостный — стратег. Бьорн Железнобокий — силач. Хальфдан и Убба — хорошие воины, но не лидеры.

— Ивар... Я слышал о нем. Говорят, у него нет костей в ногах.

— Это метафора. Скорее всего, у него болезнь, из-за которой кости очень хрупкие. Но это не мешает ему быть гением войны. Он возьмет Йорк без единой большой битвы.

— Как?

— Хитростью. Придет, когда город празднует День всех святых. Стража пьяна, ворота открыты для паломников. Войдет как нож в масло.

Рагнар задумался, потирая подбородок. Его пальцы скользнули по светлой бороде, заплетенной в косички.

— Умно. А что потом?

— Потом Мерсия. Король Бургред бежит в Рим. Потом Восточная Англия — король Эдмунд будет расстрелян стрелами. Останется только Уэссекс.

— И он устоит?

— Да. Альфред Великий. Единственный английский король, которого назовут Великим. Он остановит викингов. Не победит, но остановит. Заключит мир, разделит Англию пополам.

— Почему ты рассказываешь мне это? Я же враг англичан.

Я посмотрела на него. Пот блестел на его лбу, несмотря на холод — капельки как роса. Светлые волосы выбились из кожаного шнурка, которым он их стягивал, прилипли к вискам. И шрам на брови казался белее обычного на покрасневшей от холода коже.

— Ты не мой враг. И потом... история уже написана. Даже если ты используешь эти знания, не думаю, что сможешь что-то кардинально изменить.

— Но мою смерть изменить можно?

— Надеюсь. Твоя смерть — маленькая деталь в большой картине. А вторжение Великой армии — это сама картина.

Он встал, солома зашуршала под его сапогами. Протянул мне руку, помогая подняться. Ладонь была теплой и сухой, несмотря на холод.

— Покажи мне еще раз правильный хват.

Я взяла нож. Рукоять была скользкой от пота. Он встал сзади, близко, очень близко. Накрыл мою руку своей, поправляя положение пальцев. Его грудь прижималась к моей спине, я чувствовала биение его сердца. Дыхание щекотало ухо, поднимая волоски на затылке.

— Чувствуешь? Нож — продолжение руки. Не отдельный предмет, а часть тебя.

Чувствовала. Но не нож. Чувствовала его тепло сквозь тунику, его силу в руках, обхвативших мои запястья. Его запах — кожа, железо и что-то травяное, может, можжевельник из бани.

— А теперь удар. Не рукой — всем телом. От бедра.

Он направил мое движение, его бедро прижалось к моему, задавая импульс. Нож вонзился в соломенную мишень по самую рукоять с глухим звуком.

— Вот так. А теперь сама.

Следующий час я била по мишеням, пока рука не онемела окончательно. Пальцы сводило судорогой. Рагнар поправлял, показывал, иногда касался — поправить стойку, изменить угол. Каждое прикосновение обжигало даже через одежду, оставляя призрачное тепло.

— Лучше, — наконец сказал он. На мишенях зияли дыры от ударов, солома вываливалась наружу. — Завтра продолжим. А сейчас... расскажи мне о себе. О твоей жизни в будущем.

Мы снова сели на солому. На этот раз ближе — наши плечи почти соприкасались.

— Что рассказать?

— Всё. Где ты жила? Что делала? Была ли замужем?

— Я жила в большом городе. Санкт-Петербург. Там живет пять миллионов человек.

— Пять... миллионов? — он нахмурился, пытаясь осмыслить число. — Это сколько?

— Представь тысячу таких поселений, как твое. И умножь на сто.

— Невозможно. Как они все едят? Где живут?

— Дома в моем времени высотой с гору. В одном доме могут жить сотни семей.

— Как муравейник.

— Примерно. А работала я... изучала прошлое. Твое время. Искала вещи, которые остались от викингов, и пыталась понять, как вы жили.

— И поэтому ты здесь? Боги решили показать тебе?

— Не знаю. Может. Или это просто... случайность.

— Нет случайностей. Всё имеет причину. Ты здесь, потому что должна быть здесь. Может, чтобы спасти меня. Может, для чего-то большего.

— А может, чтобы умереть в чужом времени.

Он повернулся ко мне, лицо стало серьезным. Морщины у глаз углубились.

— Ты не умрешь. Я не позволю.

— Ты не можешь обещать это.

— Могу. Я ярл, мое слово — закон. Пока я жив, ты под моей защитой.

— А когда ты умрешь?

— Если, — поправил он, голос стал жестче. — Если умру. Ты же собираешься это изменить.

Я молчала. Как объяснить, что чем больше я узнаю его, тем страшнее становится мысль о его смерти? Месяц назад он был просто строчкой в хронике. Теперь...

— У тебя был мужчина? В твоем времени?

Вопрос застал врасплох. Я почувствовала, как загорелись щеки.

— Были... отношения. Но не муж.

— Почему?

— Я выбрала карьеру. Науку. Это было важнее.

— Важнее семьи?

— В моем времени женщина может выбирать. Не обязательно выходить замуж и рожать детей.

— Странное время. Женщина без мужа и детей — что дерево без плодов.

— Или дерево, которое растет ради себя самого, а не ради плодов.

Он рассмеялся. Громкий, искренний смех, эхом отразившийся от стен амбара.

— Торунн тоже спорила. Говорила, что женщина-воин стоит троих мужчин, потому что ей приходится доказывать право сражаться.

— Ты любил её?

— Да. Как любят бурю — со страхом и восторгом. Но буря прошла. И я думал, что больше не полюблю. А потом явилась ты.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Рагнар...

— Знаю. Ты из другого мира. Я умру весной. У нас нет будущего. Знаю. Но сердцу не прикажешь.

Он поднял руку, коснулся моей щеки. Пальцы были теплыми и шершавыми от мозолей.

— Когда ты зашивала Эйнара, руки не дрожали. А сейчас дрожишь.

— Холодно, — соврала я.

— Нет. Не поэтому.

Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание на своих губах — теплое, пахнущее медовухой. Еще чуть-чуть, и...

— Ярл! — дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Снег ворвался внутрь вместе с воином. — Корабль идет!

Рагнар выругался по-древнескандинавски так витиевато, что я покраснела, хотя половину слов не поняла. Что-то про козлов, молот Тора и чьих-то предков.

— Чей корабль? — рявкнул он на вошедшего воина. Тот сжался под его взглядом.

— Ивара Бескостного. Он прислал посла.

Рагнар встал резко, вся нежность момента испарилась как утренний туман.

— Раньше, чем ты предсказывала, — сказал он мне.

— История не всегда точна в датах.

— Или Ивар знает что-то, чего не знаешь ты. Идем. Хочу, чтобы ты была рядом, когда буду говорить с послом.

— Зачем?

— Ты знаешь будущее. Может, поймешь, что он задумал.

Мы вышли из амбара. Снег валил крупными хлопьями, мгновенно покрывая волосы и плечи белым покрывалом. У причала покачивался драккар с головой дракона на носу — резная морда оскалилась в вечном рыке, красная краска на зубах выглядела как свежая кровь. С него сходили люди — пятеро воинов в кольчугах и мехах, и один... особенный.

Я узнала его сразу, хотя никогда не видела. Это чувство было почти физическим — как удар в солнечное сплетение. Ивар Бескостный. Молодой, может, двадцать пять. Темные волосы до плеч, заплетенные в мелкие косички с костяными бусинами. Пронзительные голубые глаза — цвета зимнего льда. И странная, змеиная походка — он не хромал, но двигался как-то... неправильно. Как будто кости гнулись не там, где должны, словно у него были лишние суставы.

— Рагнар, — сказал он, подойдя. Голос неожиданно красивый, глубокий, с легкой хрипотцой. — Я Ивар, сын Рагнара Лодброка.

— Знаю, кто ты. Чего хочешь?

— Поговорить. О будущем.

Ивар посмотрел на меня. Взгляд скользнул с головы до ног, оценивающий, как смотрят на товар. И улыбнулся — тонкая, знающая улыбка.

— И о твоей провидице. Той, что знает, как мы все умрем.

Кровь застыла в жилах. Холод пробрался под одежду, заморозил сердце. Откуда он знает?

— Идем в дом, — сказал Рагнар. Его рука легла на рукоять меча — непроизвольный жест. — Поговорим у огня.

Когда мы шли к длинному дому, снег скрипел под ногами. Ивар поравнялся со мной — его странная походка не мешала ему двигаться быстро.

— Ты действительно из будущего? — спросил тихо, чтобы слышала только я. Его дыхание пахло мятой.

— А ты действительно веришь в такое?

— Я верю в знаки. А женщина, появившаяся из болота и предсказавшая бурю — хороший знак. Или плохой. Зависит от того, на чьей ты стороне.

— Я ни на чьей стороне. Я просто хочу выжить.

— Все хотят выжить. Но не всем суждено. Ты знаешь, как я умру?

Я знала. Ивар Бескостный умрет в Дублине через несколько лет. По одной версии — в бою. По другой — от болезни, возможно, от той же, что делала его кости хрупкими. История не сохранила точных данных.

— Да.

— Славно?

— Достаточно славно для саг.

Он рассмеялся — короткий, лающий смех.

— Достаточно — это лучше, чем ничего. А Рагнар? Как умрет он?

Я молчала.

— Понятно. Уже рассказала ему. И он хочет изменить судьбу. Глупец. Судьбу не изменить.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, — он постучал себя по виску костяшками пальцев, — что норны прядут нити судьбы задолго до нашего рождения. Но... интересно попробовать. Может, боги смеются над нами, давая иллюзию выбора.

Мы вошли в дом. Тепло ударило в лицо после холода улицы. Рагнар сел в свое резное кресло, дерево скрипнуло под его весом. Ивар — напротив, на скамью, его странные ноги согнулись под неестественным углом. Я встала за спиной Рагнара, как полагается советнику — чуть справа, чтобы он мог видеть меня краем глаза.

— Говори, зачем пришел, — начал Рагнар. Голос был холодным как железо.

— Великая армия собирается. Хочу, чтобы ты присоединился.

— Почему я?

— Потому что ты умный. И у тебя есть она, — Ивар кивнул на меня. Костяные бусины в его волосах клацнули. — Провидица, которая знает будущее. С таким преимуществом мы возьмем всю Англию.

— А если я откажусь?

— Тогда возьмем без тебя. Но ты не получишь ни земли, ни золота. И умрешь здесь, в своем маленьком фьорде, забытый и неоплаканный.

— Или умру в Англии, преданный и брошенный в яму со змеями.

Ивар прищурился. Его глаза стали еще уже, как у кота перед прыжком.

— Она рассказала? Интересно. И ты веришь?

— А ты нет?

— Я верю, что будущее можно узнать. Но изменить? Это уже ересь против норн.

— Я не верю в норн.

— Зато они верят в тебя, Рагнар Эйриксон. И в твою смерть тоже.

Напряжение можно было резать ножом. Тем самым, что я час сжимала в онемевших пальцах. Воздух сгустился, стал вязким.

— Я подумаю, — наконец сказал Рагнар.

— Думай быстро. Армия выступает с первым весенним ветром. С тобой или без тебя.

Ивар встал. Движение было текучим, несмотря на странность его тела. Снова посмотрел на меня.

— Хотел бы я поговорить с твоей провидицей наедине.

— Нет, — отрезал Рагнар. Слово прозвучало как удар меча о щит.

— Боишься, что я украду твое сокровище?

— Боюсь, что ты свернешь ей шею, чтобы никто больше не знал будущего.

Ивар рассмеялся.

— Может, и так. А может, просто хочу спросить о своей судьбе подробнее. Но ты прав — не стоит искушать норн. До весны, Рагнар Эйриксон. Надеюсь, ты примешь правильное решение.

Он ушел со своими людьми. Дверь захлопнулась, отрезая холод и снег. Рагнар молчал долго, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах, превращая их в расплавленное золото.

— Он опасен, — сказала я тихо.

— Знаю. Но он прав — без Великой армии я никто. Мелкий ярл с клочком земли.

— Живой мелкий ярл.

— Это не жизнь. Это существование.

— А смерть в яме со змеями — это жизнь?

Он повернулся ко мне. В глазах плясали тени.

— А что, если ты ошибаешься? Что, если я должен умереть именно так, чтобы началось завоевание? Моя смерть — искра, которая подожжет Англию.

— Не ты умрешь за это. Другой Рагнар — Рагнар Лодброк. Он умрет в яме со змеями, и его сыновья отомстят.

— Но Лодброк уже мертв. Три года как.

Я замерла. Что? Холод пробежал по спине.

— Это невозможно. История говорит...

— История ошибается. Лодброк умер в Ирландии. Буря разбила его корабль. Ивар и остальные просто используют его имя.

Мир закружился. Пол ушел из-под ног. Если Лодброк мертв, то кто умрет в яме со змеями? И тут меня осенило — удар озарения, как молния.

— Они подставят тебя. Скажут, что ты — Лодброк. И твоя смерть станет поводом для мести.

Рагнар молчал. Потом кивнул — медленно, взвешенно.

— Логично. Даже умно. Мертвый Рагнар Лодброк воскреснет, чтобы умереть снова. А я стану легендой, даже если не своей.

— Мы не допустим этого.

— Мы?

Я не заметила, как оказалась перед ним, опустившись на колени. Держа его лицо в ладонях — щетина колола кожу.

— Мы. Я не дам тебе умереть. Ни за чужую легенду, ни за свою.

Он накрыл мои руки своими — большие, теплые ладони полностью закрыли мои.

— Почему? Месяц назад я был для тебя никем.

— Месяц назад ты был историей. Теперь ты... — я запнулась. Слова застряли в горле.

— Что?

— Теперь ты причина, по которой я хочу остаться в этом времени.

Он притянул меня ближе, усадил на колени. Я не сопротивлялась. Его руки обняли меня за талию, прижимая к себе.

— Это безумие, — прошептал он. Его дыхание обожгло мою шею.

— Знаю.

— У нас нет будущего.

— Знаю.

— Я умру через четыре месяца.

— Нет. Не умрешь. Клянусь.

И тогда он поцеловал меня.