Женщины принца Сигваля

На его шее - огненная птица.

Ожог. Маленькими черточками, словно кто-то раз за разом прикладывал тонкий раскаленный предмет, может быть, острие ножа, рисуя перышки. Не слишком умело, не слишком уверено, в одних местах следы остались довольно бледные, розовые, в других – до жутких лопнувших волдырей.

На это невозможно смотреть, неприятно, неприлично, пробирает до дрожи, но не смотреть не выходит, взгляд так и тянется. Тем более, что принц даже не пытается свою птицу прикрыть. Ведь мог бы надеть сорочку с воротником повыше или, хотя бы, повязать на шею платок…

Вчера на нем был платок…

Приличия принца не заботят.

Оливия все пытается отвести взгляд, но…

Слева тонкая длинная шея птицы и хохолок, доходящий почти до уха. Ниже, ближе к ключице раскинулись крылья. Туловище и хвост уходят куда-то глубоко под одежду, на грудь.

Если представить каково это – становится дурно.

Вряд ли его пытали.

Но для забавы – слишком жестоко.

И стоит он слишком близко.

Чуть уловимый запах мускуса, лошади и пряных луговых трав… и утреннего тумана. Принц только что вернулся с прогулки, ранним утром, и, не желая ждать – собрал их здесь.

- Рад встрече с вами, Оливия, - у него неожиданно мягкий, приятный голос. Обычный голос обычного человека, и за этими словами – лишь вежливость и капелька любопытства. Совсем капелька.

Оливия молча делает легкий реверанс.

Он смотрит.

У него старый шрам на пол лица, через бровь на щеку. Он и без того не красавец.

Но его взгляд прожигает насквозь, у Оливии нестерпимо горят щеки. Под этим взглядом она чувствует себя совершенно голой и беззащитной… прямо тут, в тронном зале, рядом с сестрами и отцом, в окружении придворных, при полном параде. Но он смотрит так, словно кроме них двоих никого в целом мире нет.

Интересно, каждая женщина думает, что он так смотрит именно на нее?

На губах принца безмятежная светская улыбка…

Увидев его впервые, Мария, младшая сестра, даже удивилась. «Это тот самый Сигваль? Я думала, он старше и… выше». Но Мария почти девочка, она не смогла правильно оценить.

Этот человек наголову разбил войска их отца, что не удавалось пока никому, прошелся по всей Бейоне всего за два месяца, и едва не сжег Лурж. Только милость Господа спасла их от огня. Милость, и еще готовность отца идти на любые уступки.

Увидев его впервые, вчера вечером, когда Сигваль только въезжал во двор, старшая сестра, Каролине, мечтательно облизнулась. «У человека с такими стальными яйцами должен быть по-настоящему стальной член. Мне уже не терпится проверить». Но Каролине можно. Остайнский принц приехал сюда за ней, чтобы увезти ее и сделать своей женой. Она проверит.

Но смотрит сейчас принц не на Каролине.

- Оливия, посмотрите на меня? – говорит мягко.

Ему в глаза. Нужно всего лишь поднять от птицы взгляд … Он стоит так близко, что Оливия легко может разглядеть его широкие светлые брови и такие же светлые пушистые ресницы. Он выше совсем немного, не нужно задирать голову. Близко. Можно разглядеть даже, как волоски на левой брови чуть свернулись и спеклись от жара, и ресницы чуть-чуть… Под глазом на щеке – еще один тонкий ожог. И глаз немного красный, но почти незаметно, только вблизи.

Сердце бьется пойманной птицей – неровно и отчаянно.

Нет… у принца красные глаза, но не из-за тех игр с огнем, в которые он играет. Он просто устал, вымотался и хочет спать. На мгновение это вдруг так отчетливо проступает под маской непробиваемого циничного спокойствия и уверенности в себе. Сегодня ночью принц вряд ли спал много, рано встал, и это после дальней дороги. Он всего лишь человек.

Обычный человек. Но он отлично держится.

И Оливия невольно улыбается ему, едва заметно, уголками губ.

Сигваль замечает эту улыбку, ловит и улыбается в ответ. Легко и открыто, как улыбался вчера, когда она еще не знала, кто он, думала - один из рыцарей свиты, когда наткнулась на него в длинных коридорах замка, и он просил показать дорогу. Она показала, проводила немного, до лестницы, он шел рядом, улыбался и нес какую-то дурь о закатах над Райной… Всего немного, потом они разошлись, и каждый направился по своим делам. Тогда это ничего не значило.

Когда он улыбается – у него непостижимо меняются глаза. Теплеют.

Мгновение. Пара ударов сердца, и наваждение исчезает.

Он отворачивается. Делает шаг в сторону мимо Каролине. И Оливия только сейчас замечает, как Каролине злится.

- Я хочу поговорить о вашей дочери, - говорит он громко, отцу.

- Я слушаю, ваше высочество, - соглашается тот.

Отец Оливии, король Хеймонд, на высоком троне, на возвышении, в золоте и парче… Сигваль стоит у подножия, он мальчишка рядом с королем, одет скорее для утренней прогулки, чем для официального приема… И все же, ни у кого здесь нет сомнений, что распоряжаться имеет право именно Сигваль. Сила на его стороне, остальное – не в счет.

- В прошлый раз мы решили, что я возьму в жены вашу дочь, - говорит Сигваль, спокойно и властно. – Но не решили – какую. Я возьму Оливию.

- Что? – отец удивляется, кажется, он ослышался. – Но почему?!

- Я так хочу, - говорит Сигваль без всякого выражения. Это просто факт.

Каролине бледнеет, ей тоже поверить нелегко, она так ждала…

- Мне казалось, мы говорили о Каролине, - еще пытается отец.

- Говорили. Я сказал, что подумаю. И подумал, - он поворачивается к принцессе. – Простите, ваше высочество, но брак это серьезный шаг. Благодарю, что помогли мне сделать выбор.

Холодно, равнодушно, вежливо. По-деловому.

Каролине вспыхивает.

- Да как ты можешь?!

- Могу, - говорит Сигваль. – Не стоит орать.

- Ты не имеешь права так со мной поступать! Ты обещал! Ты говорил мне! – в глазах Каролине слезы и ненависть, она даже бросается вперед, пытаясь влепить Сигвалю пощечину. – Не имеешь права так поступать!

Он перехватывает ее, ловит за запястье. Крепко держит.

- Имею право, - говорит холодно. – Мне не понравилось. И я не обязан терпеть это всю жизнь.

Каролине отчаянно дергается в его руках.

Он не говорит прямо, но сложно не понять. Сегодня ночью Каролине спала с ним. И ему не понравилось. Так унизительно.

Отец каменеет, вцепившись в подлокотники трона.

- Все – вон отсюда! – командует Сигваль придворным. – И ребенка заберите тоже.

Он кивает на стоящую рядом Марию.

- Я не ребенок! – горячо возмущается она. – Я принцесса Бейоны и уже взрослая! И если вы, ваше высочество, хотите отказаться от моей сестры, то, может быть, я…

- Хватит, - прерывает Сигваль. – Ты тоже рассчитываешь стать моей женой? Какого черта? Мне нужна жена сейчас, а не когда ты подрастешь.

- Я уже взрослая, - настойчиво повторяет Мария, без страха смотрит ему в глаза. – Я уже способна зачать ребенка!

Марии пятнадцать.

Сигваль морщится.

Он все так же стоит, сжимая запястья Каролине, но словно не замечая этого.

Качает головой.

- То, что из тебя уже льется кровь в определенные дни, не делает тебя взрослой, - терпеливо объясняет он. – Ты еще многого не понимаешь в жизни. И совсем не знаешь меня. И если узнаешь ближе – ужаснешься. Просто потому, что многие вещи ты пока не готова понять. И принять – тем более. Ты еще девочка, а девочкам не место в моей спальне. Мне нужна женщина. Для взаимного удовольствия. А чтобы бережно держать за ручку и утирать сопли – мне хватает сестер. И… Мария, ты обязательно найдешь свое счастье. Чуть позже… - он замолкает ненадолго, рассчитывая, что она сейчас сама все поймет и уйдет. Но Мария не уходит. – Все, пошла отсюда, - Сигваль кивает ей.

Мария обиженно поджимает губы и смотрит на отца, ища поддержки.

Но отец не поддержит сейчас, он только качает головой.

И Мария, наконец, подчиняется.

Зал пустеет.

Только они вчетвером.

- Ублюдок! – злобно шипит Каролине сквозь зубы. – Ты унизил меня при всех!

Сигваль снова морщится, отталкивает ее от себя и сам отступает на шаг.

- Нет, - говорит холодно. – Ты сделала это сама.

Каролине неудержимо трясет, кажется, она готова убить его.

- Потому, что я пришла сама?! Я верила тебе! Я…

- Нет, - прерывает Сигваль. – Не потому. Я никогда не бываю против, если женщина сама проявляет инициативу. Если она хочет получить удовольствие и узнать меня получше – это отлично. Я только за. Тем более, если она так охуительно прекрасна!

Сигваль ухмыляется, окидывая Каролине сальным оценивающим взглядом. Она действительно невероятно хороша, ей нет равных при дворе. Но сейчас, она так некрасиво жалко краснеет, бледнеет под его взглядом, ее губы дрожат.

- Я хочу дать тебе совет, Лине, на будущее, - ровно и тихо говорит Сигваль, так, что, пожалуй, за десяток шагов уже не слышно. – На тот случай, когда ты все же найдешь себе подходящего человека в мужья, - держи язык за зубами. По крайней мере, до свадьбы. А лучше – всегда. Потому, что это, блядь, пиздец! Если ты, блядь, уже в первую ночь так выносишь мозг, то мне даже страшно представить, что будет дальше. Никогда, ни при каких обстоятельствах, а уж тем более в первый раз, не начинай рассказывать, как ты все отлично понимаешь, какая ты проницательная, разумная, и сейчас прямо всем расскажешь, как надо поступить. Потому, что ты не понимаешь нихуя. От тебя никто не ждет этого понимания. Да, блядь, сдалось оно мне? Все, что было нужно, это вовремя заткнуться. Особенно, когда тебя вежливо просят. А уж когда просят невежливо – тем более. И не лезть своими куриными мозгами и куриными лапами незнакомому человеку в душу. Не копаться там. И не рассказывать, как человек без твоего ценного мнения всю жизнь был неправ. Тебе понятно?

- Ты ублюдок! – Каролине белеет, словно сейчас упадет в обморок, у нее почти истерика. – Что такого я сказала тебе? Что я сделала? Я всего лишь спросила, что за сука так разукрасила тебя? Какой тварью надо быть, чтобы вытворять такое?! Ты просто больной урод! Да мне стало страшно! А если ты решишь сделать такое со мной?! Она хотела выжечь тебе сердце? Ты хотел умереть? Что это? Ты ненормальный! Я, всего лишь, пыталась посочувствовать тебе, а ты! Ты связал меня, заткнул рот и оттрахал, как шлюху! Я даже стерпела! Я… Но вот сейчас… За что?!

Сигваль устало вздыхает.

- Еще раз, Лине. Последний раз. Ты открываешь свой нежный ротик только в двух случаях. Когда хочешь так сладко и горячо стонать, показывая, насколько тебе приятно. Это восхитительно, от твоих стонов встанет даже у мертвого. И еще – если захочешь взять член в рот и облизать его. Тут все тоже отлично. Во всех остальных случаях, ты только улыбаешься и киваешь. И, блядь, молчишь.

- Ублюдок! Тебе не жена нужна, а шлюха! Чтобы трахать ее, и чтобы она не смела и слова сказать!

- Шлюх мне хватит без тебя. И новая – ни к чему. Мне надоело, Лине. Еще одно слово, и я свяжу и выебу тебя прямо во дворе. Моей репутации это не повредит. А тебе – решай сама. Могу поспорить, ночью тебе даже понравилось.

В последних словах – едкий сарказм.

Один вдох и один выдох.

Поворачивается к Оливии.

- Хочется сказать, что мне жаль, - говорит он. – Но, пожалуй, даже к лучшему, что ты слышишь все это. Так точно не будет иллюзий на мой счет. Иллюзии – это зло. Вот только не знаю теперь, стоит ли спрашивать: хочешь ли ты выйти за меня замуж?

- Нет, - тихо говорит Оливия, потрясенно. – Не хочу.

- Боюсь, у тебя нет выбора.

- Это чудовищно, - так же тихо говорит она.

- Да, - соглашается он.

- Она так ждала тебя… - Оливия и сама не может понять, для чего говорит это. Сейчас ее тоже так… сгоряча…

Сигваль зажмуривается на мгновение, до хруста сжимает зубы.

Потом снова смотрит на нее, глаза в глаза.

- Мне жаль, - говорит шепотом.

- Мне тоже.

Оливия поворачивается к нему спиной, даже не думая спрашивать разрешения. И идет прочь. И он даже не думает остановить.

- Три дня! – только бросает королю. – Подготовьте все, что нужно. Через три дня мы уезжаем. Я забираю ее.

Еще до поездки в Бейону, до Оливии.

За две недели до.

Той птицы на шее еще нет.

Когда Ингрид видит, как он выходит из Малого Зала Совета, один, как идет, резким рваным шагом, словно слегка пьяный, и слепо утыкается в стену, упираясь в нее вытянутыми руками, наваливаясь, словно желая сдвинуть, глухо и страшно рычит… Понимает, что выбрала удачный день.

Когда он со всей дури лупит каменную стену кулаком, потом еще раз и снова, словно пытаясь разнести все к чертям. И еще раз, даже не чувствуя, как содраны костяшки, и по пальцам течет кровь – она понимает, что лучшего момента и не найти.

Сейчас.

Только осторожно.

Он словно раненый зверь – уязвим, но безумно опасен. Одно неверное движение, и убьет.

Это возбуждает. Безумно возбуждает.

Она идет к нему через весь пустой зал тихо и мягко, словно кошка. Крадучись.

Он все равно слышит, хотя до последнего момента не подает виду. Да Ингрид и не сомневается…

Он разворачивается к ней резко, когда ей уже кажется, что удалось, когда протягивает руку, чтобы коснуться его плеча.

Резко разворачивается всем корпусом.

Но не хватает ее за руку, хотя, по идее, должен был. После всех разборок и криков, после всех выяснений отношений с отцом, после открытых и молчаливых войн с этим лордами, советниками, торгашами и кредиторами, кто-то мог захотеть воткнуть нож ему в спину. Легко. Странно, что до сих пор жив, он же мешает им всем.

Но он открывается. Не перехватывает, а открывается наоборот. Если бы нож был у Ингрид в руке, она легко бы воткнула ему под ребра.

Несколько долгих мгновений они смотрят друг другу в глаза. Изучая.

Вблизи он нравится Ингрид еще больше. И эта смесь силы, взведенного до предела напряжения, ярости и… отчаянья.

И то, что она хочет ему предложить – он сейчас примет так же, с открытым сердцем. Или убьет ее за такие предложения. В любом случае не отвернется равнодушно. Ему нужно выплеснуть ярость, скопившуюся внутри, так или иначе. Ярость и боль.

Она улыбается ему… или, скорее, своим мыслям о нем, чуть кривовато.

Делает шаг вперед, дотронувшись, положив руку ему на плечо. И сама подается к нему, прижимаясь, раньше, чем он успевает отстраниться. Хотя, если бы он захотел, то успел бы, Ингрид видела, как он двигается, когда хочет – стремительно. Видела, как он дерется.

И, прижавшись к плечу, чувствует, как колотится его сердце. Но не от ее близости, конечно, а от того порыва, бросившего его ломать каменные стены. Еще не улеглось.

Замирает.

- Кто ты? – хрипло спрашивает он.

- Ингрид.

Он хмыкает с таким выражением невозможной усталости, словно говоря: как же все эти течные суки достали меня!

- И что же ты хочешь? – спрашивает, тем не менее.

- Хочу, чтобы ты выпорол меня, - говорит Ингрид. - Плетью. До крови.

Смотрит, как отчаянно бьется жилка на его шее.

Он хмурится. Недоверчиво дергает бровью, словно сомневаясь, что расслышал правильно.

Тогда она берет его за руку, ту, которой он бил о стену, поднимает, слизывает с пальцев кровь.

- Выпороть? Тебя? – говорит он.

- Да, - говорит она. – Меня это возбуждает. Немного боли и немного ласки потом.

Поворачивает его руку и берет пальцы в рот, обхватывая губами, медленно… Горячая кожа и горячая соленая кровь.

- Нет, - говорит он, но руку не отбирает. И, значит, все правильно.

Она облизывает, целует кончики пальцев.

- Тогда я выпорю тебя, принц Сигваль, - говорит тихо. – Больно. Но это поможет тебе расслабиться. Нам обоим поможет. И это лучше, чем лупить кулаками стену.

Он усмехается.

- Есть и другие способы.

- Да? – она делает вид, что не понимает. – Ты собирался напиться?

И всем телом прижимается к нему, трется, чувствуя, как его член уже встал, и какой он горячий и твердый… так быстро.

- Нет, - говорит Сигваль, почти с сожалением, - я не могу напиваться, завтра утром у меня дела.

- Тогда что нам еще остается? – задумчиво и тягуче спрашивает Ингрид. – Пить и трахаться. Какие еще варианты? Хочешь, можешь взять меня прямо здесь, для начала. А потом мы решим.

Прижимается и касается губами его шеи, вдыхая его запах. Боже, еще немного, и она потеряет голову… Рано…

- Прямо здесь? – спрашивает он.

- Да.

Огромный проходной зал. В любое мгновение сюда могут войти. А, может, даже сейчас кто-то наблюдает за ними.

Но Ингрид не боится. Ей давно нечего терять.

И она хочет этого.

- Хм-м…

Он берет ее за талию, впервые прикасаясь к ней сам. Чуть отстраняет от себя. Разглядывает, размышляя. Потом отпускает, делает шаг в сторону, и вокруг нее.

Останавливается за спиной.

- Я хочу снять с тебя платье, - говорит он, но это не вопрос, а просто объявление намерений. – Хочу видеть тебя голой.

- Снимай.

Без колебаний.

Она не видит, но слышит, как он достает нож. Невольно вздрагивает. Но он только режет шнуровку, не желая развязывать, надрезает сверху край и разрывает, сдергивая. Потом так же стаскивает с нее нижнюю юбку, сорочку…

Ингрид остается в одних чулках… а, нет, еще туфли.

Голая, в огромном зале.

Такое острое отчаянное чувство беззащитности.

Он кладет ей руки на талию, с боков, медленно ведет вниз, по бедрам. С легким нажимом. Она чувствует, какие у него грубые, шершавые ладони, с мозолями от оружия. Это неожиданно возбуждает – вот именно это. Тепло и тяжесть его рук. Тепло его тела, совсем рядом. До трепета.

Потом… одна его рука остается лежать на бедре, другая поднимается вверх и самыми кончиками пальцев – по позвоночнику, между лопатками, к пояснице и ниже…и между ног, не останавливаясь, внутрь. Словно он проверят – готова ли она. Да… Чувствуя его пальцы в себе Ингрид нетерпеливо стонет, прикусывает губу и чуть подается к нему. Упирается руками о стену.

Он тихо усмехается, с пониманием. И эта усмешка, сама по себе, обжигает, как плеть.

- Сейчас, - говорит ей на ухо, в его голосе – сарказм, его дыхание она чувствует кожей.

Он расстегивает штаны…

Легкое, горячее прикосновение… и вдруг так резко он насаживает ее на себя, сразу и до упора, что Ингрид теряет равновесие, руки соскальзывают, едва не падает.

Она бы сейчас с размаху ударилась о стену головой от этого толчка, но он успевает подставить ладонь. И лбом о его ладонь.

- Тихо, - говорит он, и сарказма больше нет, только чуть-чуть иронии, мягко. – Держись лучше.

Но руку не убирает. Такое простое проявление заботы… что щемит сердце.

И Ингрид невольно упирается в эту руку головой, прижимаясь к ней, не желая терять, и в стену руками, и еще больше подается на него, хотя кажется, глубже уже невозможно. Все это почти нереально.

Другой рукой он обхватывает ее живот, помогая ей, и сам начинает двигаться. Немного плавно назад и резко вперед. Вбиваясь в нее. И все быстрее, так, что подкашиваются ноги и темнеет в глазах. Ингрид стонет, потом кричит. Ее стоны эхом отдаются в пустом зале. Потом, почти безотчетно, когда даже кричать не хватает сил, вцепляется в его руку зубами, пытаясь хоть как-то удержаться. И где-то тут ее накрывает. Она еще напряженно выгибается в его руках, и обмякает, совсем без сил. Она бы упала, если бы не он.

Немного времени, чтобы отдышаться и прийти в себя. Его дыхание ей в ухо, его жесткая, колючая щека осторожно трется о ее шею. Щекотно. Почти с нежностью. Его горячее семя течет по ее ноге… значит, он кончил не в нее. Смешно. Хочется сказать, что он может не волноваться, бастардов она ему не родит, у нее не будет детей… Но сейчас нет сил на это.

Сигваль осторожно, медленно вытягивает руку из-под ее лба, немного трясет ей, и тихо, почти со смехом шипит сквозь зубы.

- А ты отлично кусаешься.

Становится немного стыдно. Ингрид только сейчас понимает, что прокусила до крови ту руку, которая защищала ее, которой он бил в стену.

- Прости, - говорит растерянно.

- Ничего, - соглашается он. – Кажется, ты хотела выпороть меня? Еще не передумала?

- Тебе не хватило?

- Не хватило, - все так же соглашается он.

Смеется, тихо и почти весело. Он готов поддержать ее игру.

- Вот, держи, - он снимает кафтан и надевает на нее. Ингрид послушно просовывает руки в рукава. – А то замерзнешь.

Ее платье он бесповоротно порвал.

Мелькает трусливая мысль – подобрать и попытаться натянуть хоть нижнюю юбку, не бегать тут с голыми ногами. Но это будет неправильно. Нечестно в той игре, что она затевает сама.

- Идем, - Сигваль застегивает на ней одну среднюю пуговку, чтобы кафтан не распахивался, и улыбается. Ему нравится.

- Сейчас, подожди… - она чуть не забыла.

Плетка. У нее была под платьем, спрятанная на груди. Он сдернул платье, и плеть тоже куда-то упала.

Наклоняется к вороху одежды, достает. Тонкая, но достаточно жесткая, четыре хвоста намотаны на рукоять… и рукоять, костяная, в форме члена, очень реалистично.

- Дай-ка, - Сигваль заинтересованно протягивает руку.

Ингрид отдает.

Он расправляет, примеряет к руке, ухмыляется, разглядывая рукоять. Хвосты плетки проклепаны маленькими стальными коготками. Не слишком острыми и не слишком тяжелыми, но весьма чувствительными при ударе.

- И ты хотела, чтобы вот этим - тебя? – в его голосе недоверие. Да - больно. И при хорошем ударе коготки сдирают кожу, Ингрид знает это прекрасно. И он тоже видел, в каких шрамах ее спина.

- Я хотела этим – тебя, - она улыбается в ответ, с вызовом.

Сигваль качает головой, в такт каким-то своим мыслям.

- Хорошо, - говорит он. Сматывает вокруг рукояти, отдает ей. – Идем.

И не дожидаясь, не оглядываясь, поворачивается и идет сам. Широким размашистым шагом, не заботясь о том, пойдет ли Ингрид за ним. Он не сомневается. Она бежит, проклиная все на свете, не поспевая. Потом, плюнув, снимает туфли, так бежать за Сигвалем куда удобнее.

Больше всего мечтая, чтобы им встретилось по пути как можно меньше людей…

Но люди встречаются. И не только слуги, но и… два молодых дворянина, слегка навеселе, присвистнув, провожают их взглядом, и еще… леди Розамунда, с которой только утром Ингрид сидела в саду, беседуя о благочестии. И Сигваль даже останавливается поцеловать ручку и пожелать леди доброй ночи, сказать какую-то изящно-куртуазную чушь... скотина… И даже встает так, чтобы Ингрид, невольно дернувшаяся спрятаться за его спину, спрятаться больше не может. В одном мужском кафтане на голое тело – это слишком очевидно, с туфлями в одной руке, и с плеткой в другой.

Хорошо. Ингрид будет сильной. Это ее игра, она начала. Ей нечего терять.

Не краснеть.

И Ингрид сует плеть подмышку, так, что головка костяного члена отчетливо торчит, и решительно делая шаг вперед, берет Сигваля под руку.

- Нам пора, дорогой, - говорит, надеясь, что голос не подведет. – Пожелай этой благочестивой леди спокойной ночи.

И голос не подводит, выходит нежно и немного томно. А в Сигвале Ингрид почти уверена. Внезапно – уверена, сейчас он не подставит ее.

Розамунда зеленеет, кажется, благочестивую леди хватит удар. Это невообразимо приятно.

Сигваль усмехается. Нет, у него совершенно не меняется лицо, все та же правильная светская улыбка. Ингрид скорее телом чувствует, как он вздрагивает от подступающего смеха.

- Прошу простить нас, - невозмутимо говорит он, - но моя леди слишком горяча, чтобы заставлять ее ждать. Доброй ночи.

И легкий поклон Розамунде.

Потом целует Ингрид в висок.

- А ты мне нравишься, - говорит тихо.

Дальше они идут под руку, до самых дверей спальни. Молча. Как бы там ни было, ему не до пустых разговоров сейчас, и мыслями он далеко не здесь. Даже притом, как уверено держит Ингрид за руку, притом, как легко и непринужденно соизмеряет свои шаги с ее. Это всего лишь привычка...

От его близости колотится сердце.

Его спальня…

Первое, что бросается в глаза – огромная кровать. Чтобы сразу прояснить для всех приоритеты принца.

В глубине у окна: стол, заваленный бумагами, полки с книгами - кажутся почти незаметными.

- Хочешь вина? – гостеприимно предлагает Сигваль.

- Да.

Рядом на столике – кувшин и два бокала.

Он сам наполняет один, потом второй. Делает небольшой глоток и словно к чему-то прислушивается. Потом отдает Ингрид второй.

- Хорошее вино? – спрашивает она.

Кажется, за тем, как он пробует, стоит что-то большее.

- Сойдет, - отвечает небрежно, улыбается. – Твое здоровье.

Первым выпивает до дна, словно воду.

Ингрид неторопливо пробует. Хорошее вино, насыщенное и терпкое.

Сигваль выжидающе смотрит на нее.

Ну же… Именно за этим она и пришла.

- Я хочу, чтобы ты разделся, - говорит принцу.

- Хорошо, - соглашается он.

Ставит бокал на столик, садится на край кровати, стаскивает сапоги. Он раздевается так спокойно, не напоказ, словно один в комнате, словно сейчас все снимет и завалится спать голым. Даже не глядя на Ингрид… То есть… один только быстрый взгляд, такой, что у нее разом подкашиваются ноги. Взгляд, с полным циничным пониманием происходящего.

Ингрид делает судорожный глоток, слишком быстрый, такой, что едва удается удержаться, чтобы не закашлять. И понимания на лице принца неуловимо становится больше. Ему весело.

Он раздевается и подходит, останавливается рядом, словно давая Ингрид возможность разглядеть его.

Вот что в нем? Он чуть выше Ингрид, у него широкие плечи и широкая грудь, жилистые руки. На груди волос не много, но живот весь зарос светлой кудрявой шерстью. Его член недвусмысленно торчит вверх, выдавая все возбуждение принца, но лицо убийственно спокойно… У него крепкие ноги, а на его теле добрая дюжина шрамов. Вот так, голый, он выглядит не лучше и не хуже любого молодого мужчины, проводящего на войне и в седле больше времени, чем в собственной постели.

Его сила чувствуется без сомнений.

И что-то такое в осанке, в развороте плеч… Его глаза… Его взгляд – вот что важно.

Он забирает у Ингрид бокал, ставит на пол. Плетку тоже забирает, сует себе подмышку, потом расстегивает пуговку кафтана на Ингрид. Раздевает ее. Бросает камзол на пол и возвращает плеть.

Все это зачаровывает.

- Ну и? – говорит требовательно.

Ингрид вздрагивает. Наваждение… Облизывает губы.

- Я хочу связать тебе руки, - почти с усилием говорит она.

- Нет.

На мгновение становится страшно – он отказывается.

- Ты боишься? – еще пытается она.

Сигваль улыбается, обезоруживающе.

- Не пытайся поймать меня подначками, - говорит он. – Мне не нравится, когда меня пытаются связать. Я не хочу. Но могу пообещать тебе, что не дернусь и не попытаюсь остановить, пока ты сама не захочешь. Даже если ты решишь забить меня до смерти.

Улыбается. Словно это шутка.

Он принимает ее игру, ничего не спрашивая. Вот только власти над собой он не дает, лишь свою милость.

И спорить – не выйдет.

- Хорошо, - его волю приходится признать. – А на колени ты встанешь?

Вместо ответа, Сигваль молча опускается на колени перед ней. С прямой спиной. Просто демонстрируя, что он готов сделать это.

Хорошо…

- Не здесь, - говорит Ингрид. – Тебе нужно будет за что-то держаться. Давай, у кровати.

Да? Нет? Сердце колотится.

Он соглашается, поднимается на ноги. Подходит к кровати и встает на колени рядом, опираясь руками. Спиной к ней.

Вот и все. Вот то, ради чего Ингрид пришла сюда. Только она думала, что это будет иначе, что будет… больше похоже на месть. Но мести не выйдет. Он слишком другой. Слишком…

Сейчас не время думать об этом. Потом…

Иначе она не сможет.

Плеть в ее руке.

Ингрид встряхивает, разворачивая хвосты. Короткий резкий замах в воздухе – отдается щелчком.

Принц ждет.

И все же, Ингрид не может удержаться, чтобы вначале не дотронуться до его спины. Нежно. И он почти неуловимым движением выгибается под ее пальцами, тянется за ними. Так, словно на самом деле ждет лишь нежности.

Что-то до боли сжимается в животе.

Нежности не будет. Не с ней. Нет.

Сейчас…

Она выпрямляется, отступая на шаг, кусая губы. Короткий замах. И со всем чувством, что есть, проходится плетью по его спине. Чтобы наваждение развеялось окончательно, чтобы почувствовать это…

И… ничего.

Красные полосы вспухают разом, но ни единого движения, ни единого стона. Сигваль все так же, почти расслабленно, стоит на коленях, опираясь ладонями о кровать. По его плечу, там, где зацепился коготок, течет алая капелька крови.

В это сложно поверить.

И чтобы поверить, Ингрид бьет снова. И еще раз. И еще. Так сильно, как только может, до ломоты в плече.

И ничего.

Настолько, что пронзает обида. Кажется – ее обманули. Не может так быть.

Когда она, еще совсем недавно, хлестала плетью Ансура, у него были связаны руки, он извивался и стонал, наслаждаясь этим сам и даря наслаждение ей, это было так удивительно сладко, что Ингрид едва не кончала от ощущения собственной власти над ним, своей силы и вседозволенности. Она делала это медленно, с оттяжкой, упиваясь каждым движением… Вот только стонов Ансура ей не хватило. Это была слишком игра, вполсилы. Она хотела большего.

Когда-то Ингрид истошно орала под этой плетью сама. Правда, это совсем не было игрой.

Бить Сигваля почти так же, как бить каменную статую в саду. Настолько никак, что кажется глупым.

Это поднимает в ней безумную ярость, но не наслаждение.

Она пытается еще, хочется пробиться. Хочется выбить из него хоть что-то. Так невозможно! Ну, пожалуйста!

И в запале, каким-то неровным обратным движением плетка задевает ей по ноге.

Ингрид вскрикивает. Это помогает немного опомниться.

Сигваль поворачивается на ее стон.

- Ты что, совсем не чувствуешь боли? – почти всхлипывает она.

- Чувствую, - хрипло говорит он.

Так хрипло, что… Да все он чувствует. Лоб мокрый от пота. Вздувшиеся вены на руках, и руки от напряжения мелко подрагивают, белые пальцы судорожно сжаты.

- Ты не стонешь! – словно оправдываясь, говорит она.

- Это обязательно?

Да, мать твою! Иначе, какой тогда в этом смысл?

Вместо ответа, она бьет снова. Почти истерично.

И бросает плеть.

Хватит! А то она убьет его.

- Хватит! Я больше не могу! – и чуть не плачет.

Хочется разрыдаться от отчаянья. Хочется упасть прямо тут на месте.

И она чуть не падает, но Сигваль успевает подхватить ее. Обнять, прижимая к себе. Сейчас по его лицу еще ничего невозможно понять, улыбаться он не в силах. Но голос…

- Ну, что, выплакалась? Или еще нет? – в голосе насмешка.

И хочется убить его. И она бы убила, ударила бы, но он держит крепко.

Только ему и самому тяжело стоять, поэтому заваливает Ингрид на кровать. Мастерски так заваливает, прижимая собой.

А потом он трахает ее. Так жестко и страшно, что она пугается. В какой-то момент паника накатывает так безумно, что ей кажется - он сейчас ее убьет, она кричит, отчаянно дергается под ним, пытаясь вырваться. Но не вырвешься.

И он вдруг замирает, тяжело дыша. Пытается смотреть ей в глаза, хотя Ингрид сейчас не может сосредоточиться, все плывет.

- Отпустить? Ты хочешь уйти? – хрипло спрашивает он.

Безумие.

Абсолютное безумие.

Уйти сейчас, прямо так? И все это закончится?

Он отпустит?

- Нет!

Она не хочет.

- Тогда расслабься, - тихо говорит он, целует в скулу у самого уха. – Дыши.

И все начинается снова. Только без паники, паника уходит. Но все равно остается чувство, что она сейчас умрет. Сердце разорвется, дыхания не хватит… она просто не успевает.

Ингрид приходит в себя, прижавшись к его груди. Он обнимает ее.

По ее щекам льются слезы. Обычные такие слезы, даже без всхлипов, без особого повода, но не остановить, словно что-то прорвалось и рухнуло разом.

А он, так нереально, гладит ее по волосам. Он даже одеялком успел ее укрыть, чтобы было теплее.

Все тело ломит.

Безумие снова.

- Ну, как ты? – спрашивает Сигваль, утирая большим пальцем слезы с ее глаз.

Ингрид пытается прислушаться к своим чувствам. Но только пустота. Такая звенящая пустота внутри…

- Не знаю, - говорит она.

- Все вышло не так, как ты представляла?

- Да, совсем не так.

Только высказав вслух, она понимает, как вдруг стало легко. Не так. Совсем не так! Но она получила другое, может быть, даже более ценное. Она пока не знает, что с этим делать, но все равно рада, что все именно так.

И еще, ее никто и никогда так не обнимал. От этого хочется расплакаться снова.

- Почему я? – спрашивает Сигваль. – Почему ты пришла с этим ко мне? Какие-то личные счеты?

В его руках тепло, и совсем не страшно об этом говорить. Она ведь ни с кем не говорила.

- Личные. Но не с тобой. Больше всего, я хотела бы сделать это со своим мужем. Но это невозможно. Он уже умер. Я пыталась… с другим… но это не то. Это было хорошо, но мне не хватало. Не до конца. И тогда я решила предложить это тебе. Выдрать плеткой самого принца Сигваля… мне казалось…

Ингрид болезненно усмехается. Все не так.

- Неплохая была идея, - он улыбается в ответ.

- Плохая, - говорит она. – С тобой все неправильно. Тебя не заводит боль, ты сам не получаешь удовольствия от этого. Почему ты согласился?

- Мне стало интересно, - он чуть дергает плечом. – Меня никогда не били плетью, никому не приходило это в голову. Даже розгами в детстве.

- Тебе стало интересно? Вот это вот - ради чистого интереса? Ты теперь месяц на спине не сможешь лежать!

- Да ладно…

Он легко перекатывается на спину, увлекая ее за собой. Пачкая кровью простыни… Немного морщится, его дыхание становится чаще…

- Я переживу, - говорит он, голос не меняется. - Ну и еще, было интересно, как далеко я сам в таких играх могу зайти. Насколько меня хватит.

- Дальше, чем готова зайти я.

Он хмыкает, словно говоря, что и не сомневался.

- Ты ненормальный, - говорит Ингрид.

- Так и есть, - смотрит ей в глаза. – Твой муж бил тебя?

Ингрид зажмуривается, прижимается к его груди. Теперь она лежит на нем, а он обнимает ее, осторожно гладит пальцами по спине.

Говорить больно. Словно раскрывать старые раны.

- Бил. С самой первой ночи, - признается, на выдохе. Немного молчит. – Я была девочкой тогда, наивной и невинной. Я хотела быть ему хорошей женой, родить кучу детишек… Я так верила, что все будет хорошо. А он, в первую же ночь, после пира, решил показать, что со мной будет, если я не буду его слушаться. Мне было так больно и так плохо, я не понимала, за что заслужила такое.

Он слушает, молча и терпеливо.

Она прижимается щекой, слушая, как бьется его сердце – так проще говорить, не глядя в глаза.

Кто бы мог подумать, что все закончится этим – что Ингрид будет плакать на груди у принца Сигваля. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно с ним.

- Сначала было еще ничего, - говорит Ингрид. – Я даже забеременела. И он даже стал относиться ко мне чуть терпеливее. Но потом… Я сама не поняла, что сделала не так. Он вернулся с охоты, и ему не понравилось, как я встречаю его. Он избил меня. И я потеряла ребенка. А потом стало совсем страшно. Он хотел наследника, а я больше не могла, не выходило. Он бил меня. Говорил, я должна понести наказание… Сначала в спальне. Потом прямо во дворе, при всех. Раздевал и бил, и насиловал тоже при всех. Я хотела умереть. А потом он ушел с тобой в Бейону, и я вздохнула с облегчением. А потом он погиб там… и я… Я ненавижу его до сих пор. Я рада, что он сдох, но жалею, что не я сама убила его. Вот так.

Приподнимает голову, смотрит на него.

В глазах Сигваля понимание. Не сочувствие даже, а просто понимание. И тепло.

И от этого становится немного спокойнее. Словно слетает лишнее, уходит…

Так безумно хочется попросить его…

Но она не станет.

Совсем скоро, со дня на день, сюда приедет отец, и ее отвезут в монастырь. Ее вышвырнули из дома покойного мужа, она никому не нужна. Она сбежала сюда, думала… Не важно. Ничего не выйдет. Все уже решено. За нее некому вступиться.

Она могла бы попросить самого Сигваля, вот он, рядом…

Но это будет неправильно.

Она пришла не просить. Она пришла получить то, чего хочет. И он дал ей. Честно. Пусть все вышло совсем не так, но это не важно.

Она не станет.

Не сейчас…

Но только сейчас, вот так, в его руках, невероятно легко поверить, что все будет хорошо, и она под защитой. Что есть человек, который позаботиться о ней.

Это лишь иллюзия. Она больше не глупая девочка, чтобы верить в такое.

Ингрид даже осторожно освобождается из его рук, сползает и ложится рядом.

И он выдыхает… такой невольный искренний вздох облегчения, что даже смешно. Переворачивается на бок, обратно, потом, подумав, ложится и вовсе на живот.

- Болит? – спрашивает Ингрид. Это и так понятно, но хочется услышать от него хоть что-то человеческое, поверить, что ему тоже может быть больно. А то она уже сомневается, что он человек.

- Да-а, - довольно говорит он. – Лупишь ты, что надо.

Потягивается с легким стоном… вот тем самым стоном, которого она так ждала. Потом кладет голову на руки.

- Ну, а тебе? - говорит она, боясь снова вернуться к себе. - Стало легче? Ты был такой злой, когда я встретила тебя. Думаю, хотел кого-нибудь убить.

- Очень хотел. И даже не кого-нибудь, а… Не важно. Но твоя ласка немного помогла мне, - ирония в его голосе, почти насмешка. – Но помогла еще не до конца. Сейчас я, пожалуй, немного отдохну, а потом трахну тебя еще разок. В попу, для разнообразия. И потом, думаю, можно спать.

Так по-хозяйски. Небрежно.

И так, что становится не по себе.

- Еще разок? Да ты просто чудовище!

- Нет, у меня просто был тяжелый день. Так вышло.

Он смотрит на нее, выжидающе.

- А если я не хочу? – осторожно говорит Ингрид.

И даже не потому, что не хочет, а потому, что хочет знать.

- Ты можешь идти, я не держу тебя, - так же небрежно говорит он. – Что-нибудь из одежды… вон там можешь взять плащ, завернуться в него целиком, по самые уши, никто не заподозрит, что ты голая. И иди.

Он так смотрит… Да никуда она не пойдет. Что бы он ни делал с ней.

- Но мне, почему-то кажется, что ты захочешь остаться до утра, - говорит Сигваль. – Не бойся, на этот раз я аккуратно.

- Ты можешь аккуратно? – не очень верит она.

- Я все могу, - уверено говорит он.

- Завтрак готов…

Проснувшись, Ингрид не сразу понимает, кто лезет к ней обниматься. Это так странно.

Ее целуют в плечо, потом в шею, щекотно трутся щекой о скулу.

- Ну, если вставать не хочешь, я сожру все сам, - с теплой усмешкой.

Она вздрагивает. Едва не подпрыгивает от этих слов. Разворачивается к нему.

Все, что было вчера вдруг разом встает перед глазами.

До паники.

- Не пугайся, это, всего лишь, я.

Сигваль. Всего лишь…

Он обнимает ее, осторожно гладит ладонью живот.

Мальчишка. Удивительно, каким мальчишкой он выглядит с утра. Такой расслабленный и довольный, почти беспечный. Светлые волосы, серые глаза, даже немного веснушек на носу – она и не заметила. Волосы мокрые… Он успел умыться или даже поплескаться вовсю, вон, грудь тоже слегка мокрая.

Он смыл кровь…

И он все еще голый.

От него пахнет нагретой водой и мылом. И жареным беконом еще… или не от него, а просто пахнет, завтрак же принесли.

Едва рассвет.

Бог ты мой, пошевелиться после вчерашнего Ингрид не в силах. Если бы не это – можно было бы решить, что те забавы ей приснились. Или, вернее, что снится сейчас. Снится, как Сигваль нежно и неторопливо обнимает ее, берет в ладонь ее грудь, гладит большим пальцем – чуть-чуть щекотно и так приятно. Даже пугает немного, потому, что так не может быть.

И, наверно, поэтому она…

- Я не хочу завтрак, я хочу спать.

Невольно сжимается, пытаясь подтянуть колени, закрыться…

Боится поверить. Лучше уж сразу.

Если бы она сказала такое мужу, если отказалась идти с ним, он бы ее убил. Самое меньшее - вытащил бы из постели за волосы и…

- Ладно, - соглашается Сигваль, целует в плечико, у него такие теплые губы. – Значит, мы можем не торопиться.

Он гладит ее грудь осторожно, почти задумчиво, обводит пальцем сосок, чуть сжимает, тянется к ней губами, и, точно так же, как пальцем, обводит языком. Медленно… Это кажется так странно… Просто потому, что от Сигваля она ожидает другого. А он ведет пальцами на живот, и под спину, всей ладонью, мягко прижимая к себе. Глубокий вдох. И тело Ингрид само подается к нему, отвечая на эту ласку, непроизвольно, со стоном… Но в голове… в голове почти смятение. Невольное ожидание удара, как только она расслабится.

Но он лишь разворачивает ее к себе. Под себя. Разводит ее ноги, чуть приподнимая, направляя.

Разглядывает ее.

- Ты невероятно красивая, - говорит просто и без затей, от души.

Его ладони скользят по ее коже, так, что хочется выгибаться им навстречу.

А потом Сигваль наклоняется к ней и целует в губы. Все так же искренне, и так горячо. И, вместе с поцелуем, входит в нее, медленно, тоже лаская, наслаждаясь этим движением… Обнимая и прижимая к себе, наполняя собой.

И это вдруг болью отдается в сердце. Едва не до слез.

Ингрид не понимает…

Это больше не похоже на игру, на взаимное удовлетворение, даже на страсть… что-то большее. Пусть мимолетное, но настоящее чувство.

Ингрид не готова.

Нет, она боится. Это чувство не наполняет ее сердце, а лишь отдается звенящей пустотой. Она больше не может любить, даже вот так, на одно утро. После всего, что с ней было – любовь безвозвратно выгорела внутри.

Нежность отдается тоской и тянущей болью.

И то, что происходит сейчас…

- Что это за тюленьи ласки? – говорит она, лишь только он отрывается от ее губ.

Сломать это наваждение.

- Тебе не нравится? – он все еще довольно улыбается, ничего не изменилось, только где-то в глазах…

- Мне нравилось вчера… поживее. А для этого мог бы и не будить меня.

Провокация. Пусть лучше он ударит ее, чем так. Пусть лучше ей будет больно сейчас… потому, что если позволить ему, поверить - то будет в стократ больнее, когда он уйдет.

- Поживее? – его ухмылка становится жестче. Он крепче обнимает ее за бедра, и резко толкается в ней. – Так?

- Еще! – требует она. – Побыстрее.

И он дает ей еще. И резче, и глубже… больнее. Так же, как вчера, а, может быть, даже куда злее, потому, что вчера это был искренний порыв, а сейчас – идет от разума, не от сердца. Еще резче и еще. И никому из них двоих от этого не хорошо. То есть - не так. Не так хорошо, как должно было быть. Ингрид кричит под ним, сама не понимая, от наслаждения или от обиды.

Он кончает, и тут же, без паузы… только один выдох… поднимается на ноги.

Идет одеваться.

Нет, сначала немного воды в лицо – остыть. И все.

Это непостижимо.

Ингрид пытается прийти в себя, отдышаться, справиться с навалившейся слабостью.

Но когда находит в себе силы хотя бы сесть – он уже натянул штаны и почти застегнул сорочку.

- Ты можешь не вставать, - бросает ей через плечо. – Я буду занят весь день, никто не потревожит тебя. Спи, еще очень рано. Потом скажи слугам, тебе принесут завтрак. И твое платье скоро принесут, я распорядился. Отдыхай.

В его голосе сухая отстраненная вежливость.

Мальчишка… Бог ты мой! Она задела его чувства. Но он слишком взрослый и слишком сильный, чтобы это показать. У него ведь вообще нет никаких чувств – это известно всем.

Нельзя же так!

Собравшись с силами Ингрид встает.

Успеть, пока он не ушел.

Подходит, обнимает его сзади, когда он почти застегнул камзол.

И телом чувствуя, как он напряжен, и как напрягается еще больше от ее объятий. Но не пытается освободиться.

Не оборачивается. Просто ждет.

- Прости, - говорит она.

- Не говори глупости.

- Прости, - она качает головой, прижимается щекой к его плечу. – Я испугалась. Нежности… Я не привыкла, что со мной так… испугалась… прости…

Теряется вдруг. Как все это выразить словами?

Он вздыхает и немного расслабляется. Потом поворачивается и целует ее в висок.

- У меня сегодня тоже много дел, - говорит спокойно и ровно. – И к вечеру, неизбежно буду злой, голодный и с желанием кого-нибудь убить. Если захочешь – приходи. Будет так, как тебе понравилось. Без тюленьих ласк.

Несколько мгновений смотрит ей в глаза.

Где-то там, на дне – одиночество.

- Отдыхай, - говорит небрежно, потом поворачивается и уходит.

Одиночество. Она тоже остается совсем одна.

Исабель обиженно кривит губы.

- Ты был с женщиной!

- Был, - равнодушно говорит он.

Обходит ее, наливает себе вина, садится в кресло у окна, вытягивает ноги.

Изабель поворачивается к нему левой щекой, давая рассмотреть синяк и уголок разбитых губ.

- Посмотри, что он снова сделал со мной!

- Напомни мне, Иса, - говорит Сигваль. – Какого хера я тебе должен?

- Тебе все равно?

- Да, мне все равно. Ты просила меня зайти. Я зашел. Что еще?

- Он бьет меня, а тебе все равно?!

Сигваль покачивает в руке бокал вина, делает небольшой глоток…

- Он твой муж, - говорит спокойно. – И мой отец. Я заебался устраивать разборки каждый раз, как он повысит на тебя голос. Пока ты была нежной и тихой девочкой, я жалел тебя и предпочитал играть в благородного рыцаря, защищающего даму. Теперь мне плевать, я устал от этого. Не устраивает – собирай вещи, детей, и езжай в Форкун, там покой и морской воздух. Я сделаю так, что тебя никто не побеспокоит. Но пока ты здесь – разбирайся сама.

- Скажи ему! Он тебя слушает!

- Он король. Мне сейчас и без того хватает поводов давить на него. Мне нужно выбирать, в чем идти на уступки. И уж прости, но Керольские земли, которые он хочет вернуть Бейоне, и договоренности с Мирокским банком для меня важнее.

- Деньги для тебя важнее!

- Да, Иса. Деньги.

- Ты просто боишься!

- Иса…

- Ты боишься, что он решит отравить еще одну твою сучку! Или что, на этот раз, тебя?!

Лицо Сигваля неуловимо каменеет. И Исабель прикусывает язык. Не стоило. Так она ничего не добьется.

Этой истории чуть больше года…

На самом деле, этой истории семь лет, ровно столько, сколько Исабель жена короля Северина. Далеко не лучшего из мужчин.

Но чуть больше года назад Северин тоже ее ударил. Пьяная скотина. Он напился и полез к ней, требуя выполнения супружеского долга. Ее всегда воротило, когда он распускал руки, тянулся лапать ее. Исабель слишком резко и честно ответила, и он ударил.

Тогда она побежала жаловаться Сигвалю, в тот же вечер. Сигваль вылез из постели и пошел разбираться. Он же мог… Сложно сказать, что у них там было, но после этого, почти год, Северин ходил тише воды, ниже травы. Он даже близко не подходил к жене, довольствуясь любовницами.

Вот только Сигваля после этого пытались отравить. По приказу короля. Да, именно так, при желании все можно вытащить наружу, все узнать, а Сигваль умеет правду вытаскивать. Его хотели отравить по приказу отца, да.

Только отравили не его, а случайную девочку, греющую ему постель. Эта дура просто неудачно первой схватила бокал…

И теперь…

Сигваль холодно смотрит на нее.

- Да, я боюсь, Иса, - ровно говорит он, без всякого выражения.

- Но неужели ничего нельзя сделать? – еще пытается она.

- Уезжай. Там тебе будет лучше.

- Это тебе без меня будет лучше!

- И мне. Возможно, даже Бранду морской воздух пойдет на пользу, он перестанет так часто болеть. И Нете там понравится. И Беате…

- Дети должны жить с отцом!

- Это ты сейчас кого имеешь в виду? – Сигваль саркастически поднимает бровь, и королева вспыхивает.

- Ублюдок!

Сигваль морщится, отпивает немного вина. Откидывается на спинку кресла, чуть ощутимо дергает плечом.

- Сядь, Иса. Ты же сама хотела поговорить.

Но она не может успокоиться, ее трясет.

- Значит, когда я была девочкой, ты любил меня! А теперь, родив троих детей, я стала старой и тебе больше не нужна?!

- Старой? Мы ровесники, а мне до старости еще далеко.

- Женщины стареют раньше. И, конечно, я уже не такая, какой была семь лет назад!

- Ц-ц-ц, - Сигваль с чувством цокает, качает головой. – Какая жалость.

- Ублюдок!

- Да, ты уже говорила.

Хочется убить его, свернуть шею. Но кто тогда…

- Я не могу их увезти. Девочки будут очень скучать без тебя.

- Девочкам сейчас куда больше нужна мать, чем старший брат. Ты хоть сама вспоминай иногда, что у тебя есть дети.

- А ты помнишь о них?!

- Я?

- Беате твоя дочь, а не Северина! Ты знаешь!

Сигваль вздыхает, ставит бокал на пол, всем видом показывая, что собирается встать.

- Если это все, Иса, то я пойду.

- Стой!

Она не позволит ему так уйти.

Почти бросается вперед, садится к нему на колени. Верхом на него, так он точно не сбежит.

- Я скучаю, Сиг… - так нежно, как только способна, и проводит пальцами по его щеке. – Ты нужен мне.

Он смотрит на нее равнодушно.

- Я так надеялась, что ты придешь вчера вечером, но ты не пришел, - говорит Исабель, кладет руки ему на плечи, потом медленно на грудь. – Я не могла уснуть без тебя, мне снились кошмары. Если бы ты пришел, Северин бы не тронул меня. А ты…

Она сама готова вспыхнуть, касаясь его. Все еще… да. Память странная штука. Она так любила его!

Он смотрит равнодушно. Пустота в его глазах. Ни капли сострадания и любви.

- А я не пришел.

Исабель поджимает губы. Она еще пытается. По его груди, на живот, и ниже. Гладит через одежду его член, и даже чувствует пальцами, как он отзывается, начинает вставать.

Вот только в глазах Сигваля все та же пустота безразличия.

Раньше это всегда действовало. Когда он был мальчишкой. Теперь, конечно, когда он может легко получить любую шлюху во дворце в любое время… Ей не сравниться.

Но она королева. Он не имеет права обращаться с ней так!

- А сегодня утром? – почти игриво говорит она. – Ты не торопился ко мне. У тебя тоже были дела?

Он пожимает плечами… О-оо, все знают, что у него куча дел! Он занят с утра до ночи.

- Расскажи, - нежно просит она, все еще пытается гладить его, даже сама пододвигается как можно ближе.

Он смотрит ей в глаза.

- Я мог бы заглянуть на рассвете, но ты еще спала. Поэтому, вместо тебя мне досталась толпа, жаждущая справедливости и правосудия, - говорит устало. - Если помнишь, этой херней давно занимаюсь я, отцу недосуг.

- Они замучили тебя? А потом?

- Потом Гверо из Мирока. Нам, все-таки дадут денег и не будут так активно стрясать долги до будущего года, я договорился. Но только в том случае, если финансовыми вопросами буду заниматься лично я. Мне еще предстоит донести эту мысль до отца. Не думаю, что ему понравится… Ну, а потом Бранд заловил меня кататься на лошадках.

- Что? – Исабель вздрогнула.

- Бранд ждал меня у дверей кабинета, хотел покататься. Мы взяли девчонок и поехали. А они храбрые, знаешь. Беате так забавно визжит от радости, когда скачешь рысью.

Вздрогнула. Даже руки убрала.

- Рысью? Верхом? Беате два года, ты сошел с ума?

- Я держу их, не бойся. Ничего с ними не случится, им нравится. Иса, я брал Беате, да и Нете тоже, в седло, как только они начинали ходить. Какого хера сейчас? Бранд, конечно, большой мальчик и едет сам, отлично держится. А я вместе с девочками.

- С девочками?! Ты брал их обеих? Сразу?

- Не заставлять же их ждать.

- А если бы они упали с лошади? Как ты можешь держать их обеих?!

- Иса… - Сигваль подхватывает, поднимает ее и ставит рядом, встает сам. – Хватит. Что ты хотела?

Нужно к делу. А то он уйдет…

Исабель изо всех сил пытается взять себя в руки. Думать только о деле. Успокоиться.

- Северин отказался шить мне новые платья! – говорит она, пытается грозно, но выходит обиженно. – Он хочет чтобы я сидела в четырех стенах! Хочет разогнать половину двора! И даже музыкантов! Скажи ему!

Она говорит и видит, как Сигваль начинает тихо ржать. Совершенно неприлично.

- Это не он хочет, а я, - говорит с таким выражением, что только «да ты тупая курица» тут не хватает. – Я же сказал, нам нужно сократить расходы. Иначе не выйдет. И, в первую очередь, я намерен сократить расходы двора.

- Ты сошел с ума?!

- Иначе мирокский банк не даст нам денег. Я не прошу понимания, просто будет так, как я сказал. На эти деньги я намерен покупать не побрякушки для тебя, а зерно. Иса, у нас выжжены и разграблены все южные земли, подчистую. А то, что не дограбили бейонские благородные рыцари, под шумок вывезли и распродали по приказу отца. В его личных целях. А амбары пусты. Я стряс с Бейоны сколько мог, и стрясу еще. Но если ничего не сделать, к зиме начнется голод.

- Голод?

- Ты не будешь голодать, это точно. И нового платья, тем более, за такие деньги, тоже не будет.

- Скоро твоя свадьба! Ты хочешь, чтобы на пир я вышла в старом тряпье?

- Да, хочу, - говорит он жестко. – Тем более, что будут только свои, я не намерен собирать весь Остайн здесь. Мы обвенчаемся, тихо поужинаем и пойдем в спальню. На этом все. И ты наденешь старое, найдешь что-нибудь подходящее случаю.

- И все? Не будет гостей? Что скажут люди? – к такому Исабель оказалась не готова, это слишком. Сигваль наследник, все должны видеть…

- Мне похуй, Иса, - говорит он. – Ты как-нибудь это переживешь, - потом ухмыляется. – У тебя что-то еще? А то мне надо идти, рассказать отцу, какая я теперь жадная тварь. Думаю, он как раз успел проснуться и протрезветь. Оценит. Не скучай.

Чмокнул ее в щеку.

Ублюдок…

Она ждет его даже не у дверей, а чуть в стороне. Если Сигваль захочет, он заметит ее и позовет. Если нет – пройдет мимо. Сегодня она не станет настаивать.

Ингрид думала, он вернется к себе сразу, после встречи с отцом, и даже тихонько караулила его, спрятавшись за портьерой, неподалеку от покоев короля. И там, за портьерой, к ней незаметно подошел Хаук. Лорд Хаук… хотя он совсем не лорд.

Ингрид даже вскрикнула, но он лишь покачал головой – не по твою душу пришел. От него несло кровью, горелым мясом и сырыми подвалами. И крысами. Да, крысами тоже. До тошноты. Но, возможно, это лишь ее фантазия. Пытками и нехорошей смертью.

- Вы можете не ждать, леди. Как только Сигваль освободится, он захочет поговорить со мной.

И снова – почти до паники.

Но ведь нет же. Не по его душу тоже. Хаук служит Сигвалю, и, наверняка, у лорда-дознавателя есть ценная информация для принца.

И, конечно, не стала заставлять уговаривать себя.

Ушла и стоит чуть в стороне.

И шаги Сигваля – не узнать сразу. Тихие.

Он почти проходит, даже открывает дверь. И только потом осознает присутствие Ингрид где-то рядом. Долго стоит, смотрит на нее, словно не узнает и не понимает, зачем она здесь. Потом кивком приглашает войти.

Ингрид идет за ним. Подходит ближе.

У него стеклянные пустые глаза, словно мертвые. Ничего не выражающее лицо.

- Мне не стоило приходить, да? – спрашивает она. – Я не вовремя?

Ему нужно время, чтобы осознать.

- Заходи.

Сердце замирает.

Они заходят в спальню вместе.

Сигваль подходит к столику, наливает себе вина и залпом выпивает целый бокал. Молча стоит, повернувшись к ней спиной.

Потом снова наливает, но на этот раз в оба.

- Хочешь вина, Ингрид?

- Да, - соглашается она.

Он берет, несет ей, отдает в руки.

- За тебя, - говорит он и снова выпивает залпом, не чувствуя вкуса.

Глаза – стеклянные.

И, внезапно, так хочется обнять его. Приласкать даже. Почти – пожалеть.

Только не выйдет. Ей не хватит тепла его согреть. Будет фальшь. А фальшь никому их них двоих не нужна.

Ингрид тоже выпивает вино, ставит на пол бокал.

Сигваль подходит к ней, обходит сзади, принимается расшнуровывать платье. Не пытаясь порвать в этот раз, очень аккуратно и вдумчиво, умело. Кажется, ему просто нужно немного времени, и это отличный повод.

Ингрид чувствует, как колотится ее сердце. Особенно, когда его пальцы касаются кожи. Когда он, чуть просунув ладони, поддевает у плеч и стягивает, заставляя платье падать к ногам. Когда с легким нажимом гладит ее шею… хочется застонать.

Он глубоко и ровно дышит, она слышит у самого уха.

Раздевает ее. Она стоит перед ним голая, как в первый раз.

Слышит, как он скидывает сапоги, стоя, упираясь носком одной ноги в пятку другой.

Потом разворачивает Ингрид к себе.

И Ингрид понимает, что делать. Она так же неторопливо начинает раздевать его. Расстегивает пуговицы камзола, одну за одной. Стаскивает с него рубашку, сама касаясь пальцами его груди…

Снимает с него все.

Нет, обнять все равно не выходит – это слишком личное.

Она даже пытается встать на колени перед ним, но он подхватывает ее подмышки, потом легко поднимает на руки и несет на кровать.

Ставит на четвереньки. Молча. Так, как ему удобно, поближе к краю, раздвигает ее ноги, заставляя прогнуться, выгнуться к себе. И больше никакой нежности, никаких ласк.

И это нравится и пугает одновременно. Добавляет остроты, заводит своим ощущением ее подчинения и его власти. Но что-то важное ускользает…

Потом Сигваль крепко обхватывает за бедра и насаживает на себя. До упора, на всю длину. Так, что Ингрид кусает губы. Он чуть покачивается, словно удобнее устраиваясь в ней. Потом заставляет податься вперед, и снова к себе, направляя. Сначала медленно, потом наращивая темп. С тихим злым рычанием сквозь зубы.

Но Ингрид вдруг кажется – он здесь вообще не с ней. Она кукла… предмет, который дергают вперед-назад для получения удовольствия. От нее ничего не требуется, только стоять, как надо, расслабиться, подчиняясь ритму его рук. Кто бы ни был на ее месте – ему плевать. Он даже спиной к себе ее поставил только для того, чтобы не смотреть в глаза. Не видеть. Он просто использует ее.

И это его право.

Только на лишние мысли нет сил. Дыхание сбивается и кружится голова, и думать некогда, то самое томительное напряжение растет в ней, не давая вздохнуть.

Чуть медленнее, и быстрее снова, следуя каким-то своим ощущениям.

И все же, ее накрывает раньше, чем кончает он сам. Он еще двигается в ней, а она уже не может, до боли и судорог, до огненного взрыва внутри себя, до прокушенных губ.

Она еще чувствует его последний толчок… и тепло… а потом… он так и не позволяет ей упасть на кровать без сил. Он подхватывает, переворачивает ее на спину, сдвигая вглубь кровати. Раздвигает ее ноги, заводя себе за спину. И обнимает, наконец. Она прижимается к нему всем телом, и носом в плечо, и все начинается снова. Только сейчас он с ней. Это так пронзительно хорошо… до одури.

Когда Ингрид, наконец, приходит в себя, понимает, что его нет… он ушел.

Она еще плохо осознает куда… его просто нет рядом.

Но он где-то здесь.

Надо чуть-чуть отдохнуть… думать все еще не выходит…

И только потом…

Он рядом, на кровати, только у изголовья. Сидит, опираясь о колени локтями, немного сгорбившись…

Опустошенность…

Ингрид подползает к нему, дотрагивается ладонью до его спины, у поясницы.

Он вздрагивает.

Хочется спросить: «тяжелый был день»? Но она не спрашивает, просто медленно гладит его кончиками пальцев, между вчерашних шрамов. У него горячая спина, немного мокрая… еще бы, после такого!

Он чуть поворачивается к ней, вполоборота. И в его глазах, отражаясь, танцует пламя свечи, и от этого кажется, что взгляд теплеет… но только кажется. Это свечи на столике рядом…

- Не помогло? – спрашивает она.

Он качает головой.

И все же…

- Тяжелый день, да?

- Очень… - соглашается, и, наконец, ухмыляется, немного криво и очень устало, трет ладонью лицо. – Да пиздец просто.

- Ты улыбаешься, - тихо говорит Ингрид. – Страшновато, правда, улыбаешься, но все же. Значит, еще ничего. Когда ты пришел, то был похож поднятого покойника. Совершенно пустые глаза.

- Пожалуй, - соглашается он. – Да, пить и трахаться.

И ничего больше не объясняет, не пытается поговорить.

- Но пить, как я поняла, не вариант.

- Вообще не вариант, - говорит он. Отворачивается.

И пусть все еще сидит рядом, но Ингрид чувствует, как пустота возвращается, медленно заползает обратно, на прежнее место. Хаук что-то сказал ему? Или отец? Что-то случилось…

Вчера она хотела играть с ним. Сегодня… Что-то изменилось.

Он не годится для таких игр.

Или, скорее, игры для него. Нужно что-то другое.

Он протягивает руку к свече, к огню… задумчиво. Водит из стороны в сторону.

Пламя, отражаясь, блестит в его глазах.

- Что-то случилось, да? – не выдерживает она.

- Не стоит, Ингрид, - говорит он, мягко, но… - Это не твое дело.

Без упрека… Но так однозначно.

Его рука над свечой замирает, пламя лижет кожу.

Он дышит спокойно и ровно, но Ингрид вдруг понимает, что у нее темнеет в глазах. Ей даже кажется, что она чувствует запах горелого мяса. Невыносимо.

Приподнимается на локтях, садится… еще мгновение колебаний.

И со всей дури бьет принца по морде. Пощечина.

Он вздрагивает, убирает руку от огня. На ладони – ожог. На левой руке, он, все же, не совсем еще конченый придурок. Смотрит на нее так, что хочется вмазать еще разок… о, боже…

Нет…

- А знаешь что… - вдруг говорит Сигваль. – Пойдем с тобой потанцуем?

- Что? – Ингрид моргает, пытается понять… Подобное она ожидала услышать меньше всего.

Он сошел с ума? Или она?

- Куда-нибудь в город, - говорит Сигваль. – Такие простые веселые быстрые танцы, что танцует народ. Я знаю отличное место. Одеться только попроще, чтобы не бросаться в глаза, хотя меня и так знают… но это не важно. Выпить дешевого эля и потанцевать?

Он поднимается на ноги, поднимает ее. Обнимает за талию.

И даже пытается напеть какую-то мелодию, и даже парочку па в такт… Поет он отвратительно. Но то, как он держит ее, как прижимает к себе – в этом есть какая-то безумная страсть, огонь… и огонь вспыхивает в его глазах. Нехороший, дикий... Но хочется еще.

И все, что было у него в душе… он загнал куда-то на самое дно.

- Пойдем? – весело и почти беспечно ухмыляется.

Это немного страшно.

И невозможно отказать.

Вот только… другие игры.

Огонь.

У Ингрид под грудью есть несколько старых шрамов, оставленных раскаленным ножом.

Иногда только боль помогает почувствовать, что ты еще не умер…

Воронья башня крепостной стены. Самая высокая, смотровая, отсюда самый лучший обзор.

Широкие низкие зубцы.

Оливия смотрит вдаль, на реку, на город у подножья холма, на поля вдали… пытаясь запомнить все это. Сохранить в своем сердце и унести.

Как давно она не поднималась сюда!

Ей нужно найти хоть какую-то точку опоры, хотя бы это… вот все это вокруг. То счастье, которое у нее было.

Два дня.

Она почти не спала в эту ночь.

Вчера отец плакал.

Это дико и страшно, она никогда не видела его таким. У него дрожали губы и мелко-мелко дрожали руки от волнения. И слезы текли по щекам.

И дело не в том, что ее отдают. А в том, что она не только будущая жена, но и заложница. Отцу передали бумагу от Остайнского короля Северина, в которой король ясно дает понять – если что-то пойдет не так, если Бейона решит нарушить договоренности, то принцесса умрет.

«Но ведь ты же не собирался нарушать договор»? - тихо спросила она. Сердце замирало.

Он покачал головой. Не ответил. Вот только… Собирался. Это было понятно без слов. И, возможно, даже собирается до сих пор. Вопрос лишь в том, что важнее – дочь или государственные интересы. Решить такой вопрос под силу не каждому отцу.

Страшно.

И у нее действительно нет выбора.

За что с ней так?

Ей ведь показалось, что этот Сигваль…

Что она вообще о нем знает?

Говорят, по дороге сюда он хладнокровно зарезал в трактире Никласа Оддмара, человека, который был предан ему, как брат, как никто другой, с которым они, выросли вместе.

Что произошло?

Что она вообще понимает?

Слезы наворачиваются на глаза… но плакать она не будет. Она принцесса, и никто не увидит слез.

Каролине теперь ненавидит ее. Смешно. Она бы поменялась этой ролью с сестрой…

Вот только…

«Рад встрече с вами, Оливия»…

То, как он смотрел на нее. Или даже нет – то, как они шли ночью по коридору и она показывала путь. Все казалось иначе. Он был совсем другим тогда.

Оливия обнимает каменный зубец руками… Смотреть вниз немного страшно… но она сделает это.

Нужно перестать бояться.

Иначе, придется бояться всю жизнь.

Ничего страшного… Нужно только залезть и посмотреть вниз.

На лестнице быстрые шаги. Кто-то поднимается. Мужчина. Бегом.

Что-то случилось?

Он взбегает к ней на смотровую площадку, и останавливается.

- Оливия…

Смотрит на нее. И за какое-то мгновение, та неуверенная, мальчишеская улыбка, с которой он бежал сюда, думая о своем, сменяется совсем другой – ослепительно вежливой и холодной. И кажется – совсем другой человек.

- Ваше высочество, - Оливия чуть склоняет голову.

Внезапно екает сердце.

- Мне сказали, что вы на башне, - он смотрит на нее. – Рад, что застал вас здесь. Хотел спросить, хорошо ли вы сидите в седле? Я планирую не задерживаться, и вернуться так же, как приехал сюда – верхом, налегке, без карет и обозов.

- Налегке? Мне не стоит собирать вещи?

Он снисходительно улыбается.

- Вы, безусловно, можете взять с собой все, что сочтете нужным. Но обоз поедет за нами следом. А мы вперед, не дожидаясь.

Это немного странно.

- Вы хотите, чтобы я поехала с вами в Остайн верхом? До самого Таллева? Только вы, я и те трое рыцарей, что прибыли с вами?

Ей кажется, она чего-то не понимает.

С ним вообще все не так. Когда эти четверо появились у стен Луржа, их, по началу, не приняли всерьез. Не поверили. Принц? Вот так, запросто, без пышной свиты, без штандартов… И только потом узнали. После войны многие помнят Сигваля в лицо.

Часть его войска все еще стоит недалеко от города - на всякий случай, для контроля. Он обещает увести их, но пока не увел.

И ехать с ним…

- Да, - спокойно говорит Сигваль. – Так будет быстрее всего.

Вдруг на ум приходят все истории, которые она слышала о нем… Неприличные истории. Он, и еще трое… его друзей… а она всего лишь заложница… даже если и будущая жена, то такая, которую можно выбросить в любой момент, как надоевшую вещь, сославшись на нарушение.

- Вы боитесь? – Сигваль вдруг ухмыляется, словно угадав ее мысли. – Вы можете взять своих надежных людей для охраны. Нас четверо, так возьмите десяток, вам будет спокойнее.

Ухмыляется.

И от этого краска заливает щеки. Что он такое подумал?

- Для охраны от вас? – тихо говорит она.

- Именно, - говорит он. – Как вы думаете, десяток доблестных рыцарей сможет защитить от моих посягательств на вашу честь до свадьбы?

Ему смешно. А у Оливии горят щеки. Она отворачивается, пытается все это осознать. Не может… Там где-то поля, и город внизу… Она хотела… Теперь вся ее жизнь зависит от этого человека. И даже сотня верных рыцарей не защитит ее. К чему этот балаган?

Он подходит, останавливается за спиной. Совсем близко, но в то же время не пытаясь коснуться. Просто рядом.

- Простите, - говорит тихо. – Пожалуй, это была неудачная шутка. Но вы можете взять охрану и слуг, которые способны быстро ехать верхом.

- Я не стану брать охрану, - говорит она, не поворачиваясь. – Теперь моя безопасность в ваших руках.

Слышит, как он вздыхает.

- Вы так доверяете мне, Оливия? – он сам в это не верит.

- Нет, - говорит она. – У меня нет причин вам доверять. Но иллюзии – зло. Никакие верные рыцари не защитят меня.

Она поворачивается к нему, чтобы спросить главное, но… он вдруг так близко. И она не готова. Сигваль стоит прямо за ее спиной и, повернувшись, она… вздрагивает. Почти интимно… Но сделать шаг назад будет неправильно.

- Отец показывал мне письмо короля Северина, - твердо говорит она, так твердо, как только может. – Я ваша заложница, и вы в любое время можете убить меня, если что-то в договоренностях пойдет не так.

У него чуть вздрагивают крылья носа, раздуваются… едва заметно… дергаются желваки на скулах… у него такое лицо, словно ему дали пощечину.

- Да, это так, - ровно говорит он.

Она смотрит ему в глаза. Совсем близко. Еще успевает заметить, как в этих глазах мелькает злость, почти ярость, безумная, и боль. И тут же он закрывается. Ничего. Только холодный глянцевый блеск, словно не человек, а каменная стена.

- Это было не ваше решение? – наверно, не стоит говорить этого, но сейчас понимание приходит настолько отчетливо, что не сказать нельзя. – Требование вашего отца?

Каменная стена. Он быстро взял себя в руки. Стояла бы Оливия хоть в паре шагов от него, не так близко, она бы вообще ничего не заметила. Но сейчас, когда она почти чувствует его дыхание на своем лице – правду скрыть трудно.

Он вздыхает.

- Не мое, - его голос уверенный и ровный. Да, голосом он владеет в совершенстве, а вот глаза еще выдают. – Я не король, Оливия. И пока не все решения принимаю я. Могу сказать только, что не позволю забрать у меня жену…

«…пока я жив». Нет, этого он не говорит, но это так отчетливо в его голосе, его взгляде. Упрямо и до конца.

- Не позволите?

«Вы будете меня защищать? Вам не все равно?»

- Мне не нравится, когда пытаются забрать то, что принадлежит мне, - почти резко.

И Оливия невольно улыбается.

Он ее не отдаст. Наверно, стоит бояться такого человека, но вот так, рядом с ним, бояться не выходит.

- Я хотела спросить вас, ваше высочество, - говорит она. – Чего вы ждете от меня? Как мне, по-вашему, стоит себя вести? Молчать? Стоять рядом с вами, кивать и улыбаться, как вы советовали сестре?

Он чуть заметно качает головой.

- Не нужно молчать, Оливия. По крайней мере, мне вы можете говорить все, что считаете нужным. Не бойтесь. С остальными, думаю, разберетесь.

- Хорошо…

Она, все же, делает шаг назад и в сторону. Так близко долго стоять невыносимо. У нее колотится сердце.

И отворачивается, глядит вдаль, на город, на зеленые поля.

- Я буду скучать по дому, - говорит тихо. Вдруг так хочется вернуть то мимолетное и простое… - Знаете, я никогда не уезжала из дома надолго. Мы ездили к тетке в Марнес, ездили на побережье в Иль-Кьярго, но я никогда не оставалась там больше месяца. Это было чудесным путешествием… Но сейчас мне немного страшно.

Если он ответит сейчас, то та беспечная болтовня – ей не приснилась. И та беспечная чушь про закаты над Райной. Если нет…

Все слишком сложно, пожалуй. Если нет, это ничего не значит.

Он молчит.

Немного страшно обернуться и посмотреть ему в глаза.

- Я с детства любила приходить сюда, - говорит Оливия. – Когда-то мне казалось, что отсюда я вижу весь мир, от края до края. Мне казалось, что вон те горы вдали – поддерживают небесный свод, и в горах живут драконы. А вон там, где сосновые леса за холмами, я думала, там живут мантикоры и оборотни. Это было страшно, но так заманчиво. И храбрые рыцари побеждают чудищ, спасая принцесс. Мой мир был полон сказок, он был ярким и простым, хоть и совсем маленьким. Я немного боялась высоты, но моя мама приходила сюда со мной и держала за руку. И рядом с ней становилось спокойнее, и я… - немного дыхание перехватывает. Оливия облизывает губы. – Я выглядывала между зубцами, а она крепко держала меня. А мне казалось, я на самой вершине мира, и сейчас вырастут крылья. Я была так счастлива.

Зачем она говорит все это?

Зачем это – ему?

Но он слушает. Он все еще здесь, он стоит и слушает, так внимательно.

Тогда Оливия подбирает юбку, пытается ухватиться, залезть… Боже, как же ужасно глупо и неуклюже это выглядит! Если только он не подумает, что она собралась прыгать.

- Подожди…

Сигваль оказывается рядом слишком быстро, она не успевает.

А он легко, без усилий, подхватывает ее и ставит на широкую площадку между зубцами.

- Не упади только!

И тут же запрыгивает сам.

Он стоит боком, прислонившись к зубцу спиной, расставив ноги, насколько позволяет ширина стены, одной рукой надежно держит Оливию, другой держится сам. Тут достаточно места для двоих.

От его близости колотится сердце.

Но это даже не объятья, он держит ее, как мог бы держать сестру, обхватив за талию, ничего лишнего. У него ведь есть сестры… У него четыре сестры и два брата, он знает в этом толк.

Сначала она даже думать ни о чем не может, только он том, как он касается ее… И в этом столько всего, что не понять. Смущение, стыд, желание вырваться и желание остаться. Тепло и сила его рук, дрожь собственных, стук сердца настолько гулкий, что кажется, он тоже слышит его.

- Просто охренительная красота, - очень честно говорит Сигваль, глядя на поля и город… И улыбается. Ему нравится.

Никаких заигрываний.

Удивительно – он, как и она, залез сюда просто посмотреть, а не пользуясь случаем приобнять. Да и зачем ему какой-то особенный случай? Прижал бы ее тут к стене, и куда бы она делась?

Но он смотрит по сторонам. Осторожно выглядывает вниз, очень осторожно, словно боится высоты.

Весь мир там внизу. Если просто выглянуть через край, стоя на полу смотровой площадки башни – все выглядит иначе. Слишком много лишнего, много преград. А так – словно летишь.

И удивительное, почти нереальное, чувство безопасности.

И счастья.

Полета и головокружительной высоты.

- Я не была здесь с того дня, как умерла мама, - говорит Оливия, так хочется с кем-то поделиться. – Боялась одна, без нее. Я поднималась несколько раз, но ни разу не хватало сил даже просто подойти и выглянуть. А сегодня решила, что это мой последний шанс, я уеду, и ничего больше не будет.

- Правильно, таким шансом нужно пользоваться, - говорит он, фыркает ей в ухо. – А я тоже боюсь высоты.

Так просто говорит это.

- Правда?

- Да, - он довольно улыбается.

Нет, невозможно поверить. Как такой человек вообще может бояться…

- А зачем тогда вы полезли сюда?

- За тобой, - он пожимает плечами. Словно у него и выхода не было. – Мне вообще сначала показалось, что ты сейчас прыгнешь.

- И что бы вы делали, если бы я решила прыгнуть?

- Ловил бы. Что мне еще делать?

Это так просто.

Он рядом. И это не страшно. И даже почти не страшно уехать отсюда вместе с ним. Потому, что кажется – он защитит ее, ничего плохого не будет.

Все это, вокруг, она запомнит и сохранит в своем сердце. Навсегда.

И все же…

Иллюзия покоя, простоты и тепла. Все не так. Только иллюзия.

Птица на его шее – ожег, оставленный совершенно сознательно, и женщиной, скорее всего. Такие игры…

Бумага, что показывал отец…

Каролине…

Все это…

Люди внизу уже смотрят на них.

Она больше не виделась с Сигвалем до самого отъезда. То есть, она видела его в саду, во дворце, беседующим с разными людьми, но он не подходил к ней, лишь кивал, в знак приветствия. И она тоже не подходила. Ему нужно уладить свои дела, ей – собрать вещи.

Их видели вместе, там, на башне. И, конечно, уже ходили сплетни. Должно ли это заботить ее? Наверное, нет. Она его невеста. И там, на башне, ничего не было.

Каролине приходила к ней – в ярости. «Ты расчетливая сука! – кричала она. – Ты увела его! А притворялась невинной девочкой! Я все знаю! Ты сделала это специально!» И потом еще: «Отец откажется платить, и осенью твою милую головку пришлют сюда в ящике, и повесят на воротах!»

Мария презрительно кривила губы.

Отец… отца даже немного жаль, но только если не думать о том, какое решение он может принять.

И после этого, когда ранним утром Сигваль приходит и стучит к ней в дверь:

- Пора ехать, Оливия! Ты готова?

Она почти рада.

Облегчение. Давление последних дней невыносимо настолько, что уже все равно куда ехать и с кем. Главное - уехать. Конечно, к этому облегчению примешивается изрядная доля горечи и тоски. Но все равно, никогда бы не подумала, что будет так.

Она выскакивает к нему. На ней простое дорожное платье, бриджи под ним, сапоги. Она готова.

Он ждет у двери.

- Идем, принцесса.

Протягивает ей руку. Но взять его за руку Оливия не решается. Просто идет рядом.

А он не настаивает.

И он пришел за ней сам. Даже притом, что слугами во дворце он командует уверенно, словно у себя дома. Но не прислал кого-то за ней, не велел выходить. Даже не требовать пришел, а спросить – готова ли она.

И вот так просто идет рядом.

- Боишься? – говорит Сигваль.

- Да.

Тот самый момент, когда жизнь бесповоротно меняется, по-старому уже не будет никогда, что бы там ни случилось.

- Сможешь за сегодня проехать верхом часов шесть? До Райны, где наш лагерь, я хочу сегодня ночевать там и обсудить кое-что с людьми.

Шесть часов верхом, и это не просто прогулка, они поедут быстро, иначе до Райны и к вечеру не успеть.

- Я постараюсь.

- Если устанешь, говори сразу. Лучше остановиться и отдохнуть, чем держаться из последних сил, а завтра вообще не встать. Нам долго ехать.

- Хорошо.

Она постарается. Она привыкла к долгим поездкам, ничего страшного. Конечно, не таким, но… все будет хорошо.

- Тебе приготовили сказочно красивую лошадь, - говорит он, - белую, в яблоках, с лентами в волосах.

- Да, Снежинка, - Оливия улыбается. – Я всегда езжу на ней, у нас любовь.

И Сигваль улыбается в ответ.

- Она с характером! Пыталась меня покусать.

- О-о! Она может.

- Но мы подружились. Я ей морковки принес. Надо же как-то налаживать контакты, хотя бы с лошади начать.

Мальчишка. Довольный такой.

- И не надейся, - говорит Оливия. – Она съела твое угощение, но это не значит, что начала думать о тебе лучше. Осторожней с ней.

- Я ее погладил!

Просто болтовня. И даже так естественно, что они на «ты», без всяких условностей.

И даже почти не страшно.

Вот только во дворе ждет толпа. Их вышли провожать, смотреть, как принц Сигваль увезет свой трофей.

Оливия чувствует их взгляды, и становится не по себе. Совсем нехорошо становится. Сигваль выбрал ее, отвергнув сестру. Так что за дела у нее с остайнским принцем? «Остайнская шлюха, - даже слышит она чей-то голос. – Продалась им!» И Сигваль как-то неуловимо делает шаг в сторону, и теперь идет между ней и теми людьми, закрывая собой.

- Не слушай, - говорит шепотом. – Смотри только вперед.

Так хочется взять его за руку. Но сейчас не стоит… Не здесь.

Она прячется за этого человека от своих.

Лошади уже готовы, его люди ждут.

- Будешь прощаться? – тихо спрашивает Сигваль.

Оливия качает головой. Нет. Она уже попрощалась со всем, сказала все, что хотела сказать. Хватит.

Тогда он подводит Оливию к лошади, подсаживает, помогая залезть в седло.

- Ублюдок! – сквозь зубы шипит Каролине.

У нее белое лицо и глаза красные от слез. Кажется, она готова убивать.

Сигваль делает вид, что не слышит ее.

- Счастливого пути, ваше высочество, - почти через силу говорит отец.

- Расчетливая сука! – это Каролине Оливии. - Я ненавижу тебя!

Сигваль поворачивается и очень выразительно смотрит ей в глаза. Предупреждая. Он ведь обещал «выебать прямо во дворе», если Каролине не будет держать язык за зубами, но она слишком зла и слишком ненавидит, чтобы внять.

Мария стоит тихо и неподвижно, неприятности ей не нужны.

- Надеюсь, недоразумений не будет, - говорит Сигваль отцу, вскакивает в седло. – Уберите ее.

- Да, ваше высочество.

И пытается увести старшую дочь, взяв за локоть. Но Каролине не хочет, упирается.

- Едем, - тихо командует Сигваль.

Они трогаются. Копыта стучат по брусчатке.

- Ведьма! – кричит Каролине им вслед. – Как ты сделала это? Почему он выбрал тебя? – и еще, громко всхлипывая. - Ты сдохнешь!

Сигваль останавливается. Оливия видит, какое у него напряженное лицо, он пытается решить. Еще немного и… Он ведь не сделает этого? Нет! Он уже почти собирается ехать…

Отец силой тащит Каролине прочь.

- Ты обещал жениться на мне! – орет она. – Ты не держишь свои обещания?!

Сигваль глухо и страшно рычит.

- Я обещал еще кое-что! – говорит громко.

Спрыгивает. И идет к ней. Таким широким размашистым шагом.

И вот тут, наконец, до Каролине доходит.

С визгом она вырывается из рук отца и бросается прочь. К дверям. Она бежит, рыдая.

Сигваль идет за ней. Кажется, он не торопится. Но так неумолимо. Стремительно.

- Нет! – кричит Каролине. – Ты не посмеешь!

Поздно.

Она еще успевает влететь за дверь и даже захлопнуть, но вот запереть – уже нет. Пытается, но… Сигваль успевает навалиться на дверь плечом.

Хватает ее, вытаскивает за волосы во двор. Не церемонясь.

Потом так же, не церемонясь, прижимает ее к стене и задирает юбку. Каролине кричит, вырывается. Так страшно кричит. Он насилует ее. Прямо здесь… И плевать на все.

Смотреть на это Оливия уже не может.

Даже пытается в ужасе зажать уши ладонями, не слышать… Сердце разрывается.

Как бы там ни было – Каролине ее сестра. Только не так.

Сложно сказать, сколько это длится. Все вокруг замирает. Словно время останавливается. Все смотрят. В оцепенении. Невозможно поверить. У Оливии темнеет в глазах.

Это чудовищно.

И все же – быстро. Ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить выполнение обещания, и не более того. Он сделал это.

И отпускает.

Каролине падает.

Он поправляет одежду, поворачивается.

Каролине рыдает, захлебываясь.

- Убейте его! – судорожно выдыхает король.

Гвардейцы хватаются за оружие.

Но…

Сигваль медленно кладет ладонь на рукоять меча.

- Не стоит, - тихо, но очень внятно говорит он. И эти слова отдаются громом в ушах.

Гвардейцы замирают.

Если они решат выполнить приказ – Сигваль умрет. Как бы мастерски он ни дрался, но он не справится. И даже те трое, что с ним – не справятся тоже. Их слишком мало.

Но убить Сигваля… это снова война.

Тишина.

И в этой тишине Сигваль делает шаг. Потом еще один. Он идет к лошади. Не торопясь. Без резких движений. У него каменное неподвижное лицо.

Гвардейцы провожают его взглядом.

По щекам короля текут слезы. Гнев и ужас… и отчаянье.

В полной тишине Сигваль вскакивает в седло.

На Оливию старается не смотреть.

- Поехали, - тихо говорит он.

До Бейоны и до Оливии.

Когда птица раскинула крылья.

После ночи танцев в таверне Таллева, Ингрид не приходила два дня. Сигваль не звал, и она не навязывалась. Подумала уже, что ничего не будет, они оба получили друг от друга все, что могли.

Огонь…

Она ведь даже намекнула ему. На прощанье. Она держала его ладонь в руках, левую, с красным пятнышком ожога. Она осторожно, с легким нажимом провела по этому пятнышку, чувствуя, как вздрагивают пальцы. Больно.

«Если тебе больно, значит – ты еще жив», - сказала тихо.

Он так посмотрел на нее… Ничего не ответили. Но, кажется, понял.

Не захотел.

Но в тот день он подошел сам. Нашел Ингрид в тенистом уголке сада, в окружении придворных дам и в обществе королевы. Милые светские прогулки, все очень благопристойно.

Подошел, никого не стесняясь, шепнул ей на ухо: «Приходи вечером. Ты мне нужна». И все. Королеве только вежливо кивнул. Ушел.

Сигвалю плевать на чужие взгляды и чужое мнение.

Ингрид, пожалуй, тоже.

Все смотрели на нее.

И вот, вечером, она снова здесь.

И он сам открывает ей дверь.

- Заходи, - говорит тихо.

Камзола на нем нет, только тонкая сорочка. И сапог тоже нет, он босиком.

Он выглядит совершенно обычным, спокойным. И все же, что-то в этом настораживает… Его спокойствие. Что-то не так.

- Садись, - предлагает ей кресло.

Наливает вина, себе и ей… и там в кувшине уже остается на донышке. Подает ей бокал, но сам пока не пьет, только смотрит, как она берет, пробует. Хорошее вино… Чуть улыбается.

Огонь свечей поблескивает в его глазах.

Да он напился уже! Понимание приходит так неожиданно. Ингрид смотрит на него… Да нет, он не пьян, он молодой и сильный мужчина, и чтобы напиться ему нужно больше, чем вот тут в кувшине было. Сейчас где-то на грани, когда разум еще вполне ясный, но появляется такая расслабленность…

- Хочешь поговорить? – спрашивает она.

Он фыркает, качает головой.

- Я еще не настолько пьян, чтобы начать жаловаться на жизнь.

Ингрид заглядывает под стол.

- У тебя там еще бочка, - говорит она. – Можно наверстать. Или завтра с утра у тебя снова дела?

- С утра нет, - говорит он. – Ближе к вечеру. С важным я пока разобрался, остальное может подождать. Послезавтра я еду в Бейону. Но наверстывать и жаловаться все равно не планирую, как-то пока не готов.

Он поднимает, чуть покачивает в руке бокал, отпивает немного. Ставит на стол.

- А вот я бы напилась и пожаловалась… - неожиданно говорит Ингрид. Не собиралась ведь, но вырвалось.

- Да пожалуйста, - щедро говорит он. – У меня там еще бочка под столом, и мы никуда не торопимся. Хорошее вино, можно пить спокойно, я уже кувшин вылакал за вечер, так что никаких неожиданностей, - он морщится. – Хочешь, у меня печенье есть… с орехами, - пододвигает к ней мисочку. - Бери.

Что-то есть в этом такое…

- А какие могут быть неожиданности? – спрашивает она.

Сигваль устало пожимает плечами.

- Я знаю, что твой отец приехал, - говорит, словно пытаясь сменить тему, - и что собирается отправить тебя в Олейв. Я говорил с ним.

Но Игнрид так просто не сбить.

Она даже слышала какую-то историю…

- Подожди. А что может быть не так с вином?

- Да все нормально с ним, не бери в голову. Это мои личные заморочки, - видно, как ему с трудом удается подавить желание встать и уйти. - Ингрид, я тебя не для этого позвал.

Хорошо…

Не стоит давить.

- Тогда что ты хочешь? Поиграть со мной? Трахнуть меня? – она пытается улыбнуться непринужденно и соблазнительно.

- И то, и другое, пожалуй, - говорит он. – И ты права, иногда только боль помогает почувствовать, что ты еще не сдох. Что еще хоть немного человеческого осталось.

Он разворачивает левую ладонь, показывая ей.

Огонь.

- Ты хочешь боли? – осторожно спрашивает Ингрид.

- Я хочу почувствовать хоть что-то, - говорит он, и вдруг становится страшно. – Почувствовать, и не забывать, что людям может быть плохо. А то мне начинает казаться, что им так же плевать, как и мне. Одна сухая шкурка… Ожоги ведь долго напоминают о себе.

- Хочешь научиться смирению?

Он усмехается.

- Смирению? Нет. Это уж точно не про меня. И вообще, это была твоя идея. Я просто ухватился, потому, что больше хвататься не за что.

- Ты все-таки жалуешься на жизнь, - говорит Ингрид.

- Пожалуй, - он улыбается, только совсем не весело. – Выходит, докатился и до этого.

Он сидит перед ней, ждет ее решения.

И все равно, это не его игры.

Ухватиться хоть за что-то, потому, что больше хвататься не за что. Не потому, что хочет, а потому, что больше ничего нет.

Что же там происходит?

- А если я откажусь? – говорит она. – Что будет?

Просто пытаясь понять.

- Ничего не будет, - говорит он. – Ровным счетом ничего. Это ничего не изменит. Хочешь, мы просто поболтаем сейчас, выпьем и завалимся спать, хоть вместе, хоть по отдельности.

Почему с ним все не так?

Она ведь для этого и пришла. Чтобы играть с ним. Она начала это.

И он согласен.

Так что теперь?

- Нет, - говорит Ингрид. – Не хочу поболтать и выпить. Хочу увидеть, как далеко принц Сигваль может зайти.

Он кивает. Даже не сомневался.

Достает и кладет перед ней нож. Длинный, тонкий, с почерневший деревянной рукоятью, со старой окалиной у обуха.

- Тогда вот. У Хаука спер, он любит такие штуки.

Ингрид кажется, у нее руки начинают дрожать. То ли от ужаса, то ли от возбуждения.

Это куда сильнее, чем плетка.

- Поцелуй меня, - говорит она.

Сигваль встает, обходит столик и наклоняется к ней. Целует в губы – так страстно и горячо. Профессионально.

- Я разожгу огонь, - говорит совершенно буднично.

У камина, не смотря на лето, лежат дрова. Он велел принести… Не на свече же греть.

- Подожди…

Она вскакивает, подбегает, обнимает его сзади.

Просто обнимает.

«Тебе же совсем не это нужно! – хочется крикнуть. - Ну, почему…»

Обнимает, прижимается к нему.

Выходит неуклюже.

Его сердце часто бьется.

- Не стоит, - говорит он. – Так не выйдет.

Ингрид плачет.

- Хватит с меня! – всхлипывает, и слезы текут по ее щекам.

Он сидит у стены, привалившись спиной, закрыв глаза.

Весь мокрый.

Это она окатила его водой.

Он потерял сознание, и она не знала, что делать. Нашла кувшин с водой и окатила его.

- Хватит! Я больше не могу с тобой! Ты ненормальный! Так нельзя…

Она даже не уверена, что он понимает ее. Наверно, слышит, но… Ему плохо. Частое поверхностное сбивчивое дыхание…

Так нельзя.

- Придурок! Почему ты не остановил меня?!

Он облизывает сухие губы, фыркает с усмешкой.

Слышит. И понимает.

Но как в первый раз: «не дернусь и не попытаюсь остановить, пока ты сама не захочешь. Даже если ты решишь забить меня до смерти». Словно испытание – как далеко он сможет зайти. Далеко. Слишком. Через край.

Нет, это она виновата, на самом деле. Она перестаралась, увлеклась. Она понимала умом, но не видела, что ему больно.

Нет, понимала, конечно. Раз за разом прикладывая к коже раскаленный нож. Иногда он едва заметно вздрагивал. Иногда, чуть вздрагивали крылья носа. Но ни единого стона, почти спокойное лицо, ничего…

Птица… Она рисовала птицу на нем. Это вышло случайно… просто один, два, три раза приложив, она поняла, что похоже на крылья и решила… Он не пытался ее останавливать. А она… о чем она думала? О чем-то своем… о своем муже… нет, не стоит оправдываться. О том, что она может делать, что хочет. Глядя на него – кажется, что все можно.

Нет, Ингрид старалась касаться совсем легко, эти ожоги сойдут без следа. Большая их часть. Иногда, все же, дрогнув, рука оставляла яркие отметины. И чем дальше, наверно, тем ярче.

Она пыталась спросить, понять – «Тебе что, не больно? Не страшно?» Не верила. Нет… Она даже… думала, что это такая шутка… Дурацкая шутка. «А если я решу выжечь тебе глаза?» «Попробуй». Чертов придурок. Конечно, он понимал, что она не сделает этого. И все же, Ингрид поднесла нож совсем близко, так, что затрещали волоски на брови. Он не попытался остановить ее даже тогда. Он просто до хруста сжал в кулак пальцы.

Она психанула.

Сунула нож в огонь, и потом уже приложила по-настоящему. Не в лицо, конечно, на груди.

И еще раз… пока он не потерял сознание.

Ничего…

После всего этого трясутся руки.

- К черту! Отец уже приехал со мной. Он отправит меня в монастырь, и я больше тебя никогда не увижу! Никогда не думала, что буду так радоваться этому!

- Не отправит, - хрипло говорит Сигваль.

- Отправит! Он за этим и приехал.

Она уже хочет сбежать.

- Нет, я говорил с ним. Сказал, что ты мне нужна и он не может тебя забрать.

Ухмыляется, гад. Так и не открывая глаз.

- Нет! Да пошел ты! – сейчас Ингрид все равно, и она не боится. – Я больше не приду к тебе! Не могу! Ты можешь трахать меня. Но никаких больше игр! Понял! Никаких!

- Договорились. Никаких игр. Я все равно скоро женюсь.

Ингрид сама не понимает, всхлипывает она или смеется.

- Мне искренне жаль твою жену.

- Мне тоже. Ей придется нелегко. Ингрид… - он все-таки открывает глаза, поворачивается к ней. – Тобой очень интересуется один человек. Патрик Арнхильд, Олфский барон. Может быть, ты видела его, такой высокий, рыжий, немного старше меня, больше всего любит петь и пить, хотя ни того ни другого не умеет. Но в целом, хороший парень.

- Я не понимаю…

- Он женат, но дома в Олфе почти не бывает, и не слишком стремится. Его жена – редкостное чопорное бревно, а Патрик любит женщин, которые царапаются и кусаются в постели, словно кошки. Потом он бегает и радостно показывает всем царапины на плечах. Нравится человеку. Заводит. Ничего серьезного, ему хочется именно игр, не переходящих никакие грани, - Сигваль снова облизывает губы, видно, что в глазах у него слегка плывет. – И вот я намекнул ему, что знаю девушку в его вкусе. Про плетку твою рассказал. Но не называя имени… если тебе вдруг это будет не интересно. Но у него аж слюни потекли. И он жаждет встречи. Он никогда не женится на тебе, хочу, чтобы ты понимала это. Но может вполне достойно содержать как любовницу. И он не обидит, даже если вы не сойдетесь с ним.

- Ты это серьезно сейчас?

Невозможно поверить. Это дико. И именно сейчас…

Почему?

- Возможно, это лучше, чем монастырь.

- Почему ты делаешь это?

- У нас с тобой все равно ничего бы не вышло, Ингрид. Не сходится… А Патрика я знаю давно. Почему бы не намекнуть.

Ингрид уткнулась носом ему плечо. Правое, подальше от ожогов.

- Ты ненормальный, Сигваль. Ненормальный. Я боюсь тебя.

- Ты не хочешь?

- И ты так просто отдашь меня?

Он почти улыбается.

- Ты не моя собственность, - говорит так убедительно. – Ты пришла сама, когда захотела. И это твои игры. И тебе нужен совсем не я.

Не он. Не так.

Всего этого она не выдержит долго.

Даже еще одного раза она не выдержит.

Но и он…

Тюленьи ласки. Это ведь было по-настоящему тем утром, от души, а не попытка бегства от каких-то своих проблем.

- Тебе тоже нужна не я, - говорит Ингрид. - тебе нужна женщина, которая будет нежно и искренне обнимать тебя по утрам. И даже не спорь со мной, принц Сигваль. Тебе нежности не хватает и тепла, а не вот этого вот. Тебе нужна женщина, которая будет любить тебя. Даже не столько желать, сколько любить. Чтобы ты мог опереться на это чувство, понимая, что кому-то очень нужен. Как ты нужен сестрам, я видела… Только не маленьким девочкам, а взрослой женщине, которая все понимает про тебя, принимает как есть.

Он зажмуривается, сглатывает.

- Такого не бывает, - говорит тихо. – Не со мной.

- Это не просто, я понимаю, - говорит Ингрид. – Ты очень хочешь казаться плохим, страшным, огромным, жестоким и неумолимым. Чтобы доказать им всем, что ты имеешь право делать то, что делаешь. А заодно и себе доказать. Хочешь казаться чудовищем. Еще немного, и ты действительно им станешь.

- Уже стал, - говорит он без всякого выражения. – Я собираюсь убить человека, который всю жизнь был мне другом. Я собираюсь взять в жены женщину, которую буду презирать и без сожалений перережу ей горло, когда ее отец нарушит договор. И буду, пожалуй, даже молиться, чтобы он побыстрее нарушил. К черту… Я желаю смерти собственному отцу, и даже не просто желаю, а строю планы… И мой отец не упустит ни единого шанса убить меня, у него есть еще два, более покладистых сына. Да дохрена всего. Какая, нахуй, нежность, Ингрид?

- Тем более, - она вздыхает, уткнувшись носом ему плечо, осторожно гладит его ладошкой. – Тем более нужна. Чтобы остаться человеком.