Жертвенная невеста Безликого

Моя жизнь медленно угасала. Не оттого, что я болела неизлечимой болезнью. Хотя… кто сказал, что это не болезнь?

Я мотнула головой, отбросив тяжелые мысли, и вошла в операционную. Тут витал привычный запах — металл, кровь, антисептик. Пищали аппараты. На полу, в тазике для отходов, громоздилась гора окровавленных салфеток. Уставший хирург перебрасывался шутками молоденьким ординатором. Операционная сестра зевала, анестезиолог залипал в телефон.

Стол заливал ярким светом ламп. На нем лежала девочка лет девяти — жертва ДТП. Я видела ее историю болезни. Хорошенькая, светловолосая малышка. Ее отец умер на месте до прибытия скорой. А мать уснула на скамейке в коридоре приемного отделения — так и не смогли выгнать.

Хирург уже снимал перчатки, бросив взгляд на ординатора:

— Все. Зашивай. Справишься?

— Конечно, Борис Игоревич! — парень поспешно занял его место.

— Вероника Сергеевна, — усмехнулся хирург, встретившись со мной взглядом.

— Пришли проведать новую пациентку? Шли бы домой, на вас лица нет.

Я сдержанно улыбнулась. Он подошел ближе, наклонился и прошептал:

— Или хотите, подброшу до отеля. Ваш муж слишком вас опекает. Думаю, вам надо пуститься во все тяжкие — тогда и жить станет легче. Вам же и тридцати нет, вся жизнь впереди.

Я привычно отмахнулась, сказав, что не изменяю мужу. А сама подумала: если бы это и правда помогло, пустилась бы во все тяжкие даже с таким ловеласом, как Борис Игоревич.

Но я знала — мне ничего не поможет.

Хирург ушел. Ординатор потянулся к инструментам. Я скользнула взглядом по мониторам: давление, пульс, сатурация. Все в норме.

И тут у меня в груди, чуть левее солнечного сплетения, вспыхнула знакомая, острая боль. Холодная. Призрачная. Она не принадлежала мне.

Я замерла. «Не сейчас! Пожалуйста!» — отчаянно взмолилась я про себя.

После аварии три года назад, когда я одна выжила в покореженной машине, мир раскололся. С одной стороны — стерильная ясность медицины. С другой — немой, искаженный стон боли, доносившийся откуда-то издалека. Он был за гранью этого мира и пределами рационального понимания. А в последнее время звучал все чаще.

Я не знала, кто или что это, и не могла от этого избавиться. Муж таскал меня к психиатру, я не слезала с антидепрессантов. Все было напрасно. Врач с мужем наперебой твердили, что это начинающаяся шизофрения и мне пора в стационар. Но я знала — это бессмысленно, да и с таким диагнозом я не смогу работать. А работа — единственное, что хоть немного держало меня на плаву.

Но вместе с этими чужими ощущениями появилась и странная способность — некое предчувствие, когда кому-то рядом требовалась помощь. И оно вспыхнуло прямо сейчас.

— Не трогайте рану! — вырвалось у меня.

Тревога за девочку резко вернула сознание в реальность. Ладони покрылись холодным потом. Я обернулась, но хирурга уже не было.

Ординатор удивленно покосился на меня.

— Вероника Сергеевна, вы чего?

— Ей становится хуже. У нее внутреннее кровотечение. — Я подошла ближе, на ходу растирая между ладонями антисептик.

— На КТ только разрыв селезенки, — буркнул он, но в голосе уже звучала неуверенность. — Мы все сделали.

В этот момент монитор зачастил тревожным писком. Давление поползло вниз. Пульс участился.

— Черт! — подскочил анестезиолог у аппарата ИВЛ. — Что происходит?

Паника разлилась по операционной. Все засуетились. Санитарка бросилась за хирургом. Но времени не было. Я смотрела на девочку, и меня тянуло положить руку ей на живот.

Я отчетливо понимала: если проигнорирую зов, она умрет у нас на глазах. И утянет за собой вторую жизнь — той женщины в коридоре, которая уже потеряла мужа.

Больше я не думала. Оттолкнула плечом замершего в ступоре ординатора и приложила ладонь рядом с раной. Да, без перчаток, да недостаточно обработанную. Но сейчас это было неважно.

В сознание ворвалась информация — не слова, а образы, ощущения, четкое знание, но на интуитивном уровне.

— Источник чуть выше и правее! — воскликнула я, глядя на ординатора. — Печень.

— Я… не имею права, — пробормотал он, отступая, потом крикнул: — Борис Игоревич!

— Его уже нет в оперблоке! — вбежала санитарка. — Я послала за ним!

— Слушайте меня. — Я натягивала стерильные перчатки, сорвав их со стола. — Расширяем доступ.

— Вероника Сергеевна, вы не имеете права! — крикнул анестезиолог.

— Мое первое образование — травматология, — буркнула я.

— Но не хирургия! — попытался возразить ординатор. — Да и должность у вас…

— Зато у тебя хирургия! — рявкнула я. — Погнали! Она умрет прямо сейчас, если не остановим кровь!

В глазах парня промелькнул ужас. Он глянул на анестезиолога, на монитор — и кивнул.

Следующие двадцать минут слились в одно действие: тампонада, гемостатик, тихие команды ординатору. А в голове, поверх сосредоточенности, проплывал тот самый далекий стон. Он звучал в унисон с биением сердца под моей рукой. Две боли — маленькая, детская, и огромная, древняя — совпали, создав жуткую гармонию.

Когда кровотечение остановилось, а давление начало медленно, нехотя подниматься, я отступила от стола. Руки дрожали. Я только что совершила профессиональное самоубийство.

В кабинете заведующего отделением реанимации, Артема Витальевича, я стояла, опустив голову, как провинившаяся школьница. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Борис Игоревич. Его лицо пылало от ярости.

— Самоуправство, — произнес заведующий, не глядя на меня и перелистывая бумаги. — Грубейшее нарушение субординации. Вы, доктор Сергеева, не имели права даже приближаться к операционному полю до завершения основной операции. Вы — реаниматолог.

— Девочка бы умерла, — сказала я. — У нас было семь минут, чтобы найти источник. Вы бы не успели.

— «Была бы» — это не диагноз! — рявкнул он. — Это ваши фантазии! Вы поставили под удар мою репутацию, репутацию клиники! Кто вам дал право?

— Жизнь, — бросила я. — Мы спасли ее. Вы не обязаны говорить, что это сделала я. Какая разница? Девочка выжила, мое предположение оказалось верным.

— Вероника Сергеевна, — смягчив тон, начал заведующий. — Мы вынуждены учитывать… смягчающие обстоятельства. Вот рекомендации вашего лечащего врача, доктора Любимова: «…Стойкое соматоформное болевое расстройство, развившееся на фоне посттравматического стресса. Пациентка склонна проецировать свои психосоматические ощущения на окружающих, что в состоянии острого напряжения может привести к утрате границ между профессиональностью и субъективным искаженным восприятием…»

Я стиснула кулаки. Так говорил врач, к которому три года назад меня устроил муж Максим. «Для твоего же спокойствия. Чтобы эти… видения не мешали тебе работать».

— Вы отстраняетесь от должности, — заключил заведующий. — До решения комиссии по врачебной этике и прохождения независимой психиатрической экспертизы. Ваши действия мы пока трактуем как временное нарушение адекватности под влиянием стресса.

Я промолчала. Что можно сказать стене?

Такси везло меня через утренний город. Мимо меня пролетали витрины, смеющиеся пары, спешащие по делам люди. Обычная жизнь казалась нереальной. Я чувствовала себя чужой на работе, в этом городе, даже дома.

Максим и правда опекал меня слишком сильно. Он берег меня от любых эмоциональных потрясений, я чувствовала себя дома фарфоровой куклой у коллекционера.

Он даже перестал «нагружать» меня близостью. Да, наша с ним семейная жизнь закончилась после аварии три года назад. Вначале я не могла физически выносить близкий контакт, потом отдалился он.

Максим говорил, что он подождет, когда мне станет лучше и это не проблема. Я не настаивала. Вначале потому что действительно нуждалась в покое, а потом просто привыкла, что мы просто как друзья.

Да и зов из другого мира перетягивал любые мои эмоции. Словно завял: теперь ты моя! И самое странное, я не была против. Я даже была благодарна. Эта чужая призрачная боль помогла мне справиться с собственным горем куда лучше суеты Максима, общению с психиатром и его антидепрессанты.

Максиму я даже предлагала развестись, чтобы освободить его. На что он отвечал категоричным отказом. Уж не знаю, зачем я ему, возможно, просто заигрался в спасителя, возможно правда сочувствовал мне. Но я старалась не расстраивать его лишний раз и слушать все его рекомендации, пить во время таблетки и побольше отдыхать.

Я говорила мужу, что поеду после смены на кладбище, но сил не осталось. Я вернулась раньше. Вошла тихо, боясь разбудить его после ночной смены. И замерла, увидев на пороге чужие женские туфли на небольшом каблучке.

***

Вероника, 28 лет. Два года работала реаниматологом, до этого закончила ординатуру по травматологии. В 25 лет потеряла родителей и тетю в аварии. С тех пор чувствует чью-то будто потусторонюю боль. А еще она получила дар, который помогает ей спасать людей или животных.