Жестокая сделка. Ребенок по контракту

– Девушка, вы адресом не ошиблись? – охранник фешенебельного бизнес-центра преграждает путь. – Вы к кому?

– Мне нужен Мирослав Новак.

Имя, открывающее любые двери.

Брат отца моего ребенка.

Редкостный подонок, вышвырнувший нас когда-то из своего золотого благополучного семейства. Которого мы, по его мнению, недостойны.

– Вам назначено?

– Да, – нагло лгу я.

Охрана меня пропускает.

Я почему-то была уверена, что он распространил мои фото среди охраны, велев не пускать ни под какими предлогами. Но пронесло. Что ж. Шанс будет только один.

Сверяюсь с запиской.

Мне нужен офис на тринадцатом этаже.

Несчастливое число… Сердце сжимается от страха предчувствия, что сейчас меня вышвырнут. Это мир дорогих машин, больших денег и шикарных женщин. Мать-одиночка с больным ребенком и потухшими от усталости глазами сюда не вписывается. На девяносто девять процентов уверена, что мне укажут на место, как сделали это в прошлый раз. Но один остается. Всего один процент от шанса, и я им воспользуюсь.

Ради Сони.

Иначе нам не выжить. Я не могу смотреть, как погибает мой ребенок, глядя на меня большими печальными глазами. Молча. Молча, потому что она не разговаривает.

Глядя под ноги, иду к лифтам.

Меня обтекает народ. Наверное, видят печать горя на моем лице и стараются держаться подальше. Чтобы не заразиться.

Коридор сплошь из зеркал. Оцениваю, как выгляжу на фоне остальных. В старом сером пальто, волосы убраны назад дешевой заколкой, несколько прядей выбились еще на улице. Лицо бледное, темные круги под глазами. До родов я выглядела, как эльф – тонкой, светлой и жизнерадостной. Это словно целую жизнь назад…

В лифт набивается человек семь. Почти все девушки. Я стою, опустив голову и мысленно репетирую речь.

– Представляешь, он вчера подарил браслет, а сегодня утром пригласил на Мальдивы после праздников! – щебечет шикарная блондинка в трубку. На ней облегающий деловой костюм без простора для воображения, туго на тянувшийся на бедрах. – Праздники он проводит со своей мымрой, зато по-о-о-том…

Счастливая любовница закатывает глаза.

Слежу, как она выходит на пятом, цокая высокими каблуками. Люди даже не представляют, насколько тонкая грань отделяет счастье от пропасти, и как хрупка человеческая судьба. Последние четыре года я часто об этом думаю.

К тринадцатому этажу остаюсь одна.

Мужчина, вышедший на одиннадцатом, странно на меня посмотрел. Выше люди ездят редко, и они точно не одеваются и не выглядят, как я.

Лифт бесшумно открывается. Выхожу и оглядываюсь, справа стойка ресепшен, и я направляюсь туда, стараясь, чтобы руки дрожали не так сильно.

Если они попросят паспорт, мне конец почти наверняка.

Секретарша бросает на меня вопросительный взгляд.

– Да?

Девушка красива, как супермодель и одета, как королева.

– Варвара Аносова, – говорю я. – Из городской архитектуры. У меня назначена встреча с Мирославом Новаком по поводу застройки, я привезла документы.

– Паспорт.

Выдержав паузу, сглатываю и решительно достаю паспорт. Мы с Варей не очень похожи. Она жгучая брюнетка, это ее должность и имя, документы она одолжила, чтобы я сумела пройти, даже зная, что впоследствии могут быть проблемы… Но мы очень рассчитывали, что паспорт не попросят.

Ладно, план Б. Скажу, что перекрасилась и буду настаивать, что паспорт мой. Даже если полицию вызовут. Я настроена очень решительно.

Кладу паспорт на ресепшен, девушка его забирает.

Лениво листает страницы, затем внимательно смотрит на меня и молчит.

Сердце начинает сильно и болезненно стучать.

– Я перекрасилась, – выдавливаю улыбку самую дружелюбную из всех возможных, но глаза меня выдают.

Я так измучена.

Мне надоело играть. Мне нужно решение наших с Соней проблем.

К счастью, ей плевать, она возвращает паспорт и выходит из-за стойки.

– Босс вас ждет. Прошу за мной, – покачивая бедрами она направляется к дверям в конце коридора. Двойные, отполированные, они сияют благородным блеском красного дерева.

Легонько стучит.

– Господин Новак, прибыла Аносова из городской администрации, – они перебрасываются парой фраз, и секретарша отступает в сторону. – Прошу.

Делаю шаг в кабинет, за спиной захлопывается тяжелая дверь.

Все мысли и репетиции улетучиваются, я смотрю на него.

Мирослав.

Брат отца моего ребенка. Богатый, шикарный, это мужчина с картинки. Дорогая обстановка кабинета, костюм от кутюр, шик и печать благополучия на лице – так выглядят только люди, которые никогда не нуждались в деньгах. Не знают, что это. Наследственные богачи, бизнесмены, магнаты. Их голова забита не тем, как выжить. О таких, как мы, они не думают вообще… Несправедливость бьет по лицу, как пощечина. Каждый раз, когда я его вижу, так себя чувствую. Словно меня валяют в грязи, бьют по лицу, а затем вышвыривают, как ненужную дворняжку.

Инкубатор. Сумку для ребенка. Сосуд.

Не человека.

Он бросает на меня скользящий взгляд. Слегка презрительный, когда он видит, какая на мне дешевая одежда.

– Вы Аносова? Проходите.

Полное безразличие… Он даже меня не узнал.

Даже не узнал.

Ему было плевать на меня все это время. Я глупо думала, что он хоть охрану предупредил, чтобы его покой не нарушали, а он даже не помнит, как я выгляжу.

Не реагирую.

Он бросает еще взгляд и долго смотрит. Взгляд цепляется за мое вытянувшееся лицо, глубокие печальные глаза и боль. Боли во мне больше всего.

– Вы… – бормочет он, и я боюсь, что он вызовет охрану. – Не может быть… Вы Эля Нежина? Вы назвались другим именем и прошли по чужому паспорту?

– Если бы я записалась к вам под своим именем, вы бы со мной не встретились.

Сглатываю комок.

Мирослав смотрит в расписание.

– Аносова из администрации – это кто?

– Моя подруга, – сжимаю губы. – Я украла ее паспорт, она здесь ни при чем.

– Чего вы от меня хотите? – бросает он. – Денег? Я все сказал в прошлый раз! Этот ребенок, ваша дочь, не имеет ко мне никакого отношения! Уходите!

– Пожалуйста, – молю я, засунув почти разрушенную гордость подальше. – Просто посмотрите на нее… Я прошу.

Судорожно достаю телефон из сумки. Все уже подготовлено и фото открыто, я знала, что будет несколько минут – всего несколько, прежде чем меня снова вышвырнут.

Подхожу к столу и показываю открытое фото. Пока Мирослав пялится на девочку, торопливо объясняю.

– Врачи говорят, у нее отсроченные последствия экстремальной недоношенности. Я в отчаянии! Если нам срочно не помогут, она останется еще и немой! Соня не говорит, совсем не говорит, хотя ей четыре, и…

– Прекратите! – он отталкивает телефон, и я замолкаю.

Лицо искажается отвращением. По моему лицу текут слезы, я ненавижу себя за этот тон, упрашивания, за то, что он унижает меня. Но нам правда нужны деньги и их придется выпросить любым способом.

– Послушайте, Эля… Сядьте, – вздыхает он.

Я сажусь в кресло. Ну, меня хотя бы не вышвырнули, и выслушают. Он берет телефон, чтобы вернуть мне, но снова смотрит на фото Сони и только затем отдает.

– Она больше похожа на вас, чем на моего брата.

– Это иллюзия, – бормочу я и прячу глаза, пока убираю телефон. – Собственные яйцеклетки суррогатным матерям не подсаживают, это запрещено. Так что Соня не моя дочь генетически… Но я ее родила, и я ее люблю.

Пожалуй, в этом была вся злая соль ситуации.

Сонька и вправду со временем стала похожа на меня – мимикой, жестами. Одинаково со мной улыбалась. Как приемные дети начинают со временем копировать своих родителей и становятся на них похожими, так и Соня со временем приобрела мои черты. Он таких деталей не знает. Жестоко, что намекает, будто бы ребенок больше мой, чем его брата. Жестоко и несправедливо.

– У нас была договоренность, госпожа Нежина. Перестаньте плакать. Прошу вас.

Мирослав подает платок. А я просто справиться с собой не могу, слезы льют сами: от усталости, отчаяния, и нелепого обращения «госпожа». Какая к чертям госпожа… Госпожа разве выпрашивает?

Беру бумажный платок и промокаю глаза. Тушь плывет, оставляя безобразные следы на щеках. Маска страдания.

– Вы подписали документы, что не имеете претензий. Я очень сочувствую вам, поверьте. По-человечески. Но никто не виноват, что так сложились обстоятельства. Это судьба. Камиль погиб, никто не виноват, что это случилось, когда вы были на шестом месяце…

Он переводит дух.

Весь разговор фикция, и я это понимаю. Он не выгнал меня сразу, потому что знал: в таком состоянии я на весь офис начну орать про Соню, ее отца и всю их семью, а Мирослав этого не хочет. Скорее всего он даст мне денег. Чтобы заткнуть рот.

Камиль погиб, да. Если бы он не погиб, я бы не унижалась сейчас здесь. Он бы позаботился о дочери сам. Обо мне…

– Вы не должны были приходить сюда, – терпеливо напоминает он. – Вам заплатили в свое время.

– Этот ребенок – ваша племянница, – шепчу я.

– Нет.

– Мирослав, послушайте… Она…

– Нет, Эля! – давит он тоном, как прижимает ногой к земле. – Этот ребенок не имеет отношения к Камилю! Мне известно, что брат должен был использовать донорский материал! Камиль был бесплоден.

– Нет, – бормочу я, хмурясь.

– Вы сами посмотрите на фото. Ребенок даже на него не похож. Я видел документы и точно знаю, что ребенок ему биологически не родной. И вы подписали все документы за что получили отступные. Все оформлено официально, Эля. Вам заплатили за молчание.

– Этих денег не хватило, – бормочу я, борясь с комом в горле. – Соня тяжело больна, и все деньги улетели на ее лечение. Теперь у меня новая проблема: мне сказали, если речь не запустить, она не начнет развиваться! У меня больше ничего нет, даже продавать нечего!

– Хорошо, успокойтесь. Я заплачу вам. Но… Поймите правильно, дорогая моя, – он говорит так, что за «дорогую» хочется задушить. – Вы не сможете доить меня до совершеннолетия девочки. Хотя я понимаю, что этот ребенок для вас – золотая жила.

– Как вы смеете… – выдыхаю я.

– Смею что? – он холодно смотрит, ожидая продолжения.

Давай, скажи, наедь на меня и вылетишь отсюда, как пробка. Ни копейки не получишь. Я такая же, как его домработница, водитель, садовник. Только я сурмама. По их иерархии это нечто среднее между няней и инкубатором. Никто. Для ухода за садом такие люди нанимают садовника, для готовки – повара, для родов тоже нанимается специальный человек. Только ребенок – не испорченное блюдо. Если что-то пошло не так, в мусор не выбросишь, как сгоревший пирог. А у нас пошло не так все.

– Простите, – бормочу я, засовывая гордость еще глубже и опускаю глаза. От этой гордости и так ничего не осталось. – Простите меня…

Он вздыхает, достает бумажник. Там всего несколько купюр и он вздыхает снова.

– Я сделаю перевод, – глухо говорит он. – Продиктуйте, куда.

У меня все готово. Подаю записку с номером моей карты. Несколько минут он что-то делает в своем ноутбуке, а затем я слышу звук смс – деньги пришли, и гора падает с плеч.

– Давайте еще раз, Эля. Вам заплатили за ребенка и за то, что в итоге получилось. У вас был выбор отказаться от ребенка, последствия вы знали. У вас нет права что-то от меня требовать.

– Знаю, просто…

– Я понимаю, что вы чувствуете. И предложил отказаться от девочки при рождении.

– А вы бы смогли? – спрашиваю я.

– Я нет, Эля, – прямо и жестко говорит он. – Но вы же в любом случае не планировали оставлять младенца себе. Вы были суррогатной матерью. Если бы Камиль не погиб, ребенка вы бы передали ему, верно?

Еще одна пощечина. Последовательно и спокойно Мирослав объясняет, что я сурмать и право на чувства не имею. И уж он бы от своего ребенка не отказался и на такое не пошел. А я должна мириться с любым исходом. Чувства ведь, они есть только у богатых, тех, кто право имеет, верно?

– Я не хочу вас больше видеть и слышать про вас и вашу девочку. Сделайте мне одолжение. Я достаточно заплатил в прошлый раз, надеюсь, вы удовлетворитесь и в этот. Всего хорошего.

– Она дочь Камиля, – возражаю я севшим от переживаний и слез голоса.

– Нет, Эля. Я видел документы. Она не его дочь. До свидания.

Иду к дверям, а внутри растет гнев.

– Вы не правы, – оборачиваюсь я в дверях. – Соня – дочь Камиля!

Просто смотрю на него: его холеное лицо, жесткие глаза, уверенную позу. И это первое мое проявление гордости за сегодняшний день, когда я не склонила голову, не согласилась иначе не получу денег. И дело не в том, что он их уже перевел.

Просто это правда. Отец Сони – его брат Камиль.

Но я подписала бумаги и должна уйти.

Мирослав ничего не отвечает. Дверь слишком тяжела и у меня дрожат руки. Она захлопывается сама, выталкивая меня из кабинета в приемную.

– Все в порядке? – с подозрением спрашивает секретарша.

Я прохожу мимо, горло перехватило от пережитого унижения и усталости. Даже от отвращения к Мирославу, себе, этой секретарше, которой, несомненно, влетит за то, что плохо проверила документы, и прячусь в лифте. Забившись в угол, открываю смску.

Сто тысяч.

Мой улов.

Он дал мне сто тысяч. Их хватит максимум на полгода кое-какой реабилитации, но не больше. Вот так он нас оценил. Прячу телефон в карман и устало вздыхаю. Что ж, он мог вообще ничего не дать. Могу собой гордиться.

Давлюсь слезами, прячу телефон в сумку и прижимаю к щекам салфетку.

Какого черта он уверяет меня, что Камиль не отец?

Я прекрасно помню, что говорил врач: жена Камиля, тридцатилетняя красавица Алина, сама не может ни родить, ни выносить. Поэтому им понадобилась я. Биологический отец – Камиль, он хотел родного потомка, поэтому согласился на суррогатную мать и заплатил кучу денег…

– С вами все в порядке? – с подозрением спрашивает мужчина, зашедший на шестом этаже.

Киваю.

Клерк в шикарном костюме сразу же отворачивается. Ему плевать на меня. Охранник в холле провожает взглядом, но я беспрепятственно выхожу на улицу.

Сто тысяч – это хорошо.

Жаль, что в такую сумму Мирослав оценил мои слезы и боль. Но это лучше, чем я рассчитывала, когда шла сюда.

Домой добираюсь на метро за час с небольшим. Долго, очень долго. Моя девочка меня ждет… Хотя, наверное, у нее тихий час, понимаю я, когда смотрю на часы.

Я скоро буду дома.

На пороге появляюсь ужасно уставшая. Открываю дверь, моя подруга выглядывает из комнаты, заслышав шум.

– Как все прошло?

Вздыхаю. Она все видит по моему лицу: сколько пришлось пережить. Все уговоры, унижения и страхи.

– Дал денег… Сто тысяч. Просто хотел, чтобы отстала.

Я чувствую себя ужасно уставшей. Именно дома на меня наваливается тяжесть, словно я разгружала вагоны.

– Спасибо, что посидела с Сонькой… Неприятностей не доставила?

– Нет, все отлично, – Варя качает головой, кудри черные, как смоль, блестят на свету. – Покушала, поиграла. Сейчас спит. Ты тоже отдохни, выглядишь уставшей, просто серая какая-то.

Я возвращаю паспорт.

– Смотрели, но пропустили. Он, конечно, понял, кто я. Чтобы проблем не было, я сказала, что украла твой паспорт.

– Не стоило, Эль. Я бы справилась.

Вздыхаю.

– Хочешь чай? – помимо того, что посидела с Сонькой, подруга помыла посуду, заварила свежий чай и приготовила ужин. Я ничего не успела. Почти ничего с тех пор, как родилась Сонька.

Сажусь к столу, на миг закрываю лицо руками.

Я устала.

Устала бороться. Биться одна против проблем со здоровьем своей дочери и везде видеть лишь осуждение. Помогите мне… Но кричать можно долго. Жаль, что никто не услышит.

А если услышит, не придет.

Спасибо, что у меня есть такая подруга.

– Все образуется, – она хлопает по плечу, наливает чай, а пока я сижу, глядя в одну точку и пытаюсь перевести дух. – Мне пора, извини… И так задержалась.

– Конечно. Спасибо тебе, Варя.

Сил встать нет, но она снова хлопает по плечу.

– Не провожай.

В прихожей подруга обувается, тихонько целует меня в щеку и уходит, захлопнув дверь. Оставляя меня в пустой тишине квартиры.

Я настойчиво борясь с желанием плакать, а в голову лезут воспоминания, как я прихожу в клинику сдать яйцеклетку…

Да, в первый раз я появилась там за этим.

Мне было девятнадцать. Я была красивой блондинкой, с хорошей генетикой, здоровой. Прошла обследования и стала ждать реципиента, женщину, которая нуждается в донорском материале, чтобы стать мамой. Мне казалось это благородным. Деньги хотела потратить на учебу.

Через три месяца меня вызвали. Ооциты я сдавила дважды: оба удачно, но подробностей я не знала. Даже была не в курсе, кому они понадобились, получились ли из них эмбрионы и сделали ли счастливыми каких-то женщин… Где-то через год мне позвонил главный врач клиники и спросил, не желаю ли я поучаствовать в программе суррогатных матерей. На тот момент я отказалась. Одно дело – сдать материал, чтобы помочь кому-то, и совершенно другое – самой выносить ребенка. У меня не было своих детей. И когда я погуглила требования к суррогатным матерям и прочие особенности, очень удивилась: ими становились женщины, которые уже были мамами.

Но главный врач перезвонил через неделю, увеличил гонорар, и сказал, что у них нет на данный момент подходящих женщин, а одна пара очень хочет стать родителями…

Это необязательные требования, объяснил он. У них серьезная клиника.

Мне проведут лучшие обследования.

И предложили пожизненное бесплатное обслуживание в их клинике. Это решило вопрос, потому что произвело на меня огромное впечатление.

– Приходите на встречу с господином Новаком, – продолжил он. – Просто встретимся и обсудим детали.

– Ну… хорошо. Они будут вместе?

– Он придет один. Его супруга бесплодна и отцом будет он. Вам подсадят чужую яйцеклетку, оплодотворенную его материалом.

Я еще сомневаюсь, но понимаю, что пойду.

И пропаду.

Я люблю дочь. Но иногда думаю: а что было бы, если бы в тот день я бы никуда не пошла? Моя жизнь выглядела бы совершенно иначе.

Почему Мирослав уверял, что ребенок не от Камиля? Усыплял совесть, чтобы легче было выкинуть нас из жизни? Скорее всего, так и есть. Он сегодня поедет вечером домой, поужинав в ресторане. И его счет – может быть за двоих со спутницей – будет больше, чем мы в месяц тратим на питание с Соней.

Пусть они будут прокляты.

Кто бы еще пять лет назад сказал, что я – добрая, веселая девушка, буду кого-то проклинать от сердца… Не поверила бы. Но дети в вашей жизни меняют слишком многое. Меняют вас.

Прекрасно помню то утро, когда я встретилась с Камилем.

В клинику я прибыла на заказанном для меня такси. Когда я вошла, Камиль был один. Первое, что я увидела: его затылок и мощную спину. Он стоял у окна спиной к двери и смотрел на горизонт.

– Здравствуйте…

Камиль оборачивается, но черты получается рассмотреть не сразу – солнце мешает. Это высокий, широкоплечий мужчина в темно-сером костюме. Галстук туго завязан на классический узел.

– Госпожа Нежина? – он делает шаг навстречу, я вижу его суровое, но красивое лицо.

Ему сорок один. Правильные черты, выступающий подбородок и красивые темно-серые глаза… Не буду лгать, его голос и взгляд стали аргументами в моем согласии. Он был настолько твердым по характеру и привлекательным, что уйти без согласия я не сумела.

Слышу шорох в комнате: Соня проснулась.

Моя девочка сидит на кровати и возится с куклами. С ними она просыпается и засыпает, это ее единственная отрада. Когда-то она была очень слаба. Не говорила, не ходила, все что она могла – в молчании возится с куколками на кровати. Она уже может ходить, но привычка осталась.

– Привет… – сажусь на кровать рядом.

Большие печальные глаза обращаются ко мне, затем она возвращается к куклам.

– Как спалось? Тебе снились только хорошие сны?

Ноль реакции.

Я уже привыкла. Она не отвечает на вопросы и может говорить лишь несколько слов и то неразборчиво. Это результат глубокой недоношенности. Мы уже со многими проблемами справились. Это – одна из них, и я настроена решительно.

– У тебя хвостики растрепались, – беру розовую расческу и начинаю причесывать Соню. Она не вырывается, раньше ее расчесать можно было только с боем, но бесконечное лечение и медицинские манипуляции приучили ее многое сносить спокойно. – Завтра можно будет купить новые резиночки. Голубые, розовые, красные – какие хочешь, ты решила?

Я привычно и много болтаю. Так мне рекомендовали врачи.

– Я вот думаю… Синие взять, тебе нравится синий?

Ноль реакции, она продолжает играть с куклой, словно больше ничего не существует.

– А что ты покушать хочешь? Тетя Варя такой замечательный обед приготовила…

Веселую болтовню я веду с тяжелым сердцем. Мне очень-очень тяжело и больно сталкиваться и бороться с этим каждый день. Когда тебе никто не поможет, это сорт пытки, знаете ли.

– А как насчет вкусной запеканки?

Она кивает.

А мне нужно чтобы сказала. Что угодно: «да», «запеканка» или хотя бы попыталась… Но Соня отстраненно смотрит на меня, а затем начинает реветь.

– Чего ты плачешь? – вздыхаю я, присаживаясь напротив, чтобы наши глаза были вровень. – Тебе больно?

Она мотает головой и ревет еще пуще.

Я понимаю, что с ней: Соне трудно, невыносимо трудно говорить. А мне так же невыносимо и трудно жить с этим.

– Дядя дал деньги, – сообщаю я, хотя в четыре года она вряд ли поймет мою эпопею с Мирославом. Да и не видела она никогда этого дядю, как и отца. – Мы со всем справимся… И ты еще будешь говорить лучше всех на свете, петь, танцевать и все, что захочешь…

Соня успокаивается от моего тона.

Ставлю запеканку на стол, и смотрю на дочь… Чересчур пристально после слов Мирослава. Похожа она на Камиля? Мне всегда казалось, что да. Соня – красивая девочка. У нее светло-русые волосы. Родилась она совсем беленькой, но со временем потемнела. Смотрю, как она неуклюже ест и сердце разрывается от боли.

В тысячный раз думаю: что было бы, если бы ее отец остался жив?..

Хорошо помню зимний день, в который мне сообщили, что Камиль погиб. Небо было затянуто мутной пеленой. Солнце казалось маленьким и тусклым. Сообщил мне об этом юрист четы Новак. Я не поверила, качала головой и спрашивала, что будет дальше. Главный врач тоже почему-то не пришел. Обо мне все забыли. Как забывают о чем-то ненужном, когда случаются более серьезные вещи.

– Мне жаль, Эля. Камиль Новак погиб в результате несчастного случая на озере Байкал, – юрист был вежлив, он смотрел в глаза, игнорируя выпирающий живот. – Его машина ушла под лед. О ребенке распоряжений не поступало. Думаю, вам придется обсудить это с вдовой.

– Когда похороны?

– Когда найдут тело, – юрист вежливо прощается, оставляя меня одну.

Я трогаю почти шестимесячный живот и голова плывет. Щеки влажные, с удивлением замечаю, что плачу. В голове пустота. У меня никого нет. Никого близкого, кто взял бы на себя сложности и утешил.

Камиль, это был должен сделать Камиль!

Но до меня слишком медленно доходит, что его больше нет. С трудом добираюсь до кровати, ложусь и успеваю позвонить Варе, прежде чем погружаюсь в черную безнадегу.

Варя прилетает через несколько часов. В руках деятельной подруги становится легче. Она не причитает, а успокаивает, уверяет, что все обойдется. Гуглит подробности и рассказывает, как идут поиски на Байкале… И раз тело еще не найдено – может он жив и найдется?

Но похороны проходят через две недели.

Поиски сворачивают и признают Камиля погибшим. Потому что из ледяной воды выбраться трудно. И если бы Камиль сделал это – его бы уже обнаружили. А значит, он пошел ко дну вслед за машиной.

Со мной впервые случается истерика. Я не помню себя от волнения и страха, беру такси и еду на кладбище.

За эти две недели мне никто не позвонил, не перечислил деньги, хотя должны были перевести ежемесячную плату, из клиники не было сообщений. Обо мне все забыли.

Я еду одна, без Вари.

Не стоило, а мне хотелось… Не знаю, убедиться, что все правда, а не сон. Увидеть его жену. Услышать хоть что-то!

Таксист смотрит с опаской: я беременна, в слезах и еду на кладбище. Меня высаживают перед воротами. За ними я вижу процессию. Камиля хоронят недалеко от центральной аллеи, и я иду туда. Погода плохая, земля раскопана, вокруг полно людей. На меня косятся, не понимая кто я. Семья не распространялась про суррогатную мать. Может быть, они, видя заплаканную беременную девушку думают, что я любовница…

От процессии отделяется высокий мужчина в черном пальто.

В первый момент я вздрагиваю, потому что он стоял рядом с вдовой и мне кажется, что это Камиль… Иллюзия рассеивается, когда он подходит.

– Я Мирослав, брат Камиля, – он останавливается в метре от меня, сунув голые руки в карманы пальто, воротник поднят. От выдоха клубится пар, и я только сейчас понимаю, как холодно. – Вы Эля Нежина? Вернитесь домой. Вам здесь нечего делать.

– Он умер?

– Да.

Ветер треплет волосы и бьет по мокрым щекам. Ощущение, что слезы замерзают прямо на коже. Я едва оделась, едва набросила пальто…

– Что мне делать? Я беременна от него!

– Перестаньте орать! – грубо отрезает Мирослав, показав зубы. – С вами поговорят позже!

На нас смотрят.

– Что мне делать с ребенком?! – кричу я ветру, и в этот момент во мне словно что-то рвется. Живот сдавливает боль. – А-а-а! – я наклоняюсь, и замираю. Смотрю в мерзлую землю, и могу только дышать, только думать о себе, жизни в моем чреве и Камиле…

– С вами все в порядке?

По ноге течет горячая влага – воды отошли. Нет, только не сейчас…

– У меня роды… – боль лишает меня возможности думать.

Мирослав вызывает скорую и уводит к своей машине. Нас все равно видели и будут судачить. Но он продолжает печься о чести семьи. Прячет от посторонних глаз, как постыдную тайну. Чтобы никто не увидел, как он уводит с кладбища ненужную суррогатную мать.

Дальше все развивается стремительно.

Меня забирает скорая. Я уже плохо соображаю, с трудом диктую фамилию, имя, срок, говорю, что документов нет при себе… Никто не едет со мной. Мирослав скупо сообщает скорой, что я неожиданно начала рожать.

Меня забирают.

Везут по тряской дороге – не в шикарную клинику, где я должна была родить. Все иначе. Моего покровителя больше нет, а без него мы никому не нужны. Нас ненавидят, а я поняла это слишком поздно. Когда он уже умер. Когда я стала полностью беззащитной перед стаей акул.

Роды я помню плохо.

Со мной не церемонятся. Я рожаю слишком рано и понимаю это. Все проходит стремительно. Вот только что все было в порядке и через несколько часов я в поту, корчусь от боли и спрашиваю, жива ли моя малышка…

Ее быстро забирают, и только так понимаю, что она жива. Слишком торопятся и суетятся врачи – в нашем случае это хороший знак… И я молюсь, лишь бы все обошлось. Чувства оглушают, это такая адская смесь эмоций, что я реву от боли и счастья одновременно. Плачу по Камилю, малышке и несложившийся судьбе… Уже понимаю в общих чертах, что меня ждет.

До сих пор считаю, что Мирослав поступил на кладбище, как подлец. Он ничего не должен мне… Но я вынашивала его племянницу. Хотя он утверждает, что нет…

Со вздохом встаю, нервно хожу по комнате, глядя, как Соня возится с игрушками.

Если собраться с духом и позвонить главному врачу… Может быть, он ответит, кто на самом деле отец? Потому что я хочу заткнуть Мирославу рот. Ведь врач знает точно. Не уверена, что он захочет говорить, но попытаться стоит…

В клинике я не появлялась с родов. Я ведь даже рожала не там, меня отвезли в ближайший госпиталь на скорой.

О прошлом остались настолько чудовищные воспоминания, что за годы я избегала всего, что напоминало о клинике, главвраче и Камиле.

Номер нахожу в интернете.

Какое-то время сижу, рассматривая белые стильные страницы клиники, погруженная в воспоминания. Они оживают в памяти так явно, что отчетливо встают перед глазами.

Они все еще ищут доноров яйцеклеток.

И суррогатных матерей.

Нахожу страницу главврача, чтобы позвонить напрямую, и застываю. Со страницы на меня смотрит женщина. Белый халат, располагающая улыбка, ухоженная внешность. Ей около сорока. Татьяна Смолянская, акушер-гинеколог.

Ничего не понимаю.

Это не главный врач!

Набираю номер ресепшен.

Включается автоответчик, мне объясняют, что и в каком порядке нажать, чтобы узнать цены или связаться с оператором. Выбираю последнее.

– Ольга Семенова, здравствуйте. К какому врачу хотите записаться?

– Что? – вздрагиваю я. Так погрузилась в мысли, что жизнерадостный голос девушки выбивает из колеи. – Я хотела поговорить с главврачем…

– Сейчас посмотрю, когда у Татьяны Георгиевны свободные даты. Вы впервые у нас?

– Нет, – выдыхаю я. – Нет. Я обращалась пять лет назад.

– Понятно. У нас произошла реорганизация, но карты пациентов доступны. Как вас зовут?

– Постойте, – отрезаю я, потому что не хочу записываться к незнакомой Смолянской. – Мне нужен мой доктор! Главный врач Борис Антонович Титов!

– Э-э-э, минутку, я уточню. У нас нет такого врача, – сообщает она через минуту. – Может быть, записать вас к Татьяне Георгиевне?

– Спасибо, нет…

Кладу трубку.

В груди появляется неприятное ощущение. Давит. Лезу в секретер, рядом с пухлой папкой истории болезни Сони лежит еще одна, не менее толстая. Документы о моей беременности.

Дрожащими руками сгружаю на стол, и начинаю перебирать. Каждый листок будит ужасные воспоминания, болезненные и тяжелые. Я бы давно их выбросила, если бы врачи Сони – каждый раз новые – не спрашивали, как протекала беременность.

Борис Анатольевич Титов.

Все верно, я не идиотка. Но такого врача в клинике нет… На всех документах его подпись. Лезу в интернет и натыкаюсь на статьи, множество статей…

«Камиль Новак и Борис Титов погибли, провалившись под лед на озере Байкал…»

По сердцу хлещут кнутом. Какое-то время сижу в шоке. Затем начинаю читать статью за статьей, пытаясь понять, что произошло четыре года назад. Впитываю информацию, как губка.

Ее не так много.

Камиль не просто знал врача, что логично. Они хорошо общались, были друзьями… Ничего странного в том, что Камиль обратился именно к нему нет. К кому еще обратиться с деликатной проблемой невынашивания у жены, когда друг заведует клиникой по репродукции. Только я не знала этого! Не знала, что они настолько близко знакомы!

И мне никто не говорил, что на Байкал они поехали вместе. Все, что знала я: Камиль и еще несколько человек поехали на зимнюю рыбалку на Байкал. Их машина провалилась под лед. Несколько тел нашли. Тело Камиля – нет. Его хоронили в пустом гробу после того, как какое-то время они числились без вести пропавшими… Выжить не было шансов. Просто Камиль – мощный, сильный мужчина, пытался спастись. После погружения в ледяную воду отстегнул ремень, выбил стекло и попытался выплыть, только не сумел достичь поверхности в ледяной воде… Остальные утонули вместе с машиной. У них было меньше минуты. Никто не выбрался.

Я понятия не имела, что главный врач – его друг – был там.

Его тело обнаружили в машине. Клинику у наследников выкупила партнерша по бизнесу Смолянская.

Они погибли вместе.

Вместе.

Больше не у кого спросить.

– М-м-м, – раздается рядом.

– Соня? – отрываюсь я от интернета.

Дочка стоит рядом, мрачно смотрит, держа за руку куклу.

– Что случилось, ты проголодалась?

Мотает головой.

– Хочешь пить?

Она протягивает куклу.

– Играть? – догадываюсь я.

Соня кивает, широко улыбается. При виде этой искренней улыбки я улыбаюсь тоже, но сердце плачет.

За что ей это?

Ладно мы, грешники. Но ей-то за что? Играю с Соней, разговариваю. Все попытки разговорить ее разбиваются о стойкое нежелание. Если надавить – будет истерика. Я это знаю, я много раз пыталась. Боль длинной в четыре года и конца ей нет…

– Завтра к доктору пойдем, – сообщаю я. – Начнутся занятия… Помнишь, мы ходили уже?

В подробностях рассказываю, какими они будут. Дочь не реагирует. Я уже потеряла надежду, кто когда-нибудь это случится. Я бьюсь об эту преграду давно, но она сильнее. Я перепробовала все: все, что советовали врачи или такие же мамы, но ничего не принесло успеха. Подвижки очень незначительны. Надежда на новый виток реабилитации, и у меня есть деньги заплатить. Снова борьба, снова надежда, снова слезы…

Все что я могу: продолжать. Идти дальше и уже ни на что не надеяться…

Мысли крутятся вокруг Титова.

На мои вопросы он не ответит. А кто еще может сказать точно, от кого моя дочь – только он и сам Камиль. Даже ДНК тест не проведешь… Тела нет в могиле.

По телефону сказали, карточки сохранились. Но это просто бумажки, там можно написать что угодно. Что бы Камиль захотел, то бы и написал его друг… И может быть, на некоторые нарушения он тоже пошел по его просьбе?

Мне не нравилось, куда сворачивают мысли после встречи с Мирославом. До этого у меня была хреновая жизнь. Такой она и осталась. Но тогда я вся была сосредоточена на Соне и наших проблемах. Целыми днями занималась с ней, пытаясь развить речь. Мне было плохо, я постоянно думала о деньгах и о том, как несправедлив мир…

Мирослав заразил меня вирусом.

Вернул к тому, что было четыре года назад, вырвал из привычного мира. И теперь я переживаю все заново, но, возможно, это и нужно. Нельзя всю жизнь прожить в коконе…

– Все будет хорошо, – говорю я, хотя уже не верю в это, и крепко обнимаю дочь, когда она ревет от усталости и моего давления. – Не плачь, милая…

Она успокаивается. Мы начинаем занятия – это ежедневная рутина, к которой я привыкла, как привыкают к каторге. Я смотрю в большие глаза, гадая, чьи они – Камиля или той неизвестной женщины, биомамы Сони? У тебя должна была быть идеальная жизнь, моя девочка. Ты должна была стать принцессой.

В глазах Сони вселенская печать и усталость.

– Хочешь спать? – шепчу я.

Та выразительно кивает.

Укладываю ее в кровать, укрываю и сижу рядом.

Почему я была так уверена, что Камиль – ее отец? Так сказал Титов, а затем Камиль вел себя так, что у меня не осталось сомнений. Не его жена, а именно он приходил, заботился, интересовался моим здоровьем. Чувствовалось, что ребенок нужен именно ему… А разве о ребенке от донора мужчина стал бы так заботиться?

Почему я, действительно, черт возьми, взяла, что Соня – дочь Камиля? Потому что в документах об этом не было ни слова, а я перерыла их все. Я всегда просто знала это. Была уверена, и не сомневалась, пока Мирослав не сказал обратного…

Они все вели себя так до сегодняшнего дня!

Даже Алина, когда приходила после родов, намекнула об этом косвенно. Если ты попытаешься получить наследство через дочь, ее заберут. Так она сказала. Или нет? У меня было спутанное сознание после родов. Я была очень плоха. Конкретных слов мне уже не вспомнить, но я прекрасно помню свои чувства и осадок, который остался после того, как Алина ушла.

У кого я еще могу узнать?

В клинике не скажут – врачебная тайна, если там вообще хоть что-то сохранилось. Камиля нет. Врач погиб с ним… Позвонить его жене?

Представляю, что она мне скажет.

Его жену Алину я видела всего трижды.

Один раз мельком, когда Камиль приехал на УЗИ. Была уверена, что Алина тоже будет смотреть, как барахтается его ребенок в моем животе.

Но не захотела.

Бесплодная женщина, которая пошла на это под давлением мужа. Теперь меня и Камиля связывало больше, чем ее с собственным мужем.

Я увидела ее мельком. В окне внедорожника.

Мы с Камилем вышли на крыльцо. Он должен был посадить меня в такси.

Держал за руку, так трогательно поддерживая, словно я его жена… Конечно, в моем животе был его ребенок. Вторая рука лежала на моей пояснице. Камиль очень предупредительно помогал спуститься по ступенькам, хотя на пятом месяце еще не трудно передвигаться.

Алина увидела нас.

Я не знала, какая у них машина, но поняла, что это она. По взгляду, выражению глаз. Это была красивая женщина со скульптурными чертами лица и пышными волосами шоколадного цвета. Около тридцати. Большие голубые глаза с отчаянием следили за нами.

Тогда мне пришли в голову две мысли: она пошла на это недобровольно, и он специально сделал это у нее на глазах – усаживал в машину, как драгоценность.

Две женщины, связанные друг с другом одним мужчиной, мы смотрели друг на друга, пока шепот Камиля не вывел из летаргии:

– Садись, Эля, – он пристегивает меня ремнем безопасности, укладывает его так, чтобы не давил на живот. – Все хорошо?

Киваю.

Серые пустые глаза следят за мной с расстояния в несколько сантиметров. Тогда я впервые ощутила себя мушкой в его паутине.

– Встретимся через неделю. Вези осторожно, – буркает он в адрес водителя и тут же рассчитывается за поездку. – Она беременна.

Меня везли, как хрустальную вазу. Всю дорогу я думала о той женщине, Алине. С какой болью, но смирением она смотрела на нас.

Второй раз мы встретились на его похоронах.

Алина не подошла, со мной разговаривал Мирослав. Он же вызвал скорую, когда от переживаний начались преждевременные роды. Алина стояла вдалеке, с черной шалью на волосах, в темных очках и черном брючном костюме. Помню ее царственный поворот головы, она смотрела на меня, мой выступающий живот, и не подходила.

В третий и последний раз мы встретились на четвертый день после моих родов. Я чувствовала себя опустошенной. Смотрела в потолок без сил и с тенью скорби на лице, с которым скоро срастусь. Малышка была в реанимации. Меня должны были выписать накануне, но узнав, что у меня нет родных и оценив мое психологическое состояние, решили оставить на сутки.

Алина вошла без приглашения и села на кровать. В полной тишине женщина смотрела, словно оценивала соперницу. Ты увела у меня мужа – носилось, между нами. Хотя это не так. Но я чувствовала ее ревность. На ней был персиковый костюм, словно траур прошел… Я думаю, она не любила мужа. Как не любят похитителей, тиранов, тех, кто управляет вашей жизнью. А он управлял, уверена.

Поправив одеяло – я заметила длинные красные ногти – она сказала:

– Камиль погиб. Ребенок мне не нужен.

Я издаю какой-то звук. Вопросительный полустон. Говорить не могу от шока. Все же правильно делали, что суррогатными матерями брали уже рожавших женщин. Для меня – молодой нерожавшей девчонки – все происходящее стало глубочайшим шоком. Как роды покорежили меня морально, не описать словами.

– Я отказываюсь от ребенка, – продолжает она. – Камиль заставил меня пойти на это. Теперь я свободна. И тебе, девочка, тоже повезло. Этот мерзавец и тиран больше к тебе не прикоснется.

– М-м-м… – выдавливаю я, слезы сами текут по щекам. – Между нами ничего не было.

Алина не слушает.

Наклоняется и каштановый локон выскальзывает из прически, качаясь надо мной.

– Тебе заплатят за работу. Мой деверь придет, чтобы подписать бумаги. Ты должна отказаться от всех претензий. Тогда тебе заплатят. Очень хорошо заплатят.

– Что с ней будет?..

– С кем? С девочкой? – мелодичный голос не дрогнул.

И я понимаю почему: девочка ей никто, она не просто ее не ждала, а заранее ненавидела. Потому что это Камиль решил, как все будет. Он все решал в их семье.

– Что с ней?..

– Девочка родилась недоношенной, сказали вряд ли выживет. Я напишу отказ.

Она написала, конечно же… Она этого ребенка даже на УЗИ не видела. Не чувствовала, как она шевелилась. То, что это ребенок мужа – ей безразлично, ведь он от другой женщины. И мужа ее больше нет.

Это до сих пор не укладывается в голове: известие о смерти, похороны. Нет его, всех наших договоренностей, остался только никому ненужный и всем неродной ребенок.

– Она дочь Камиля, – бормочу я. – И я не откажусь.

Алина наклоняется ниже. Запах цветочных духов щекочет нос.

– Что вам пришло в голову? Бороться за наследство для ребенка? Ну так знайте, если вы когда-нибудь попытаетесь сделать это, ребенка отберут в ту же минуту. Если она вообще выживет… Вы были только суррогатной матерью и больше никем. Попытаетесь доказать родство, вас будут ждать неприятные сюрпризы, Эля. Сейчас войдет адвокат. Подписывайте отказ от претензий, и делайте, что хотите.

Она уходит, не оглядываясь. Алина рада, что раздавила меня – за все унижения, которые претерпела от мужа. Теперь он мертв, и ей ничего не угрожает…

Я плачу, когда входит адвокат: мужчина в дорогом костюме, с профессиональным лицом юриста. Подписываю все, что просят. Я не хочу больше пересекаться с этими людьми. И мне нужны деньги, не буду скрывать. К вечеру я остаюсь одна. Почему-то именно визит Алины вдыхает в меня жизнь – я встаю, цепляясь за стену, выхожу в коридор.

Это не шикарная клиника. И мы больше никому не нужны. Сердце ноет от боли.

– Нежина! – вскрикивает медсестра. – Что случилось?

– Моя девочка… – бормочу я. – Где она?

Они знают, что я всего лишь суррогатная мать и знают остальную часть истории. Медсестра хмурится, но отводит в палату.

– Сейчас доктор подойдет, – приговаривает она. – Все расскажет. Девочка сейчас на аппаратах в реанимации… Ты сцедись, если хочешь, отнесу молоко.

Врач приходит через час. Она неприветливая, хмуро объясняет, что с ребенком: глубокая недоношенность, даже если выживет, грозит инвалидность и целый спектр проблем со здоровьем.

Затем меня отводят к ребенку.

В реанимации она лежит в кувезе. Крохотное существо немного больше ладони. Тонкие ручки раскинуты в сторону. Аппаратура вокруг кажется громоздкой.

Что с ней будет, с этой крохой? Кому она останется? Кто вырастит ее, поможет встать на ноги? Ее отец в могиле, а мать… У нее нет матери, кроме меня.

И понимаю, что не смогу… Не смогу оставить ее. Внезапно начинает гудеть в ушах, и я падаю в обморок.

Из больницы я возвращаюсь одна.

Девочка остается в реанимации на долгие месяцы, прежде чем мы воссоединимся. Когда я, все еще шокированная происходящим, еду оформлять ей документы, в голову внезапно приходит имя – Соня. Так звали мою бабушку, а она пережила столько – и выжила, что я даю его девочке в надежде, что она повторит ее судьбу. Пусть обретет надежного покровителя и ангела-хранителя.

Когда я впервые вношу ее на руках в мой дом, в моих слабых плечах нет сил. Я так слаба, что сажусь на кровать и сижу, глядя в окно, и ощущая себя такой одинокой и испуганной, что хочется съежится, как птенцу. Со своим птенцом на руках… Камиль погиб, и я не знаю, что дальше. Я беззащитна перед огромным страшным миром.

Деньги мне перечислили.

Огромную сумму по моим меркам, которая позволила вздохнуть спокойно и остаться в декрете на три года, чтобы заботиться о дочери и больше ни о чем не думать.

Позже врач скажет, что я совершила невозможное. Вытащила ребенка оттуда, откуда выхода нет. Моя девочка избежала самых тяжелых патологий: она видела, слышала, у нее не было внутренних пороков, и она научилась ходить… Пусть не сразу. И я пережила много тяжелых ночей, слез, боли и страданий. Спустя четыре года я полностью стала другой.

Деньги почти закончились.

И начался новый виток борьбы – на этот раз за речь, которая почти не развивалась. Тяжело больной ребенок – очень затратно. Я подрабатывала на удаленке бухгалтером, но этого критически не хватало. Учебу, о которой мечтала, пришлось бросить. Не знаю, одобрили бы мой поступок родители… Мне кажется, они бы меня поддержали.

Наверное, этот голос, который подтолкнул у кувезы забрать малышку, был голосом моей мамы…

Все сложилось постепенно. Я привыкла к новой жизни.

Но в сердце поселилось странное чувство. Темная печать. Невыносимая тяжесть. Ощущение, что Камиль меня обманул, внезапно скончавшись, и бросил наедине с проблемами, которые, как хищники, терзали со всех сторон, как обезумевшие львы. И были ночи, когда я плакала в подушку, обнимая дочь, и проклинала его…

Алину с тех пор я никогда не видела.

Но был период, когда я искала фотографии в интернете. Соцсети она не вела, зато снимков хватало в прессе. Смотрела на нее. Представляла, что рядом должна быть маленькая дочка, но судьба распорядилась по-своему.

Алина, похоже, бывшая фотомодель. Рост, красота и изюминка во внешности это подчеркивали. О том, что она бывшая говорило то, что Камиль не позволил бы продолжить карьеру. Он всегда доминировал. Рядом с ним Алина была зажата, смотрела вниз или в сторону, старалась занимать поменьше места. Рука Камиля властно лежала на ее талии или спине. Так было на всех снимках – абсолютно на всех. И глядя, как он держит ее за поясницу, усаживая в машину, ощущала озноб – точно так же он всегда усаживал в такси меня. Я была из его «гарема». Его девочкой. Просто с одной он спал, другая должна была родить детей. Счастливой Алина не выглядела ни на одном фото. Тогда я впервые ощутила холодок и вспомнила ее слова, что мне повезло и этот мерзавец больше не притронется ко мне… В тот момент я не слишком задумалась над этим. После родов было слишком плохо, я долго приходила в себя и спасала дочь. Может, она думала, что я спала с Камилем? Я с ним даже не целовалась! Я только вынашивала его дочь.

Этими мыслями я маюсь до ночи.

Бессонница – моя давняя спутница, а сегодня я думаю про Камиля. Жалею, что пошла к Мирославу. Этот визит пробудил воспоминания, в которых я не хочу копаться. Словно отодвинул задвижку и прошлое хлынуло в настоящее, как... черная вода Байкала.

Они были друзьями.

Спустя четыре года это кое-что расставляет по местам. Врач пошел на нарушения, выбрав суррогатную мать из нерожавших девушек. Почему меня выбрал Камиль? О чем они договаривались?

Тогда он меня, двадцатилетнюю дуру, успокоил, что это всего лишь формальность. Не обязательно иметь своих детей, чтобы выносить малыша для нуждающейся пары. Родив, я на своей шкуре ощутила, что это ложь. Я привязалась к Соне, как к собственной родной дочери. Я могла просто не отдать ребенка, даже если бы все сложилось хорошо. Камилю пришлось бы действовать через суд, чтобы отобрать ребенка и не факт, что он чего-то добился бы. Почему не выбрали более «надежный вариант»? Мог подождать полгода-год и выбрать подходящую женщину. Этому должна быть причина. Очень веская, чтобы Камиль настаивал, и заставил друга пойти на нарушения.

К сожалению, это говорит и еще кое о чем.

Документы – подделка, не мог же Титов идти на нарушения и документально их подтверждать, верно? А если бы я пошла в суд? Но что тогда мне выдали?

Встаю, снова лезу в секретер и ухожу на кухню, плотно прикрыв дверь в комнату. Раскладываю груды бумаг. На всех вроде бы штампы клиники… Похожи они на подделку? Скребу ногтем подпись Титова.

Неужели он не боялся ставить свои подписи, печати?

К сожалению, надо сказать, я поступила неразумно тогда. Мне было двадцать, со мной красиво и понятно разговаривали, я поверила Камилю и Титову. Подписывала документы, почти не читая. Слишком сложно было читать множество страниц, когда и так все понятно. И мне не в чем было обвинить обоих: пока не погиб Камиль, все шло прекрасно.

Интересно, а где второй экземпляр этой папки? В клинике или был у Титова?

Девушка по телефону сказала, что карты пациентов сохранились. Проверить можно двумя путями: как советовала Варя, подать в суд и запросить все официально, и прийти на прием. В этом случае они поднимут историю, и я возьму выписки и сравню с тем, что есть на руках.

Только слишком много воды утекло, это ничего не изменит...

Но утром перед поездкой по Сониным делам, я перезваниваю в клинику и записываюсь к Смолянской на среду.

Во вторник вечером приезжает Варя, привозит гостинцы Соньке, и нам по набору мини-пирожных.

– Совсем ты, подруга, сдаешь, – бормочет она, заваривая чай, пока я сижу с убитым лицом за столом. Я никогда не накрываю на стол, когда приходят гости. Это всегда делают они, потому что мне хочется отдохнуть, хоть минутку. – Ты спишь вообще? Уже зеленая.

Вздыхаю, выпрямляя спину. Но как ни пытаюсь, приобрести нормальное выражение лица не получается.

– Ты помнишь, я ходила беременная?

– Угу, – Варя внимательно смотрит на меня.

Я не люблю об этом говорить, она об этом знает. И резкий поворот в эту степь беспокоит подругу.

– Ты хорошо помнишь тот период? Что я говорила? Я ведь была беременна от Камиля?

– Так, подруга… А почему тебе пришло это в голову? – они смотрит, словно я помешалась. – От кого еще-то?

– Его брат говорит, что ребенок от донора, – отвожу я глаза.

Над столом повисает гробовое молчание. Варя в таком же шоке, что и я.

– Да он просто чешет, чтобы деньги не платить… – неуверенно говорит она. – Боится, что ты что-нибудь отсудишь. Сонька от Камиля. Ты говорила, я хорошо помню, что биомама – неизвестная женщина, которую выбрал Камиль, а отец он, и жена его не может иметь детей…

– Я тоже так считала. Только в документах ни слова об этом.

– Может, ты потеряла что-то?

– Не помню…

Варя расставляет чашки на столе, разливает чай. Достает из коробки пирожные и красиво расставляет на блюде. Молчит, обдумывая ситуацию.

– А если тест ДНК?

– Тело Камиля не нашли…

– Есть его брат! – улыбается Варя. – Если он так настаивает, что ребенок не от его брата, пусть докажет, что Сонька не имеет отношения к его семье!

Какое простое решение… Но я боюсь связываться с этой семьей.

– Я подписывала, что ни на что не претендую.

– Сам виноват.

– Не могу, Варя.

– Если Сонька – дитя Камиля, она имеет право на все, что после него осталось больше, чем его брат и женушка! Они боятся тебя, поэтому так себя вели, – Варя закусывает губу. – Извини, что прямо. Но они просто запугали тебя, когда ты ошарашенная и больная была после родов. На только что родившую одинокую женщину давить ума много не надо. А потом Сонькино здоровье… Я тебе давно говорила, подай на них в суд.

– Я боюсь…

– Пусть они тебя боятся. Вам нужны деньги.

– Они и так дадут, – вздыхаю я.

– Конечно, дадут! Чтобы ты больше не приходила и не отстаивала Сонькины права!

Опускаю голову и прячу лицо в ладони. Щеки пылают. Варя права, но и меня она не совсем понимает… я подписывала бумагу, мне за это заплатили. Я сама согласилась на все.

И мне страшно решится на открытое столкновение с ними, когда у меня никого и ничего, а я, по сути, не так уж и много имею прав на Соньку.

– Борись за своего ребенка, Эля, – вдруг говорит она, и это вызывает злость.

– Я борюсь! – рычу я, как раненая медведица. – А если я докажу через суд и у меня заберут ребенка? Я суррогатная мать и подписывала контракты! Алина может забрать Соньку, и затем спихнуть на няньку, не станет ей заниматься… Моя детка ей не нужна.

– Извини, – вздыхает Варя.

– Не думай, что я такая глупая, – почти плачу я. – Мне страшно! Страшно начинать это и в конце остаться ни с чем, без Соньки, которая с чужими людьми вообще замкнется, и навсегда останется инвалидом!

– Прости, Эль… – Варя поднимает руки в безоружном жесте. – Но с юристом ты бы все-таки проконсультировалась.

– Тут еще кое-что случилось, – вздыхаю я.

– Что еще стряслось? – она нервно поглядывает на меня.

– Главный врач умер. Как оказалось, вместе с Камилем, – безоружно смотрю на подругу. – Титов, я в интернете нашла… Ты же читала мне новости, помнишь, ты не видела этого?

– Господь с тобой, – бормочет она. – Кроме него там еще список имен был, четверо или пятеро с ним погибли… Я и не знала, как его зовут… Они были знакомы?

– Я думаю, что друзья.

– Может Камиль его просто пригласил? В благодарность за то, что врач решил деликатную проблему?

Вздыхаю.

В целом, это возможно. Я решила, что они дружили и потому врач пошел на нарушения. Но он мог это сделать и за хороший куш, ведь так?

– Может и так не знаю. Проблема в том, что как выяснилось то, что я знала четыре года, как правду, может оказаться ложью от начала до конца. И где концы этой истории, я не знаю. Хочу сходить завтра в клинику. Посидишь с Сонькой?

– Конечно… И на занятия ее отведу. Ты, главное, забери потом. Давай пока закроем тему, что ребенка пугать… – предлагает Варя, и громко зовет. – Сонь, иди чай пить с пирожными!

На пороге тут же объявляется Сонька с улыбкой до ушей. Она любит гостей, а Варю – так вообще обожает. Я пыталась научить ее говорить «тетя Варя», но пока безуспешно. «Те Ва» – максимум, что я получила, и то через раз.

– Все у вас будет хорошо, – заявляет Варя, словно прочитав мои мысли и пододвигает к Соньке ее любимые корзиночки с кремом. – У меня хорошее предчувствие, я прям чувствую, все у вас наладится, увидишь!

От ее обещаний становится только тяжелей на сердце.

Утром собираюсь, дожидаюсь Варю и смущенно улыбнувшись, убегаю. Если бы не подруга, не знаю, как бы выкрутилась одна. А так она отведет Соньку на занятия, я затем зайду, поговорю с дефектологом, и мы побежим дальше – по врачам и специалистам.

В клинику захожу за пять минут до приема. По сторонам стараюсь не смотреть, чтобы не будить тягостных воспоминаний.

Девушка на ресепшен мило улыбается мне, оформляя договор.

– Оплата после приема у доктора. Второй этаж, кабинет двадцать семь.

Хочется напомнить, что у меня бесплатное пожизненное обслуживание, но молчу, чтобы не попасть в глупую ситуацию. Это обещал человек, который давно здесь не работает. И вряд ли это закреплено официально.

Поднимаюсь на второй этаж, пока на меня накатывают волны страха.

В клинике сделали ремонт, но многое осталось прежним. Кофейный автомат в холле. Лестница. Лифты. Второй этаж тоже почти без изменений. Не ощущая ног от страха, сажусь на коричневый кожаный диванчик и жду, когда вызовут.

За белой дверью царит тишина.

Помню, как я ходила по этим коридорам… Кабинет УЗИ был в другом месте, и Титов принимал на третьем этаже…

– Госпожа Нежина, – медсестра приглашает меня в кабинет, и я захожу на негнущихся ногах. Сердце выпрыгивает из груди.

В небольшом кабинете есть аппарат УЗИ, Смолянская мило улыбается мне.

– Добрый день. Что вас беспокоит?

– Мою карту нашли? – бормочу я.

– Вы уже были у нас? – она пододвигает к себе ноутбук. – О, я вижу вы были у нас пять лет назад…

Она вдруг меняется в лице, и бросает внимательный взгляд.

– Наблюдались у Титова?

– Я была суррогатной матерью, – отвечаю я.

– Здесь написано, вы сдавали яйцеклетки?

– Да.

– А где вы были суррогатной матерью? – с ясным взглядом спрашивает она.

– Здесь же, у Титова.

– И наблюдались у нас? Обследования проходили, кровь, УЗИ?

– Да.

Сердца вдруг касается холодок. Я вижу: что-то идет не так.

– А вы в этом уверены? Не путаете нас с другой клиникой?

– Я могу рассказать, где что находится… Находилось до ремонта. Конечно, не путаю, я сюда ходила больше года, если с обследованиями…

– Ну, это ни о чем не говорит, – пожимает она плечами. – Вы ведь сдавали яйцеклетки, могли тогда все увидеть. Эля, не вижу, что вы были суррогатной мамой, об этом записей в карточке нет. А что вас беспокоит? Появились проблемы с яичниками?

Как ни в чем ни бывало врач смотрит на меня.

Это что, шутка?

Или она видит все в карте и боится, что со мной будут проблемы и отрицает вообще мое участие в программе? Или Титов убрал все свидетельства того, что я здесь была?

– Это какая-то ошибка, – бормочу я.

– Я вам дам выписки, – говорит врач. – Посмотрите сами… Скорее всего вы перепутали нас с другой клиникой. Времени много прошло. Давайте проведем осмотр…

На осмотр я соглашаюсь и мне делают УЗИ. Она убеждается, что я рожала, но, когда начинаю рассказывать о родах, на ее лице появляется тень.

– У вас были одни роды, и вы были суррогатной мамой? Может вы что-то не так поняли? – она тревожно крутит ручку в пальцах. – И вам делали ЭКО? Потому что нерожавших женщин в программу суррогатных матерей не берут.

– У меня есть документы.

– Ну и что же? – настораживается она.

Я уже ощущаю, куда свернет разговор. Она подозревает подвох.

Не верит.

Кто бы мог подумать, что я попаду в такую ситуацию!

– Если вы планируете подать на нас в суд, – продолжает она, выделяя тоном это слово. – Назначат экспертизу подлинности документов…

Все ясно.

Думает, я их подделала и мучу воду.

– Я не хочу подавать ни в какой суд. Мне это не нужно. Я просто хочу разобраться, как это произошло. Я действительно была у Титова, он брал у меня ооциты, а затем пригласил участвовать в программе. Я тоже спросила, можно ли, если я ни разу не рожала, и он сказал, что это фикция…

– Это не фикция, – перебивает она. – Никто нерожавшую девушку не возьмет в программу. Он не мог такое сказать. Я была его партнером в то время. Я про это ничего не слышала. Все суррогатные матери утверждаются только после обсуждения. Вы можете принести документы, я хочу посмотреть?

– Я могу принести копии.

– Приносите. Плюс один подлинник. Хочу сравнить печати. Поймите меня тоже правильно, очень странная ситуация. Приходите завтра после восьми, вас устроит?

– После восьми вечера? – она хочет, чтобы я пришла последней, и мы поговорили без свидетелей. – Я приду.

– На ресепшен девочки распечатают вам выписки.

Она бросает на меня извиняющий взгляд, когда я ухожу.

Не знаю, что она подумала: что я мошенница или просто дура, которая путает ЭКО с сурматеринством и не знает, куда обращалась. На ресепшен получаю выписки и выхожу из клиники, ощущая себя ошеломленной.

Сажусь на скамейку в сквере, запахнув пальто, и достаю бумаги.

Все правильно.

Я сдавала ооциты, об этом есть все данные с результатами анализов и УЗИ – весь комплект за подписью Титова. И больше ничего. Словно после того, как я стала донором во второй раз, я больше не возвращалась в клинику. Откуда тогда моя пачка документов?!

Кто-то убрал обо мне все сведения?

Или их никогда не было в клинике, и все мои бумаги были нужны, чтобы Титов и Камиль запудрили мне мозги? Прячу в сумочку документы и какое-то время сижу, глядя на небольшой пруд. Тощие утки выпрашивают лакомство, но сегодня слишком холодно для прогулок. В выходные будет им радость, когда придут мамочки с детьми. Нам с Сонькой тоже надо сходить…

Я не понимаю, где здесь правда, где ложь.

Во что я попала почти пять лет назад, когда решила родить для Камиля, и кто Соня, чья дочь? Камиля? А если нет… кто был донором?

Наверное, если бы странный факт был только один: смерть Камиля и главврача, исчезновение документов, странное поведение Мирослава, я бы на этом не зациклилась, как не циклилась раньше, погруженная в наши с дочкой беды.

Но все вместе это вызывает вопросы. Ответить на которые некому. И раз так… случайной ли была смерть на озере? Чем дольше смотрю на факты, тем заметнее, насколько это мутная история.

Мысли пугают. И времени нет, пора забирать Соньку с занятий.

Телефон звонит, когда я иду вдоль пруда, рассматривая умиротворяющую гладь воды.

– Алло?

Понятия не имею, кто это… Номер незнакомый, а значит ничего хорошего – спам или ошиблись. Но голос мужчины я узнаю.

– Эля, мы можем поговорить?

– О чем, Мирослав? – спокойно выдыхаю я.

То ли милый пейзаж действует умиротворяюще, то ли встреча уже отболела, но я не злюсь на него. Стоило бы, только к нему вообще нет чувств.

– О девочке, – продолжает он. – Я бы хотел извиниться за нашу прошлую встречу. Нам нужно поговорить. Давайте встретимся в ресторане? Как насчет сегодняшнего вечера?

– Я не потяну финансово ваш ресторан, – отвечаю без эмоций, просто констатирую факт.

Фуа-гра и лобстеры мне не по карману.

– Что вы… Я приглашаю. Закажу вам такси, если не возражаете.

Я прикидываю, что могу с ним и пересечься, почему нет.

– Только не поздно. Меня ребенок ждет. А о чем пойдет разговор? – история последних дней сделала меня подозрительной, но судя по вздоху Мирослава, он ничего секретного не планирует.

– О ситуации, в которую мы все попали. Девочка не виновата, что мой брат погиб. Я… я бы хотел все исправить, – твердо добавляет он.

– Хорошо, – я кладу трубку, но абсолютно не ощущаю ничего.

Ни триумфа, ни даже волнения. Мне все равно, то он предложит. От жизни хорошего я уже не жду и меня она так потрепала, что события я привыкла принимать, как есть.

Я схожу на встречу.

Послушаю, что скажет.

– Это свидание? – в сотый раз допытывает Варя.

– Я так поняла, что его заела совесть, – пожимаю плечами, примеряя перед зеркалом платье.

С одной стороны, не хочется показать, что я восприняла приглашение слишком лично, и разоделась. А с другой я в ресторане не была с двадцати лет! И то, если ту кафешку можно было назвать рестораном. Дело не в Мирославе, просто хочется выйти в люди, накраситься, надеть красивое платье. Вряд ли в ближайшие десять лет еще появится такая возможность.

– Черное надень, ты в нем красотка.

– Я же говорю – не свидание! – смеюсь я.

– А вдруг там ты встретишь ЕГО! Нужно быть во всеоружии! К тому же, там наверняка водятся обеспеченные мужчинки, так что смотри в оба!

– Эх… – вздыхаю я, мне смешно и грустно одновременно.

Смешно, потому что давно я не ощущала такой легкости. Она напоминает о беспечной молодости… Грустно, потому что понимаю, что это иллюзия. И эта легкость навсегда ушла из моей жизни с рождением Сони. И вряд ли обеспеченный мужчина на меня польстится. Кому нужны такие проблемы.

Все же я надеваю черное. В нем я хоть и выигрышно смотрюсь, вместе с этим немного строго и по-деловому. Вполне допустимо надеть.

– Без украшений, – отгораживаюсь я, увидев, что Варя с Соней уже вытягивают из шкатулки нитку маминых жемчужных бус.

– Мама должна быть красивой, – с заговорческим видом начинает шептать Варя и Соня энергично кивает в ответ.

– Спелись, плутовки! – всплескиваю я руками, и позволяю неуклюжим Сониным ручкам надеть на меня бусы. Она любит, когда я красивая…

Я смеюсь, а сердце ноет от отчаяния.

Потому что знаю цену этому веселью. Скоро я буду снова плакать от боли, отчаяния и одиночества – когда вернусь домой, и Соня уснет, а я останусь наедине со своими мыслями.

Когда приезжает такси, Варя брызгает на меня своими духами, а Сонька виснет на шее, крепко обняв ручками. Варя ловко снимает с меня дочку и уносит в комнату. Слышу, как она отвлекает ее игрой в куклы, и та с радостью включается.

У подъезда ждет такси премиум-класса.

На мне старое пальто, но более-менее приличное платье. Обидно, что нет ничего получше… Ну ладно, это Варя меня раззадорила, я-то знаю, что еду не на свидание.

Когда вхожу в ресторан, Мирослав ждет у дальнего столика и встает при моем приближении.

– Добрый вечер, Эля, – он забирает пальто, помогает сесть, и только потом садится напротив. – Прекрасно выглядите.

Я усмехаюсь.

Только что разглядел, ну-ну. Синяки от недосыпа я замазала тональником, подруга уложила мне волосы, так что вполне. Сам он в любом случае выглядит лучше: дорого одет, отдохнувший и денег куры не клюют.

– Что желаете?

Без интереса смотрю в меню.

– Посоветуете что-то?

Он пробегает глазами позиции, что-то предлагает, я без интереса рассматриваю картинки и лукаво улыбаюсь. Мы переглядываемся, и я ощущаю, что действительно как будто вернулась в годы беззаботности.

Просто пара в ресторане.

– Сырный суп, – наконец решаю я. – И закуску на ваш выбор.

– Десерт?

Киваю.

– Малиновый крем.

– Отличный выбор, – отвечает Мирослав. – Настоящая бомба судя по отзывам. Его создавали специально для женщин.

Он водит сюда женщин.

Как ненавязчиво, но четко меня заземлили, чтобы не витала в облаках. Отодвигаю меню и смотрю на него. По взгляду и лицу он догадывается, что я хочу перейти к делу.

– Давайте сначала поужинаем, – мягко предлагает он.

Я опускаю взгляд.

Здесь прекрасная атмосфера, музыка – это заведение высшего класса. Мне здесь нравится. Только в другом дело: я больше не умею этим наслаждаться. И крем с бомбовым вкусом, скорее всего, не покажется чем-то необычным.

– О чем вы хотели поговорить?

Мирослав улыбается, его не смутило, что я оказалась непослушной девочкой. Хотя что он ожидал от особы, которая ворвалась в офис по чужому паспорту, чтобы получить деньги.

– Я хочу знать, сколько вам нужно на самом деле.

– Нужно – чего? – не понимаю я.

– Денег, – пожимает плечами Мирослав.

У меня появляется горькое выражение на лице. Между бровей глубокие складки. Больная для меня тема.

– Сколько нужно для реабилитации девочки? Вы говорили, она останется инвалидом, если не поторопиться, я правильно понял?

Мне бы радоваться, только в сердце колит. Что-то тут не так.

– Почему вы хотите помочь?

– Мне стыдно за свое поведение, Эля. Я не должен был так разговаривать с вами. Простите меня, – Мирослав прижимает ладонь к груди. – Ребенок ни в чем не виноват и Камиль ждал его. Не важно, чья она дочь. Вечером я пришел домой, смотрел на фото брата, и… Подумал: что ты творишь, старик?

Мирослав говорит негромко, проникновенно. Только сомневаюсь, что искренне. Но это раскаяние разбивает меня на мелкие слабые кусочки. Я едва удерживаюсь от слез.

– Она дочка Камиля, – упрямо возражаю я, хотя, право, не время, когда он раскаялся и дает деньги. – Я абсолютно в этом уверена. Так говорил наш врач.

Мирослав молчит. Он и сам хмурится, не возражает, но и не соглашается. И я вижу, что у него была другая причина для встречи. Может он и даст деньги. Но еще почему-то пришел.

Деньги надо брать.

– Извините… Но почему вы считаете, что Камиль не был отцом? – спрашиваю я. – Я действительно пытаюсь понять.

– Сначала я бы уверен, что вы специально настаиваете на обратном, но теперь вижу… Что вы не знаете. Жена Камиля, Алина, сказала мне, что он также был бесплоден, но тщательно это скрывал. У них уже были попытки завести родного ребенка, им не удалось. В этот раз он согласился на донора.

Я долго молчу, пытаясь осмыслить сказанное.

Примерить к своим воспоминаниям, чтобы понять – ложь это или нет.

– Нет, – бормочу я, хотя что-то дрогнуло.

– Мой брат был очень волевым, сильным человеком. Бесплодие ранило его эго. Ваш доктор знал об этом, но тщательно оберегал эту тайну.

Конечно, у врача ведь уже не спросишь.

– Вы знаете это только со слов Алины?

Мирослав тяжело вздыхает.

– Это легко проверить, – продолжаю я, хотя ступаю на скользкую дорожку. – Тело Камиля не нашли, но вы братья. Тест ДНК покажет, правда это или нет.

По лицу Мирослава пробегает тень. Он напрягся.

– Зачем? – качает он головой. – Это ничего не изменит, Эля. Я в любом случае заплачу за лечение девочки, не сомневайтесь.

Нам приносят заказ. Есть уже не хочется: сырный суп не вызывает аппетита. Но это пауза для размышлений. Вкусно, ароматно, пахнет сыром и сухариками.

– У вас есть условия? – наконец спрашиваю я.

– Вы правильно поняли, – кивает Мирослав. – Да, условия есть.

Так и знала: это все не просто так. Богатые мерзавцы никогда не раскаиваются искренне, только на публику, если уличили. Крокодильи слезы. Может, он боится, что я вела аудиозапись, когда была в офисе. Или боится решительных действий с моей стороны, и адвокат посоветовал ему такой выход.

Но так даже лучше.

Я не верю в чудеса и сказки. Деловой подход лучше – меньше разочарований.

– Что я должна делать?

– Скорее, Эля, – вздыхает он, – чего вы делать не должны. Прошу вас не предавать нашу семейную историю огласке. Я скоро женюсь, и хочу избежать скандалов в прессе. Это вредит бизнесу и имиджу семьи. Девочка ни в чем не будет нуждаться, я обещаю. Я оплачу вашу реабилитацию.

Облизываю губы.

Почему-то это ранит меня. Не знаю, в чем дело, но ощущение словно мне хотят заткнуть рот – пусть деньгами, но заткнуть.

Имидж семьи.

Репутация им важнее, чем мы с Сонькой, и плевать, что с изнанки она черная от сажи. Главное, чтобы снаружи блестело.

– Если закрепим нашу договоренность нотариально, я согласна.

– Не доверяете мне? – улыбается он.

Нет, не доверяю богачам в шикарных костюмах. Скользким, хитрым и обходительным. Он не пригласил меня в офис, хотя его предложение – чисто деловое. Выбрал ресторан, в надежде, что я растаю.

Не знает, что таять больше нечему. Мой опыт научил меня только цинизму.

– Я никому не доверяю.

– Забудьте о ДНК тесте. О любых идеях обнародовать нашу историю. Я понимаю, что вы нуждаетесь в деньгах, и решу проблему. А вы решите мою, и будете молчать.

Интересно, а он знает?

Про подделку документов, врача, про все то, что я успела раскопать? Но деньги слишком красноречивы, а я уже опытная – просто киваю и улыбаюсь. Последним приносят десерт. Он прав: вкус бомбовый, только на языке отдает горечью. От Мирослава скулы сводит.

А у него сводит от моего предложения о тесте.

– А его жена знает о нашей встрече?

– Ее это не касается. Она не знает. О бесплодии мне сказала не только Алина. Сам Камиль. Я не хочу полоскать имя брата в прессе спустя четыре года после гибели. Войдите в мое положение.

– Я тоже не хочу полоскать его имя, – с болью говорю я.

Я Камиля не любила.

Между нами ничего не было… Но то ли привязалась к нему, то ли действительно между нами была связь через ребенка. Не верю, что Сонька не от него. Кто бы что ни говорил: это звучит, как ложь.

Только спорить больше не выгодно.

– Обсудим контракт в ближайшие дни, Эля.

Смотрю на часы.

– Мне пора, Соня ждет.

– Вызову для вас такси.

Малиновый крем оставляю на столе почти нетронутым. Наверное, до меня его заказывали более счастливые женщины. Мне он поперек горла и вкус ужасный. Варя ждет… Придется ее расстроить, когда она начнут спрашивать про свидание и богатых кавалеров… Не в моей жизни.

В такси я включаю телефон.

Мне бешено нужна поддержка, а взять ее негде.

Нахожу в интернете фото Камиля, чтобы вспомнить его черты. Тяжелые, но вместе с тем привлекательные брутальной красотой, так притягательны и красивы бывают серьезные мужчины.

– Ты бы меня защитил, – бормочу я, чувствую на ресницах слезы.

И почему-то верю в это.

После встречи в ресторане я возвращаюсь полностью раздавленной, хотя наши проблемы с деньгами вроде как решены.

Соня уже спит. Мы с Варей сидим на кухне.

Она оглушена новостями, больше не смеется и обхватив голову, смотрит в стол. Чем больше подруга вовлекается в мою жизнь, тем больше становится похожей на меня. Даже морщины появляются те же…

– Может, он боится, что ты попытаешься отсудить наследство? – она поднимает серьезные глаза. – Не вздумай ничего подписывать, пока не переговоришь с адвокатом.

– Не хочу связываться, Варь, – качаю я головой. – Он заплатит, это самое главное. Тяжбу я все равно не выдержу морально. Мне не до этого – главное Сонька.

– Отдай дело адвокатам и займись ребенком.

– На адвокатов нужны деньги. Мне проще взять их у Мирослава, чем отбирать силой.

Варя тяжело вздыхает.

– Я была о нем лучшего мнения.

– Богачи все такие.

Утром хорошо обдумываю все еще раз и решаю, что пойду на любые условия Мирослава, если он оплатит лечение Сони. Даже настроение повышается, когда я допускаю, что финансовые проблемы решены.

С утра едем с дочкой в центр реабилитации. Массаж, логопед, бассейн, я постоянно с ней. Нужно будет подыскать няню: перед подругой неудобно, каждый раз просить посидеть с дочкой, когда нужно отлучиться.

Мы с Сонькой пережидаем тридцатиминутный отдых в игровой комнате между занятиями с психологом, когда звонит телефон.

– Алло?

– Здравствуйте, Эля… – женский голос, похожий на шуршание змеи, узнаю сразу и зябко передергиваю плечами.

Алина.

Я молчу.

Не хочу здороваться, но ее это не смущает.

– Я хочу встретиться с вами. Это можно сделать сегодня?

Голос уверенный: Алина не сомневается, что соглашусь.

– Зачем?

– Речь пойдет о вашей дочери. О том, что вы планируете подписать с Мирославом.

Когда она упоминает Соньку, горло перехватывает, словно там пучок колючек. Но раз речь о нашей «сделке», лучше держать руку на пульсе.

– Я на занятиях с дочерью, – сухо отвечаю я. – Неподалеку есть кафе. Если успеете подъехать в течение полутора часов, то давайте встретимся.

– Успею.

Соньку отдаю на занятия и спешу в кафе. Душа не на месте. Почему-то перед встречей с вдовой Камиля я волнуюсь сильнее, чем перед встречей с его братом. Может потому, что знаю: она нас ненавидит...

Вхожу в кафе – я пришла первой. Занимаю столик у окна, чтобы видеть парковку. Заказываю чашку чая, и жду. Смотрю на часы: скоро за Сонькой, так что задержаться не могу. Несколько вечеров, потраченных на врача и Мирослава, нужно компенсировать. Ближайшие вечера будут заняты занятиями с Соней…

Вдруг Алина появляется.

Она почти не изменилась.

Старше меня лет на десять. Но меня последние пять лет потрепали, а ее нет. Современная косметология сделала свое дело: выглядит вдова Камиля лучше, чем я.

Она вышла из черного внедорожника. Другого, это была не та машина, что была у них с Камилем. В черном элегантном пальто, с белым платком, завязанным по-голливудски. В черных очках в пол лица. Накрашенный рот плотно сжат, напряженная до кончиков ногтей, окрашенных в бордовый. Она себе не изменяет.

Алина садится напротив, застывает в статичной позе – даже не сняла очков, словно я не имею права видеть ее лицо.

– Здравствуйте, Эля, – голос мелодичный и нежный.

Киваю в ответ.

Жена Камиля мне совсем не рада. Ну что ж… Я ей тоже.

– Слава сказал, у вас намечается сделка, – на край стола она выкладывает телефон, и убирает сумочку на колени. Неужели запись будет вести?

Все равно. Пусть ведет, если хочет.

– С вами он это не обсуждал, Мирослав ясно дал это понять.

Алина поджимает губы. Намек, что она сует нос не в свое дело, ею понят.

– Речь идет о ребенке, который должен был стать моим.

Сомневаюсь.

С близи я замечаю мимические морщины вокруг губ. Просто они заполнены гиалуронкой и заломы не так бросаются в глаза. Такие же есть и на высоком лбу. Говорят, злые люди быстро стареют. Несчастные тоже – по себе знаю. И Алина счастливой совсем не выглядит… Пять лет она свободна от мужа-тирана, но выглядит так… Черт возьми, она выглядит так, словно он еще рядом, и она под тем же прессингом, что была! Эта мысль меня ошеломляет. Нашла нового мужа, и он оказался таким же?

Непроизвольно смотрю в сторону внедорожника.

За тонированным стеклом силуэт за рулем… Но это, наверное, водитель.

Смотрю на тонкую неживую кисть с прозрачной кожей.

Обручального кольца нет.

Заметив мою реакцию, Алина хмурится и убирает руку под стол. Затем поправляет воротник. Нервничает? От моего интереса, с кем она приехала и не замужем ли теперь? С чего бы?

– Зачем вы хотели встретиться? Я обещала, что не буду делать никаких заявлений или подавать в суд. Мы обо всем договорились с Мирославом… Он заплатит за лечение Сони и все.

– Почему вы к нему обратились? Вас кто-то надоумил это сделать?

Мне дико хочется сорвать с нее очки и увидеть глаза.

– Странный вопрос, – замечаю я. – Еще и грубый. Не уверена, что мне нравится ваш тон.

Она снисходительно усмехается.

– Четыре года молчания и вдруг вы врываетесь в офис Мирослава. Этому должно было что-то предшествовать, не так ли?

Странно. Очень.

– Вы за этим меня позвали? – догадываюсь я. – Чтобы узнать, почему я пришла?

– От вашего ответа будет многое зависеть, – вдруг говорит она.

Возникает ощущение, что со мной играют по правилам, которых я не понимаю. Телефон достала, сидит в очках и задает странные вопросы.

Говорю правду:

– Мне нужны были деньги, вот и все.

– Внезапно понадобились спустя четыре года?

– Деньги, которые мне дали за роды закончились. А мне нужны средства для восстановления Соньки… Она тяжело больна.

– Вы назвали ребенка Соня? – она поднимает брови.

– Недостаточно изысканно для вас?

Не знаю, с чего вдруг решила ей нахамить. Просто устала от надменного выражения лица. Меня осеняет: она же говорит со мной, как с прислугой!

Я вздыхаю:

– Не понимаю, Алина, в чем вы меня подозреваете. К вам у меня вообще нет претензий. Мы обо всем договорились с Мирославом. Я ничем вам не угрожаю, не понимаю, что вас беспокоит…

– Ничего, – она опускает голову. – Просто хотела знать ваши намерения.

Только ли?

Для этого разве нужно звать на встречу? Хотя она могла хотеть лично меня увидеть, чтобы своими глазами оценить, насколько я опасна.

– Я хотела поговорить о девочке, – признается она.

Даже не смешно.

За все года Сонька ее не интересовала.

– Да, ребенка я забирать не стала, – вздыхает Алина. – Но Камиль ждал ее. Просто так сложились судьбы… Передайте от меня это.

Из сумочки появляется небольшой плюшевый медвежонок. Бежевый, с милой улыбкой и розовым бантиком на шее. Она кладет мишку на стол между нами, и неискренне улыбается.

– Почему вы сказали Мирославу, что Камиль был бесплоден?

Улыбка вянет.

– Потому что это правда. Просто вам не сказали.

– Поэтому он так обо мне заботился? – резко спрашиваю я. – Выбирал для меня витамины, приезжал каждую неделю ко мне, да? Потому что ребенок был от донора? Тогда я хочу знать, кто этот донор!

– Извините, это не ваше дело, – худые руки хватают сумку. – Мне пора.

– Это неправда, – продолжаю я, но Алина уже встает.

В расстегнутом воротнике, когда она наклоняется, я вижу желтоватый синяк на ключице.

– Вы где-то ударились?

Она не отвечает, забирает телефон, забрасывает на плечо сумку и удаляется в сторону выходу, оставив на столе плюшевую игрушку. Беру в руки, мну, ощущая, какой мех густой и мягкий. Очень дорогая игрушка, это на ощупь чувствуется. Но когда я выхожу из кафе после того, как Алина уезжает, швыряю ее в урну. Сонька бы ей обрадовалась… Но ничего передавать дочке от этой ведьмы даже не подумаю.

Нужно будет проверить ее соцсети.

Алина странно себя ведет. Может быть, из соцсетей что-то узнаю о ее семейном положении. В целом она еще нестарая женщина, неужели пять лет была вдовой и даже не пыталась строить новые отношения?

Но когда я залезаю в ее соцсети, меня ждет разочарование.

Свою страничку Алина вяло, но вела.

Только на ней мало что изменилось за годы. Всегда одна – ни подруг, ни друзей, ни бойфренда. Молчу о постоянном мужчине или замужестве. Исчезли заграничные поездки… Светская жизнь исчезла, как класс.

После смерти Камиля она стала затворницей.

Смотрю и не понимаю: как?

Ладно бы она любила мужа и впала в депрессию после его смерти.

Но ничего подобного. Я помню встречу с ней сразу после похорон. По мужу она не проронила ни слезинки. И на лице скорби не было. Она была больше озабочена вопросом, как отделаться от ненужного, навязанного ей мужем ребенка…

– Что с тобой происходит? – бормочу я, листая мрачные фотки Алины.

На них она старается выглядеть умницей и красавицей, но веет от них могильным холодом и какой-то жутью. В жизни Алины что-то сильно неладно после смерти Камиля.

И почему она никуда не ездит? Казалось бы, наоборот свобода, деньги, развлекайся, путешествуй в свое удовольствие, но она с мужем чаще ездила по курортам и заграницам, чем сейчас…

– И почему ты везде одна?..

Ни ребенка, ни котенка, как говорят. Ладно, на одном снимке появляется рыженькая мохнатая собачка карманной породы. Но где же друзья, семья, подруги? Не могу поверить, что Алина – одна, как сирота казанская живет… На некоторых фото даже одежда одна и та же, а я никогда не поверю, что такая женщина будет трижды надевать одно и тоже.

Может, наследство получила не она? И капиталы Камиля прибрал к рукам, например, брат? Я не следила за этим вопросом. Но глядя на фотоссесии Алина в голову приходят мысли, что капиталом управляет не она или дело еще в чем-то…

У кого из них ни спроси про наследство – обоим не понравится. Брат и вдова решат, что я хочу побороться за капиталы. Прикинув, что к чему, решаю, что безопаснее и проще поинтересоваться у Мирослава.

Скорее скажет правду. Только как ему мой интерес объяснить, чтобы не принял в штыки – нужно подумать.

Хотя почему бы не сказать правду?

В следующую встречу, когда будем утрясать детали соглашения, обязательно спрошу.

Следующим вечером я собираюсь к врачу.

Няню найти так и не удалось. Не все соглашались работать с особенной девочкой, а остальные просили столько, что до того, как не получу реальные деньги от Мирослава, тратить столько не решусь.

С минуты на минуту должна прийти Варя, чтобы посидеть с Сонькой. Днем я откопировала все документы и сейчас решала, какой оригинал дополнительно взять с собой, чтобы Смолянская на него посмотрела.

Соня рядом тихо шелестела бумажками.

– Как ты думаешь, – по привычке говорю я, за четыре года привыкнув все вокруг озвучивать для дочки. – Что лучше взять? Договор с клиникой или что-то из истории выбрать?

– Ма-ма, – говорит она одно из тех немногих слов, что ей удаются, и протягивает мне листок.

Один из протоколов обследования.

Что ж, возьму его.

– Спасибо, Сонечка.

Убираю его к копиям. Мне страшно, но дочке стараюсь не показывать страх. Она смотрит на меня и в глазах тоска, словно она своим детским умом уже все понимает: свои диагнозы, наше положение и свою судьбу.

Обнимаю Соню, и мы сидим, пока не приходит Варвара.

– Ты бы лучше в суд на них подала, – вздыхает она. Всю историю я рассказала еще по телефону, когда договаривалась. – Они все вместе что-то мутят. Чувствуюсь, вляпались они по уши с тобой и Сонькой, а теперь, после его смерти, пытаются все концы в воду убрать. Давай я тебе адвоката найду?

– Не надо, – вздрагиваю я.

– Эх, добрая у тебя мама, – сообщает она Соньке, взяв ее на руки.

Та широко улыбается.

– Спасибо, Варь, – смущенно улыбаюсь я, забираю пухлую папку и выхожу на улицу.

Уже стемнело, холодно. Идти по темной улице страшно. Я тороплюсь в клинику, прикидывая, о чем пойдет речь… И зачем я вообще это делаю, если не собираюсь подавать в суд. Хочу разобраться, да. Но если каждый из них будет заинтересован в том, чтобы прикрыть свою задницу, а не помочь мне, я ничего не узнаю. А вот им в этом помогу. Они не друзья мне никто: ни вдова Камиля, врачи, Мирослав. Мы всем мешаем с Сонькой…

Для всех было бы лучше, если бы нас не было.

Горькие мысли. Но правда.

До клиники добираюсь в пять минут девятого. Пациентов в пустом холле нет, но на ресепшен сидит девушка.

– Вас ждет Татьяна Георгиевна, – сообщает она, мазнув по мне взглядом.

Надев бахилы, поднимаюсь с увесистой папкой на второй этаж.

Врач долго перебирает документы. Я сижу тихо, в кабинете полумрак, тихо шелестят страницы. Когда Татьяна Георгиевна смотрит на меня, ее лицо озадачено.

– Откуда вы это взяли?

У нас как разговор слепого с глухим. Я толкую ей об этом вторую встречу, а она по-прежнему отказывается верить, что я не лгу.

– Их дал мне Титов. Подсадка эмбриона произошла здесь, меня вели в этой клинике. Я приходила регулярно вместе с Камилем на все УЗИ… Может быть, записи с камер остались?

– Никто не хранит их по пять лет, – мрачно заявляет она.

Хмурится. Ей не нравлюсь я и эти документы. Сулят большими неприятностями. А спустя столько лет ей меньше всего этого хочется, как и Мирославу.

– Почему рожали не здесь?

– У меня начались преждевременные роды на похоронах. Я рожала там, куда меня успела довезти скорая… После того, как Камиль умер, про меня все забыли. А о том, что Титов погиб вместе с ним, я вообще недавно узнала.

Доктор думает.

– И чего вы хотите? – она потрясает бумагой в руке, намекая на продолжение вопроса – чего вы хотите за них.

Молчу.

Деньги мне уже предложили, я в них не нуждаюсь. Пожизненное обслуживание? Это смешно. А больше клинике нечего мне предложить.

– Я хочу знать правду.

Врач смотрит в глаза, и я продолжаю:

– Хочу знать, что произошло на самом деле пять лет назад. Кто настоящие родители моей девочки, и что все это значит, – киваю я на стопку копий на столе. – Если поможете, я отдам вам все подлинники, и никому не расскажу об этом.

– Мне нужно подумать, Эля, – хрипловато говорит врач.

Она в смятении, но пытается это прятать. Татьяна Георгиевна сама не понимает, что происходит, черт возьми, и что со мной тут делали пять лет назад.

– Позвоните, – прошу я, оставляя свой номер. – Копии оставлю вам.

Пусть познакомится получше с документами.

Я выхожу из клиники первой и дышу на крыльце. После кабинета кружится голова, воздух свежий и проясняет голову. Смотрю в черное небо, усеянное звездами. Завтра будет хорошая погода…

– Вас подвезти? – врач вышла следом, на ходу поправляя пальто. Стопку документов она взяла с собой, завернув в пакет. Решила изучить дома, значит, серьезно подходит к вопросу.

– Спасибо, – обычно я не соглашаюсь, чтобы меня подвозили незнакомые люди, тем более, мы расстались не очень. Но тащиться на метро нет сил. – Здесь недалеко.

У Татьяны Георгиевны неплохой внедорожник красного цвета. Видно, что дела у клиники идут хорошо. Я сажусь на пассажирское сиденье. В салоне пахнет кожей и дорогими духами. Доктор плавно выруливает на дорогу.

– Хорошо, что вы пришли и все рассказали, – бормочет она, дожидаясь выезда на трассу, и наблюдая за потоком. – Мы с Борисом давние партнеры, еще учились вместе, но о вас я ничего не знала…

Неужели верит?

– Расскажите, как он предложил вам стать сурмамой?

– Просто позвонил. Сначала я отказалась, но он уговорил на встречу, я приехала в клинику, и они меня там убедили.

– Они?

– Он и Камиль. А вы не знаете… Они были друзьями?

– Не знаю. Но Новак был с ним знаком, это точно. Не знаю, насколько близко, – доктор поворачивает, и мы движемся в потоке вместе со всеми.

Воняет выхлопом, но почему-то появляется уютное ощущение в машине.

– Ваши родители имели отношение к медицине?

– Нет.

– У вас полная семья?

– Их давно нет, – вздыхаю я. – Близких родственников не осталось. Отца не было, мама умерла, когда я была подростком… Воспитала меня бабушка.

– Извините, – добавляет она. – Я пытаюсь понять, почему выбрали вас. А по какой причине вы сдавали яйцеклетки?

Я ежусь.

Сейчас думаю, что это была глупость. Но в молодости иначе смотришь на вещи. Сейчас я бы ни за что не пошла их сдавать.

– Мне на глаза попалась брошюрка, что клиника ищет доноров. Мне показалось, что это очень благородно, что ли, помочь кому-то стать матерью. Юношеский максимализм, наверное. Плюс за это платили. Я решила, почему нет… Обследовалась, меня включили в базу…

– Я еще эти документы подниму, – решает она.

Доктор ведет уверенно, я обращаю внимание на ее манеру – не лихачит, но чувствует себя на дороге, как рыба в воде. Чувствуется опыт и дороги не боится. Уверенная в себе женщина.

Скоро она паркуется у подъезда. По привычке бросаю взгляд на наши окна – пятый этаж. На кухне мягко горит свет.

– Изучу все детальнее, и перезвоню, – говорит она. – А что с ребенком, Эля? Вы сказали, были преждевременные роды.

Отвожу глаза с тяжелым вдохом.

– У нас серьезные неврологические проблемы. Но мы боремся.

Доктор кивает.

– Буду ждать звонка, – я выбираюсь из машины.

Красное авто уносится к дороге и сливается с потоком. Надеюсь, она поможет. Пока мы ехали я ощутила изменение в нашем разговоре: она склоняется принять мои условия. Вопрос, как к этому отнесется Мирослав. Ничего обнародовать и, как он выразился, трепать имя Камиля в прессе, я не собираюсь. Смолянская тоже далека от этих мыслей: лучше бы поглубже закопать мутную историю, доставшуюся от партнера и изъять у меня документы.

Поднимаюсь по лестнице, чувствуя нервозность. То ли вся эта история, всплывающая, как субмарина из глубины темных вод, после незначительной детали – встречи с Мирославом, так на меня повлияла… То ли это предчувствие.

А я их ненавижу. И не верю себе. Потому что перед смертью Камиля я ничего такого не ждала, и была уверена, что впереди только счастье…

Соня не спит, ждет меня.

У нас еще небольшое задание на вечер, затем душ и можно спать. А завтра тот же бег в колесе, что и сегодня.

Устало прощаюсь с Варей.

– Пора делать домашнее задание, – улыбаюсь я, и Соня насупливается.

Несмотря на множество проблем, она смышленая девочка. Ей очень трудно заниматься, хотя она старается изо всех сил. Уже давно это часть нашей повседневной рутины.

Вздохнув, она покорно садится к столу.

Я достаю задания, и мы приступаем. Через сорок минут делаю перерыв. Пока Соня вяло играет и отвлекается, я смотрю в темное окно. Безразлично от усталости. Каждый день я переживаю взлет надежд и падение в отчаяние, и у этих эмоций нет дна. Каждый день душевная смерть и возрождение. Если ад есть – это одна из его форм.

– Ма-ма? – Соня дергает за рукав.

Почти вся коммуникация с ней – рывки и жесты. Вырвать из нее хоть слово – настоящий подвиг.

– Что? – поворачиваюсь к дочери.

Она смотрит темными, серьезными глазами. Что-то пытается сказать, вымучивает несколько слогов и расстроенно замолкает. Сердце разрывается от боли. Если бы я смогла – я бы отдала свое здоровье, лишь бы она исцелилась, но это невозможно.

– Что, Соня? Попробуй сказать…

– Ма-ма… – новая попытка. – Хо-чу…

– Что ты хочешь? – сердце часто бьется.

Два слова подряд – очень хороший знак.

Третье не удается, и она пускается в рев.

– Тише, – прижимаю ее к себе, целую в макушку. – Все у тебя получится…

А сама одновременно верю, и не верю. Я так долго бьюсь вместе с врачами и специалистами. Перед новым курсом у меня была надежда, которая толкала вперед, невзирая ни на что, ради дочери. Найти деньги, прорваться к Мирославу… Лишь бы получить желаемое. Но когда долгожданный курс начался, то ли накопившаяся усталость дала о себе знать, то ли энтузиазм закончился. Или я просто устала сегодня. Уже несколько дней прошли… Знаю, ждать результатов слишком рано, кому, как не мне знать, какая это тяжелая и кропотливая работа. Но я снова в отчаянии.

Звонит телефон, со вздохом я беру трубку:

– Алло?

– Добрый день, это Мирослав. Мы можем обсудить подписание контракта?

Он мог не представляться, я и так узнала голос.

– Конечно… – растерянно вздыхаю я.

– Тогда жду вас завтра в офисе. Приглашу нотариуса, и все подпишем официально. Не опаздывайте, Эля.

Я долго ворочаюсь, прежде чем сон затягивает в свою паутину. Это было что-то мучительно темное и страшное, давящее на грудь. Во сне я не понимала, что мне снится кошмар.

Глубина…

Холодная и ледяная.

Сверху пробивается совсем слабый свет. Может, это свет звезд и луны – он почти незаметен, но глубина под ногами еще чернее, еще непрогляднее. Холод просто разрушающий. Он вырубает нервные окончания. В таком холоде нет жизни.

В этой холодной глубине не я.

Это мужское сильное тело. В черном костюме, белой расстегнутой сорочке на груди. Я не вижу лица. Только мужскую фигуру, в сине-черной толще воды. Его руки скованы за спиной. Он пытается всплыть, но тонет в наручниках.

Поверхность недалека, но недосягаема.

Он борется, но медленно идет на дно. Опускается. Его движения остаются такими же сильными, но становятся все реже…

И я просыпаюсь, задыхаясь от ужаса.

Дышу на краю кровати, бессмысленно глядя в темное окно. Ни намека на рассвет. Хватаю мобильник с прикроватной тумбы – четыре утра.

Кислорода не хватает, словно это я тонула в кошмаре. Но это тонул в Байкале Камиль…

Почему приснилось, что он в наручниках? Почему подсознание подкинуло этот образ? Что со мной происходит? Раньше Камиль снился редко – мысли крутились вокруг ребенка и больше я ни о чем не думала. А сейчас слишком много страхов, подозрений, мыслей о нем… Вот и результат.

Сую ноги в меховые тапки.

Иду на кухню и включаю чайник. Попью чая с медом, успокоюсь. Пока тот закипает, проверяю Соньку. Как ни в чем ни бывало, она сладко спит.

На кухне подхожу к окну и встревоженно смотрю в темноту.

Может сходить на могилу?

Мысль неожиданная… Я ни разу не ездила к нему с тех пор, как родила. После того, как его родственники выкинули меня из своей жизни, я вообще перестала думать о них.

Но Камиль ничего не сделал мне плохого…

Двор пуст, во дворе мало молодежи, а в такую собачью погоду и они сидят по домам. Только в припаркованном у подъезда авто кто-то сидит, судя по силуэту за рулем… Задергиваю штору.

С трудом дожидаюсь девяти, чтобы отвезти Соньку в центр.

К десяти нужно в офис Мирослава, подписать соглашение. В глаза словно песка насыпали. Только утро, а я уже как выжатый лимон.

Но ровно без десяти десять я стою в холле бизнес-центра.

Мирослав сидит в кресле, напротив очень ухоженная женщина лет шестидесяти в костюме. Кажется, она вообще без изъянов. Нотариус?

– Добрый день.

– Проходите, Эля, присаживайтесь.

Секретарь провожает до стула для посетителей. Сажусь, открываю сумочку. Мне стыдно за мой потрепанный вид, одежду, усталый вид. На фоне остальных я выгляжу, как бедная родственница.

– Пожалуйста, – подаю паспорт, свидетельство о рождении Сони и другие документы.

– Обсуждаем содержание ребенка, – негромко говорит нотариус, забирая документ. – Мирослав Владленович все объяснил. Соне назначается ежемесячное содержание и компенсация медицинских чеков на этот год…

До меня доходит, что объясняет она это мне. Мирослав обговорил детали с нотариусом наедине. Та передает гербовый бланк мне.

Читаю, стараюсь быть внимательной. Но я устала, не выспалась еще и перенервничала. Выгляжу, как обычная мать особенного ребенка… Хорошо, причесаться успела перед выходом.

Вроде все правильно.

Ежемесячное содержание небольшое, но изначально речи о нем вообще не шло, только о компенсации лечения. Обращаю внимание, что оплачена будет не только реабилитация, но и любые медицинские чеки.

– В течение года?

– Если потребуется лечиться дальше, – пожимает плечами Мирослав, – продлим соглашение.

– Хорошо, – спорить не в моих интересах.

В любом случае эта бумага защитит только нас с Сонькой – мы получим деньги и компенсации в любом случае. А вот мои обещания останутся в устном виде. Скорее всего, потому и соглашение всего на год, и содержание небольшое – на случай, если не сдержу обещание.

Безропотно ставлю подпись. То же самое делает Мирослав.

Закончив официальную часть, нотариус уходит. Я прячу соглашение и документы в сумочку, когда Мирослав предлагает:

– Не откажетесь выпить со мной кофе, Эля?

Голос плавный, обходительный, словно он говорит с дамой благородных кровей, а не с задерганной матерью-одиночкой. Сначала ресторан. Теперь кофе… Наверное, я слишком много о себе думаю. Такой человек вряд ли пригласит такую, как я. Он хочет обсудить детали. Убедиться, что я все поняла и буду держать язык за зубами. Что ж… Буду.

К тому же, я еле на ногах стою от недосыпа.

– С удовольствием. Кофе не помешает.

Секретарша приносит нам по чашке.

– Договоренности с вашей стороны будут в силе? – Мирослав пьет свой американо. – В отличие от вас я в этой ситуации юридически не защищен.

От последних слов хочется смеяться. Он не защищен. Богатый, успешный человек никак не защищен от меня…

– Я заинтересована только в дочке. Обещаю, что не буду давать интервью и вообще поднимать эту историю в СМИ. Это не в моих интересах. Мне очень нужны деньги, я очень благодарна и рада, что так сложилась ситуация…

– Рад слышать. Не волнуйтесь. Вместе мы поможем вашей дочке.

Устало киваю.

Осознание, что мои материальные проблемы позади, никак не приходит. Настороженность и готовность к бедам так крепко в меня въелись, что верить в хорошее я не могу. Или сильно устала? Сон с Камилем не выходит из головы.

– Позволите вопрос?

– Прошу, – Мирослав спокоен, считая, что я поинтересуюсь нашим контрактом или деньгами.

– Кто получил наследство после смерти Камиля?

В глубине глаз загорается тревога. Прямо осязаемое напряжение зреет в комнате, словно он уже прикидывает, насколько далекоидущие планы у этого вопроса.

– Алина. А в чем дело, Эля?

– Вы ничего не получили? Он же ваш брат.

Мирослав хмыкает и отворачивается. На миг кажется, что он сам такой ситуацией уязвлен, но это длится всего секунду. Когда он вновь смотрит в глаза, взгляд тверд, как сталь.

– Супруга – всегда наследница первой очереди. К тому же, Камиль оставил завещание. Все передал ей. Бизнес, активы, недвижимость. Повторю, откуда такой интерес, Эля?

– Извините, просто она мне звонила…

– Алина? – хмурится он.

– Пригласила на встречу и спрашивала, что я планирую, – скрывать смысла нет, так что выкладываю правду. – Меня смутили несостыковки, и я подумала, что наследство получил кто-то другой… Я ошиблась. Извините.

Качаю головой, но Мирослав не собирается сворачивать тему.

– Какие несостыковки?

– Это не мое дело… Знаете, я не хочу говорить, вы можете обидеться.

– Говорите. Обижаться – не мужское дело, Эля.

– Мне показалось, что Алина была несчастлива в браке.

Он не возражает. Кажется, это только для меня открытие.

– Но когда я проверила ее соцсети, оказалось, что после смерти мужа она вообще перестала выбираться в люди, ездить за границу, у нее нет подруг… Возможно, она замужем, не знаю, и все это глупые сплетни…

– Она не замужем. Продолжайте.

– Все выглядит так, словно у Алины просто нет денег на поездки и развлечения.

– О чем вы говорили?

А они, кажется, сами не слишком откровенны друг с другом. Я раньше считала, что брат с вдовой заодно. Ошиблась. Возможно, друг другу они не доверяют так же, как и мне.

– Она спрашивала, почему я к вам пришла. Сложилось впечатление, что она искала в моих действиях двойное дно, но поверьте это не так. Думала, у этого есть причина, кроме денег.

– Интересные вещи вы рассказываете, – Мирослав встает, отходит к окну.

Я смотрю в напряженную спину. Понятно, что он взял паузу. Чтобы подумать.

– Алина сама управляет бизнесом, – глухо говорит он. – Возможно, у нее нет времени на развлечения. Хотя это на нее непохоже… Слишком удачны ее решения… Она нашла грамотных управляющих.

Значит, она бизнесвумен… Не ожидала от женщины, которая явно привыкла быть на вторых ролях с мужем. И так перехватить управление после его смерти – здесь нужна железная хватка. Кажется, Мирослав тоже об этом размышляет, потому что выглядит озадаченным.

Возможно, она действительно ушла в бизнес и ничего, кроме него не видит. Но тогда бы и этих бессмысленных фото в соцсетях бы не было, верно? Зачем фотографироваться с собачкой, одной в машине, в саду, и при этом выглядеть так, словно дальше четырех стен не выходишь? Совсем не фото деловой, энергичной женщины, которая крутит миллионами…

– Благодарю, Эля. Было интересно узнать, что с ней. После похорон мы не поддерживаем с Алиной связь.

– Почему? Вы же семья…

Мне казалось это само собой разумеющемся, но Мирослав удивлен. Возможно, только мне семья кажется чем-то важным, что еще больше должен сплотить уход главы семейства.

Ничего подобного.

– Мы почти не общались. После смерти брата и поводов не осталось. А после неожиданного завещание и не хочется.

– Неожиданного? – хмурюсь я.

Мирослав оборачивается, чтобы смерить меня взглядом.

– Камиль написал его за день до поездки.

Беру паузу, чтобы осмыслить. В последнее время слишком много моментов заставляют спотыкаться. Слишком много шокирующих подробностей.

– Вам не кажется это странным?

– Не знаю. Поводов для подозрений вроде как нет.

Он скован, и я не могу понять его.

– Вы же сами сказали, что жена наследница первой очереди… Но все равно не хотите с ней общаться после того, как она получила все?

– Одно дело унаследовать в порядке очередности. И другое, получить по наследству. Я понятия не имею, с какой стати брат решил отписать ей действующие бизнесы. До этого Алина к ним интереса не проявляла. Она не способна к этому органически. Кандидатура неудачная. Он должен был это понимать. Но тем не менее оставил все ей…

– Позвольте еще спросить, – я вспоминаю загнанный вид Алины, которая выглядела, как женщина, живущая под постоянным контролем и прессингом. – Какие у них были отношения в семье? Каким он вообще был человек? Он… дурно с ней обращался?

Мирослав усмехается и по невеселым глазам, я вижу, что ответ мне не понравится. И это ответ не простое «да»…

Что-то намного более пугающее.