Жестокий эксперимент

Солнце ослепляет, не дает поднять глаза к небу и посмотреть, есть ли тут птицы. Голубой купол упирается в спокойное море. Есть ли в этом месте какая-то жизнь, помимо той, что скрыта в этих водах?

Держу стакан с оранжево-красным коктейлем. Мне намешали соки ананаса, грейпфрута и каких-то ягод. Странное сочетание кислого и сладкого щиплет язык. А еще там много льда, который делает напиток слишком холодным, и от него сводит зубы. Его хочется выплеснуть в море, но, боюсь, что рыбам он не понравится.

Жарко. Если я сниму рубашку и останусь в белом купальнике, не будет ли это чересчур вызывающе?

Я всего лишь расстегиваю несколько верхних пуговиц и позволяю легкому бризу щекотать тело. Длинные светлые волосы слегка вьются, и я чувствую себя обворожительной красоткой из романтического фильма.

Здесь много шумных людей. Все веселятся и пьют такие же оранжево-красные коктейли из полосатых трубочек. Я свою выкинула сразу. Надо было выбросить и коктейль.

И урны я тут не вижу. Куда девать мусор?

Кручу головой и замечаю, как один мужчина смотрит на меня не отрываясь. Будто раздевает взглядом.

Он высок, у него чуть смугловатая кожа, коротко стриженные темные волосы и карие глаза. Его брови чересчур густые, прямо-таки черная лесная чаща, но внешности не портят, как и нос с заметной горбинкой. Одна бровь будто надорвана, под ней наверняка прячется шрам. Впрочем, сейчас важно не то, как этот мужчина выглядит, а его настрой. Он уже готов покорять сердца, а я желаю сдаться.

Подмигиваю ему. Он улыбается. Не широко, а еле заметно. Он понимает мой сигнал и идет в мою сторону, протискиваясь между веселящимися людьми. Чувствую себя школьницей. Чертовски привлекательной, развязной и готовой на все.

– Привет! – говорит он и смотрит прямо в глаза, а я не выдерживаю этого изучающего взгляда, смущаясь, закручиваю прядь светлых волос и пытаюсь прикрыть ею улыбку.

Мы говорим о какой-то ерунде: о том, что слишком жарко, солнце заставляет жмуриться и чересчур много людей вокруг.

Он мне нравится. Я хочу его прямо сейчас и прикидываю, есть ли тут укромный уголок.

Цепляюсь за его последнюю фразу и предлагаю пойти туда, где будет потише.

Красавчик одобрительно ухмыляется и наконец берет меня за руку. Его ладонь прохладная – то, что нужно в жаркий день. Я не знаю его имени. Сейчас имена не имеют значения – мы просто наслаждаемся мгновением, и совсем не важно, что было до и что будет после. Радоваться без оглядки на прошлое и будущее – не это ли истинное наслаждение?

Слышу, как кричат чайки. Откуда они здесь? Берегов не видно, наше ослепительно белое судно окружает синее бескрайнее море. Взрывной хохот раздается справа, стук каблуков и бряцание посуды – слева. Здесь ресторан. Вижу круглые открытые окна, а за ними длинные прямоугольные столы. Люди едят, болтают и смеются. Всем весело.

Мне тоже!

Поворот, и я чуть не врезаюсь в белую стену. Хохочу и тут же прикрываю рот свободной рукой. Вторую крепко держит мой спутник.

Мы вбегаем в каюту с кроватью, накрытой бордовым покрывалом, и он вдруг останавливается. Лицо его серьезное, даже хмурое. Густые брови сдвинуты, и между ними пролегают вертикальные складки.

Он странно смотрит на меня, будто я не оправдываю его ожиданий.

– Где твой коктейль?

Ты разве пить сюда пришел, красавчик?

– Какая разница? Оставила где-то.

Не помню где.

Вешаюсь ему на шею и целую. Он холоден, как будто мы в браке уже тысячу лет и сейчас он уйдет на работу, а я останусь дома варить борщ. Я не этого жду!

Шепчу ему, какая отличная тут кровать. Какое изголовье! На вид будто бархатом оббито. Мягкое наверняка. Он сопротивляется, пытается меня отпихнуть, убрать мои руки с его шеи и говорит, что пришел сюда не за этим. А за чем же, милый? Я видела, как ты меня рассматривал там, на палубе. Оценивающе, с интересом. Глаз с меня не сводил. Нет, я не отпущу тебя. Ты слишком хорош.

Он сдается и целует меня в губы совсем как надо: долго, скользя руками по спине. Я сжимаю его еще крепче. Теперь ты точно никуда не денешься! Чувствую, что он расслабляется, и немного отстраняюсь, чтобы запустить руку под его футболку. Подразнить. Он отталкивает меня не сильно, будто играет, и я распаляюсь еще больше. Наконец он снимает с себя футболку, отбрасывает ее в сторону, снова впивается в мои губы, и мы вместе падаем на кровать.

Что это было? Эффект от цитрусового микса? Голова раскалывалась на тысячу частей.

Я пыталась проморгаться и избавиться от сонной пелены, все еще стоявшей перед глазами. Пришлось хорошенько потереть веки пальцами, чтобы окончательно отогнать цепкий мир грез. Все вокруг было красно-коричневым: шкафы, полки, прикроватная тумба. Даже на потолок не пожалели бордовой краски. У того, кто создавал интерьер этой комнатенки, были явные проблемы со вкусом и здравым смыслом. От этого темно-красного цвета тошнило. Я приподнялась на локте и увидела себя в большом зеркале, приделанном к дверце платяного шкафа. Алое покрывало пришлось натянуть до шеи, чтобы спрятать под ним наготу. Неужели я натворила дел прошлым вечером? Или днем. Или час назад.

Я обернулась. Возле меня лежал парень с широкой спиной и темными волосами.

Качало и мутило. Я пыталась вспомнить, где нахожусь. Боль в голове начала утихать. Бордовые полупрозрачные занавески не закрывали круглого окна, и оттуда в комнату проникал дневной свет.

Мы на корабле. Или на яхте. Короче – в море. А вот на этого мужчину я сама набросилась как голодная кошка. Не помню, чтобы я поступала так раньше: тащила в постель первого встречного. Какой стыд!

Мой кавалер обернулся. Он наверняка счел меня легкомысленной и доступной женщиной. Я отвернулась, чтобы не ловить его взгляд. Чувствовала я себя последней дрянью. Может, моя мать была права, когда называла меня гулящей?

– Как спалось?

– Нормально, – ответила я, пытаясь скрыть за напускным весельем свою неловкость. – Не помнишь, куда я швырнула платье?

– Под дверью остались твои брюки.

Ох…

Я была в розовых брюках, обтягивавших мой почти идеальный зад, и легкой рубашке в мелкую клетку. Минималистичный белый купальник валялся посреди комнаты на бордовом ковре.

Мне надо было одеться, а мужчина никак не отворачивался. Я совсем не помнила, что случилось между нами. Наверное, что-то неприличное. Но мне не хотелось скидывать покрывало и показывать незнакомцу обнаженное тело. Я ведь его совсем не знала. Помнила только его улыбку, густые брови, одну из которых рассек шрам, и глупый вопрос о коктейле. И правда, куда я дела эту оранжево-красную смесь?

– Тебе не надо умыться? – спросила я в надежде, что он уйдет в туалет, а я быстро схвачу свои вещи и как-нибудь под покрывалом нацеплю их на себя.

– Нет.

Не прокатило. Он смотрел на меня и, наверное, чего-то ждал. Нет-нет. Вчерашнее происшествие было разовой акцией. Тем более я ничего не помнила и не желала любовных развлечений. Извини, красавчик, тебе больше ничего не обломится.

– Отвернись, пожалуйста, – сказала напрямую.

Он отвернулся и подождал, пока я полностью оденусь.

– Я тоже отвернусь.

Пришлось отойти к круглому окну, за которым виднелось бескрайнее синее море. Оно выглядело слишком ярким и неестественно спокойным.

Чья это каюта? Никто не всполошится? Или я провела ночь с хозяином этой роскоши?

Он подошел ко мне, натягивая на ходу белую футболку.

– Что ты помнишь?

И что он хотел услышать? Похвалу своим мужским качествам?

– Почти ничего, – призналась я. Не помню, что на меня так подействовало и заставило прыгнуть вместе с ним в постель. И что будет дальше? Наши отношения на этом закончатся? Впрочем, никаких «отношений» я и не помнила. Мы целовались, рухнули на кровать, а потом проснулись вместе полностью обнаженные, и разум достроил недостающее событие.

Мужчина был серьезен, и от хмурого взгляда мне стало не по себе. Он использовал меня? Это, конечно, вряд ли. Я сама на него накинулась так, что стыдно вспоминать. Или он подумал, что я использовала его? Что теперь объявлю о своей беременности и стребую половину состояния? Тоже бред! Я не стала бы рожать от незнакомца. То, что между нами произошло – досадное недоразумение. Он мне нравился, и я, наверное, легла бы с ним в постель, но не так быстро. Не на первой встрече!

Он отвернулся и зашагал к двери:

– Я тоже ни черта не помню.

Кажется, меня звали Ольгой.

– Михаил, – угрюмо ответил мой спутник, не оборачиваясь.

Мы шли сквозь веселящуюся толпу. Лица людей ничего не выражали, просто рот растягивался в подобие улыбки и из нутра вырывался смешок. Фразы ничего не значили. «Какой чудесный день», «как здесь весело», «скажу спасибо капитану и шеф-повару», «замечательный коктейль». Вот и все. Никто не говорил о каких-то делах, не обсуждал прошлое и не рассуждал о будущем. Все были здесь, в этом странном временном отрезке, откуда не видно ни прошлого, ни настоящего.

– Давно мы здесь? – я не знала, что и думать. С памятью явно что-то случилось. Вчерашний день всплывал в голове несвязными обрывками. Улыбчивый бармен протянул мне коктейль, и я пошла греться на палубу, а там заметила вот этого высокого и невероятно обаятельного красавчика. Когда он смотрел в мои глаза, внутри рождался шторм, который заставлял сердце неистово биться. Наверное, со мной случилось то, что называлось «химией». Интересно, он испытывал то же самое ко мне или нет?

– Я тут примерно четвертый день. Тебя вчера заметил.

– Как мы сюда попали?

Мой вопрос так и остался висеть в воздухе над залитой солнцем палубой. Михаил остановился.

– Ты когда-нибудь бывала в морских круизах?

– Нет, наверное.

Вообще-то, я не помнила, что случалось со мной в прошлом.

– Я тоже.

Мы оба не знали, что должны ощущать люди, находящиеся на корабле. Меня качало и мутило, не сильно, а слегка, будто накануне съела что-то не то, а потом еще и ночь не спала. Впрочем, ночью я могла не спать из-за вот этого мужчины. Когда думала о том, что между нами случилось, становилось неловко. Надеюсь, в том прошлом, которое я напрочь забыла, в такие ситуации мне попадать не доводилось, и я не поддавалась дурацким сиюминутным импульсам. Я вроде бы из приличной полной семьи, где строгая мать контролировала каждый мой выход из дома. Нет-нет, я не могла вот так запросто лечь в постель с незнакомцем, пусть даже с очень красивым.

Солнце дарило тепло, и под его лучами клонило в сон. Внутри нарастала тревога и копились вопросы.

– Где моя каюта? – подумала, что спутник мне хоть что-то расскажет. Он ведь находился на корабле дольше, чем я.

– Ее нет. Здесь открыта только одна комната с красными шторами. Другие заперты. Еще есть ресторан и бар, где раздают коктейли. Люди меняются. Я уходил спать в бордовую комнату, а когда возвращался, публика была уже другая.

Людей вокруг было слишком много, и все они напоминали тупых зомби из фильмов про апокалипсис. И это слишком синее море вокруг. Неестественно яркое и чересчур спокойное. Разве оно должно быть таким? Михаил стоял напротив и рассматривал толпу.

– В коктейли подмешивают наркотик?

– Вряд ли, – Михаил сдвинул густые брови. – Все гораздо хуже.

Он что-то знал, но не хотел говорить? Что за идиотская игра? Я ведь совсем не помнила, как села на это судно, как собирала сумку или как покупала сюда билет. Что я хотела получить от этого путешествия? Как долго оно должно было длится? День? Неделю? Две?

– Пойдем за коктейлями, – он схватил меня за руку.

Что за чертовщина? Я не стану снова лакать это пойло!

– Улыбнись что ли, на тебе лица нет.

А откуда же ему взяться? Он остановился, стиснул мою руку еще сильнее и проговорил в самое ухо:

– Люди вокруг ходят, улыбаются, что-то говорят, а внутри чувство, будто рядом кто-то есть. Тебе не кажется, что за нами следят? Те, кого здесь нет. Кто-то наблюдает за всем, что тут происходит. Может, этот кто-то даже знает, что мы будем делать.

Его слова прокатились по моему телу и оставили мурашки. Я будто постояла под ледяным душем. Зачем кому-то нужно за нами наблюдать? Что с того, что группка людей беззаботно веселится на яхте?

Бармен выглядел как робот: его глаза не выражали ничего, как и его лицо. Он брал стакан, протирал его и аккуратно ставил на стол. Без эмоций. Когда мы подошли, его губы расплылись в улыбке. Но не глаза. Они остались пустыми и безучастными. Он выдал нам по коктейлю и проговорил, что сегодня отличный день. После этого улыбка исчезла, и он принялся начищать стаканы. Может, спросить, как давно началась его смена?

Я и рта не успела раскрыть, как красавчик потащил меня к комнате с бордовой кроватью.

Если это сон, то все вполне логично: во сне чего только не привидится! А если нет, то я куда-то влипла.

Я вспомнила свое детство, юность и даже третьесортный университет, который кое-как закончила. Потом пошла работать секретаршей, но меня хватило только на полгода. А после – непроглядная тьма. Уволилась и, наверное, стала искать новую работу. Или нет. Вот здесь память превращалась в черную дыру. Мне было двадцать два года. Я не помнила, как отмечала двадцать третий день рождения. Предыдущие днюхи справляла дома, с матерью и отцом и неизменным тортом с дурацкими съедобными цифрами. Мать заказывала эти бисквитные горы, щедро сдобренные взбитыми сливками и кремом, у одной своей знакомой, и непременно поверх кремовых цветов стояли цифры. Я ненавидела все эти кулинарные изыски и каждый торт в отдельности. Мать не считалась с моими желаниями и отваливала кучу денег за то, что мне было не нужно. Меня бы устроил простой торт из магазина, ведь суть праздника состояла не в поедании всяких дебильных блюд, а в совместном досуге. Подруг у меня не было. С несколькими я переписывалась в сети, но ни одну не рискнула пригласить домой, где царствовала моя мать.

Михаил щелкнул задвижкой. В комнате с красными шторами можно было запереться. Мы поставили коктейли на стол и задернули шторы поплотнее, чтобы никто не смог сунуть к нам любопытный нос.

Сколько на этом корабле тех, кто точно так же не в курсе, что происходит?

– Ты кажешься адекватной.

Спасибо! Именно это я и хотела бы услышать от кавалера на первом свидании. Ну или на втором.

– Ты тоже ничего, – буркнула я.

– Здесь нет камер. Я их не заметил.

– Что было ночью?

– Я спал. Наверное.

Вообще-то, меня интересовало, что было до того, как мы заснули. Успели ли мы пошалить, прежде чем вырубились? Или он вправду ни черта не помнил?

В комнате не было ничего примечательного: кровать с прикроватными тумбами, платяной шкаф, письменный стол, две полки над ним и стул. Все в бордовых тонах.

– Здесь ничего нет, я уже несколько раз проверял, – проговорил Михаил, когда я начала рыскать по шкафам. Мне самой надо было убедиться, что тут никто ничего не оставил. Никаких подсказок. Я откинула алое покрывало, свисавшее до пола, чтобы заглянуть под кровать, но наткнулась на два выдвижных ящика, которые тоже оказались пустыми.

– С каждым часом в моей голове появляются мысли, догадки, воспоминания, – начал Михаил, когда я присела на кровать. – Я почти вспомнил прошлую жизнь, которая была до этого корабля. У меня есть сестра, а у нее больной сын. – Он ходил взад и вперед по крохотной комнате: от окна к двери и обратно, рассказывая про свою сестру Катю и племянника и их непростую жизнь: постоянно приходилось доставать где-то деньги, брать в долг, и он старался изо всех сил помочь близким. – Нужны были деньги на операцию и лекарства. Я хотел их заработать и не знал как. Дальше – чернота. Не помню, чтобы где-то вкалывал. Сидел без работы, иногда ходил на собеседования. А ты что помнишь?

Я рассказала обрывки из своей жизни – те, которые, вероятно, предшествовали этой морской прогулке. Тоже сидела без работы в болоте, устроенным моей матерью. Она упирала на то, что с моими способностями (а вернее, с их отсутствием) я никому не нужна. Ни один нормальный работодатель меня не примет, потому что всем нужны рабочие лошади, а я не способна пахать. Потому что ленивая. Всей душой я желала выбраться из конуры, в которой жила. Может, этот корабль – своеобразный ад для тунеядцев? Однако котла и демонов я не заметила. Толпа снаружи не собиралась нас мучить. Люди просто смеялись и говорили друг с другом, не обращая на нас внимания.

– Тут есть странные помещения.

Его тон начал меня пугать. Он был слишком серьезен и сосредоточен на своих мыслях. Я еще в своих предположениях не разобралась, а он уже про странные помещения начал.

– Это чувство, будто тебя качает и немного мутит, какое-то странное. Фальшивое, что ли.

Меня мутило по-настоящему.

– Я думаю, – он остановился и посмотрел на меня в упор, не мигая и не отводя взгляда, – это все иллюзия, как будто сон наяву. Мы ощущаем запах мяса из ресторана, вкус дрянного коктейля, а на самом деле этого нет. Возможно, нет и коктейля. Не удивлюсь, если нет и тебя.

Я была вполне реальна!

– Все вокруг – обман. Солнца, неба, моря нет. Нет этих пустолицых людей. Ничего нет. Есть только иллюзии. Что-то происходит в наших головах. В моей голове. Мы встретились в каком-то измерении, далеком от привычной жизни. Возможно, наша привычная жизнь – тоже иллюзия.

Он не выглядел сумасшедшим и говорил убедительно. Я верила каждому его слову! Не могли же мы вдвоем сойти с ума!

– Послушай, – подскочил он ко мне и сильно сжал мои предплечья. – Прошу, запомни адрес моей сестры. Если я не выберусь, найди ее.

И он продиктовал адрес раз пять, чтобы я точно его запомнила. Мы с ним были из одного города. Лесная улица, тринадцатый дом, квартира на третьем этаже, из лифта налево. Да запомнила я уже, отцепись!

– Я хочу посмотреть, что за белой дверью.

Он резко разжал руки, и я чуть не завалилась на кровать.

Куда же мы вляпались? Я никогда никому не причиняла вреда. Некому было надо мной издеваться, пытать или устраивать такие эксперименты с иллюзиями.

Я самая обычная девушка с огромной дырой в памяти, которая хочет понять, что здесь происходит.

Мы шли к злополучной белой двери. Я озиралась по сторонам и растягивала губы, изображая улыбку. Будто мне тоже весело. Вообще-то, стало любопытно, что за дверь взбудоражила моего спутника. Он выглядел крепким мужчиной, и я чувствовала себя рядом с ним в безопасности. Надеюсь, он сможет дать отпор, если на нас кто-нибудь нападет. Сама я дралась последний раз в школе, классе в пятом, с мальчиком, который мне нравился. Он любил толкать меня так, что я падала, и приходилось давать сдачи: замахиваться и со всей силы бить его по спине своим миниатюрным кулаком.

Люди вокруг не представляли опасности. Они просто болтали, иногда бросая на нас пустые взгляды, и смотрели не на нас, а сквозь.

Белая дверь была на одном из нижних ярусов. Неприметная, узкая, с круглой хромированной ручкой и незапертая. Михаил уже туда заглядывал и увидел длинный коридор. Зайти туда в одиночку он не решился. А я будто обладаю суперзнаниями и являюсь мастером спорта по борьбе! Красавчик, ты что-то перепутал. Давай пойдем в ресторан и посмотрим, не дают ли тут креветок. Может, на этом судне не так уж плохо. К чему это любопытство? Нас никто с корабля не гонит, нам никто не угрожает. Мы же должны куда-то приплыть в итоге!

Он был настроен решительно и хотел знать, что там за белой дверью. Я желала оставаться в безопасном месте, но он убедил меня, что ничего страшного не произойдет. Возможно, все вокруг – сон, мы проснемся и забудем всю галиматью, которую сочинил уставший мозг. А если все вокруг реально, то вряд ли нам причинят вред, ведь кто-то невидимый допускает, что народ будет веселиться, а не страдать в пыточных камерах.

Дверь поддалась сразу, без единого скрипа. Мы прошли в тесный коридор и закрыли дверь, отрезав веселящихся людей, морской воздух и солнце. Пахло хлоркой, как в больницах. Стены и свет тоже напоминали лечебное учреждение. Лампы светили так ярко, что пришлось прищурить глаза. Мы быстро дошли до конца прямого коридора и уперлись в еще одну белую дверь. Она тоже была не заперта.

Мне подумалось, что мы попали в какие-то технические помещения, где рано или поздно должен был появиться мужик в тельняшке и разразиться ругательствами на двух идиотов, которые зашли туда, куда им заходить не следовало.

Я стояла за спиной Михаила и прислушивалась к звукам нового места. Было тихо. Он приоткрыл дверь, осторожно вышел и потянул меня за собой. Мы очутились в длинном широком коридоре с множеством дверей. Возле стен стояли обитые оранжевым дерматином диваны и черные журнальные столики. В ближайшем к нам конце коридора было окно, а за ним черная решетка. Мы метнулись посмотреть на мир за этими стенами и увидели асфальтированную стоянку, освещенную несколькими фонарями, где легковые автомобили ждали своих хозяев. Никакого моря, чаек и солнца. Шел дождь, и было темно. Мы находились на втором или на третьем этаже.

И ни души!

Что-то стукнуло сзади, и я резко обернулась. Никого не было видно, но чьи-то голоса раздавались совсем близко, за одной из ближайших дверей. Мне не хотелось ни с кем встречаться и выспрашивать, что тут происходит. Я схватилась за Михаила и увидела, что на нем сероватая пижама: мятая рубашка и штаны. На мне было такое же одеяние. Мы беглецы. Психи!

– Сюда, – он потянул меня в сторону двери с большим стеклом, за ней оказалась спасительная лестница.

– Эй!

Я увидела мужчину в белом халате, метнувшегося в нашу сторону с другого конца коридора.

Мы бежали вниз. Сердце колотилось с бешеной скоростью. В голове мелькали предположения. Я больна? Слетела с катушек из-за своей матери? А этот красавчик? Что с ним не так? Он казался нормальным. А я?

Заорала сирена.

Лестница гудела от топота преследователей. Я бежала так быстро, как могла. Сколько людей желали нас поймать? Не меньше десятка! У них есть пистолеты? Шприцы с какой-нибудь дрянью?

Дверь в самом низу оказалась закрытой. Лавина звуков нарастала, топот и гул голосов усиливались. Я схватилась за голову дрожащими руками. Что делать дальше? Кто мы? Михаил дернул дверь пару раз, но она не поддалась. Он отпихнул меня к стене и ударил по двери ногой. Она распахнулась, что-то звякнуло, и на нас дыхнула холодом темная дождливая ночь.

Мы выскочили на мокрый асфальт в мягких кедах. Далеко впереди виднелся забор высотой не меньше двух метров, за ним – чернота. Михаил крикнул: «Беги!»

Я кинулась через пустую автостоянку, машин было мало. Они остались за спиной. Нигде не спрятаться, на этой асфальтированной площадке мы как на ладони. Наши преследователи уже высыпали на улицу. Их голоса были пугающе близко. Слишком близко.

Раздался хлопок, я пригнула голову. Шлепок заставил сердце ухнуть.

Я обернулась и увидела, что Михаил распластался на асфальте. Только дернулась в его сторону, но тут же сообразила, что ему не выбраться: он лежал не двигаясь. Люди в белых халатах приближались.

Рванула к стриженым кустам, высаженным на клумбе посреди стоянки. Раздался второй хлопок, я споткнулась и чуть не завалилась на асфальт, но быстро поднялась и погнала изо всех сил к забору.

На решетки можно было взобраться. Никакой колючей проволоки или острых наконечников я не увидела. Влезла на самый верх, перекинула ногу и взглянула туда, где остался мой друг. Его уже окружили, а меня почти нагнал молодой мужчина в белом халате. В оранжевом свете фонарей блеснули его очки. Я оцепенела и чуть не слетела с забора. Он остановился. В его руках не было оружия, электрошокера или шприца – ничего, что помогло бы ему меня остановить. Я упала в мокрую траву на той стороне и снова взглянула в его сторону. Он был уже у забора и мог бы меня схватить за пижаму, если бы просунул руку через забор. На секунду я замешкалась, глядя в его худое лицо, по которому стекала дождевая вода. К нему бежали двое в белых халатах, и мне следовало делать ноги. Этот молодой врач просто смотрел на меня, не призывая остановиться и давая мне возможность удрать.

Я метнулась в лес, но ноги путались в сырой земле среди веток и высокой травы. Фонари и ругательства преследователей летели мне в спину. Как долго я еще продержусь? А если начнут стрелять? Выберусь ли я? Мысль, что где-то должны быть люди дала мне немного сил.

Ладони болели. То ли я ушибла их, когда слетела с забора, то ли разодрала об ветки. Я шла вперед, но понимала, что долго так не протяну и спряталась за широкий ствол черного дерева. Впереди меня ждала чернота, сзади – неизвестность. Я не понимала, откуда сбежала, и что эти люди в белых халатах от меня хотели. Куда девался корабль? Он был иллюзией?

Я выглянула из-за ствола. Было слишком тихо. Эти мужики, видимо, не стали марать белые халаты и пошли в обход. Мне следовало выбираться из этого черного леса. Где-то же должен быть свет!

Я закрыла лицо руками, чтобы глаза успокоились и привыкли к темноте. Когда я опустила руки и посмотрела вперед, то увидела, как вдали мелькнул свет фар, машина пронеслась где-то совсем рядом. Спасение было близко! Следовало брать себя в руки и двигаться дальше, пока меня не нашли эти обезумевшие доктора. Еще одна машина пронеслась где-то впереди. Я пошла на звук и вскоре выбралась на дорогу.

Выглядела я ужасно: грязная мокрая пижама, кеды все облеплены землей, спутанные волосы. Любой здравомыслящий человек должен был отправить меня туда, откуда я сбежала. Я попыталась отряхнулся, но только лишь размазала землю по мятым мокрым штанам. Теперь я точно похожа на сумасшедшую!

Свет фар разрезал темноту, легковушка ехала небыстро. Я смело шагнула на дорогу. Может, если машина переедет меня, я проснусь в теплой постели и подивлюсь тому, что мне привиделось.

Не знаю, что со мной произошло. Я либо больна на голову, либо в опасности. Что предшествовало той дьявольской прогулке на корабле? Почему я ничего не помнила? Меня могли похитить и чем-то накачать. Иначе как объяснить ненастоящее море?

Желтая машина с шашечками на крыше остановилась возле меня. Водитель опустил стекло.

– Трудный день? – спросил он, когда я осторожно подошла к пассажирской двери.

Я кивнула. Говорить не могла. Водитель предложил сесть, и я залезла в машину на заднее сидение, стараясь не сильно запачкать салон. Меня лихорадило. Я замерзла. Ноги промокли, одежду тоже залило дождем.

Мы поехали по дороге, сжимаемой деревьями. Редкие фонари не выхватывали ни знаков, ни построек. За окном были деревья, лес и дорога с белой прерывистой полосой посередине.

В салоне было тепло, и я немного согрелась.

– Куда едем? – спросил водитель.

В моей голове не нашлось адреса. Где я жила раньше? Я помнила город, саму квартиру, но напрочь забыла, на какой улице находился мой дом. Даже не помнила района, где жила, магазинов или каких-то примечательных построек. Что стояло возле моего дома? Торговый центр или парк? Память молчала.

Я помнила адрес сестры Михаила. Лесная улица, дом тринадцать, первый подъезд. Все. Были ли у меня тети и дяди, где они жили? В моей памяти образовались пугающие дыры. Почему в голове застрял только адрес сестры красавчика, которого я толком не успела узнать? Неужели я чем-то больна? А может, не стоило сбегать? Пить кисло-сладкий коктейль под ярким солнцем лучше, чем сидеть в грязной мокрой пижаме, ехать в неизвестность и надеяться, что тебя хотя бы выслушают.

Мы въехали в город, и дома с черными окнами оживили несколько воспоминаний из далекого детства. Я видела широкую улицу, по которой мы с матерью ходили в гости к каким-то ее подругам. Лавки мелькали в черноте, а трехрожковые фонари, стоявшие между ними, освещали пустой тротуар.

– Который час? – спросила я. Голос дрожал, меня по-прежнему трясло.

– Половина десятого, – ответил водитель.

Я потерла предплечья, стараясь сжаться в комок, успокоиться и согреться.

Мало кто гулял по темным улицам, прямо как во времена моего детства. Это в последние годы город разросся, понастроили в нем жилых домов и торговых центров. Кутить можно было всю ночь до утра.

Я увидела вход в парк. За большим забором деревья стояли близко друг к другу, и могло показаться, что там вовсе нет дорог. Но они были. Это я помнила. Я любила этот парк с его укромными беседками и тихими тропами и часто гуляла там с подругой или одна. Мать ненавидела это место, поэтому я пряталась там от ее чрезмерного контроля, отключая телефон или сбрасывая ее звонки.

Водитель свернул в переулок, и я с ужасом подумала, что мне нечем платить. У меня не было с собой ничего, кроме дурацкой пижамы и грязных кедов.

Машина остановилась.

– Простите, мне нечем заплатить, – виновато проговорила я и вцепилась в ручку, чтобы сбежать.

– Считайте, что я заработал плюс в карму, – отшутился водитель. – Я живу в соседнем доме.

Судя по голосу, он и вправду был добрым человеком. Я поспешила выйти, пока этот человек не передумал. Впрочем, по моему внешнему виду и так было понятно, что денег у меня не имелось.

Я осталась одна возле подъезда с огромной черной дверью. Где-то далеко шумели машины. Фонари окрашивали все вокруг в оранжевый цвет. Тропа пролегала через палисадник и уводила в черноту.

Я подошла к подъезду. В это мгновение из него выскочил какой-то угрюмый парень в толстовке и даже не взглянул на меня. Я юркнула в подъезд. Совсем не хотелось звонить в домофон и пытаться на весь двор объяснить, кто я такая и что мне нужно.

Я и сама не знала, зачем пришла к этой незнакомой женщине.

А вдруг она здесь не живет? Или случится так, что она куда-нибудь уехала. В санаторий. В больницу. У нее ведь больной ребенок.

Я поднялась по лестнице на третий этаж и нашла нужную дверь. Осталось позвонить.

Нажала на черную круглую кнопку и услышала громкий перезвон, похожий на птичью трель. Что я скажу? Кто я? Зачем пришла? Из миллиона вопросов выделялся один: почему ничего не помню? Я надеялась, что люди по ту сторону двери дадут ответ на этот вопрос. Кто бы там не находился.

Дверь распахнулась, и я растерялась.

Темноволосая женщина одной рукой придерживала дверь, а другой уперлась в косяк. Она была красива, даже очень. Как ее брат. Лицо узкое с высокими скулами, тонкие губы и огромные карие глаза. Сперва она осмотрела меня сверху вниз, а потом снизу вверх, взгляд ее остановился на моих глазах и парализовал язык.

Я опустила голову и стала разглядывать ее ноги в серых тапочках на танкетке, соображая, что же сказать, чтобы эта женщина меня впустила и выслушала. Да, выглядела я крайне паршиво. За полчаса, что ехала в такси, мокрая пижама не просохла, а кеды по-прежнему были облеплены землей. Не догадалась их обтереть об траву.

– Вы Екатерина? – это все, что я смогла выговорить.

– Да, – ответила женщина, и по интонации, уместившейся в одном коротком слове, было ясно, что она не в духе. Я бы на ее месте тоже была не в духе.

– Мне о вас рассказывал Михаил, ваш брат.

Она все еще смотрела на меня и, скорее всего, прикидывала, какую службу вызывать. Я сама чувствовала себя больной на голову, которой и вправду место в лечебнице.

– Я просто хочу поговорить, – промямлила, подняв глаза и снова встретившись взглядом с этой остролицей красавицей.

– Входите.

Женщина отступила и дала мне зайти в прихожую. Я приготовилась говорить с ней возле двери. В подъезде слишком сильно дуло. Не так, как на улице, но в квартире было заметно теплее. Я надеялась, что перестану по-идиотски дрожать и смогу рассказать странную историю про корабль и встречу с Михаилом.

– Разувайтесь и проходите.

Женщина закрыла дверь, но замок не провернула. Я хотела убедить ее, что не причиню ей вреда, но подходящих слов не нашла. И ноги подкашивались.

Я сняла грязные кеды и стянула мокрые носки, которые до побега, скорее всего, были белыми. В гостиной стояла серая мебель. Что-то темнее, что-то светлее, но все – серое. Даже большой диван, на который очень хотелось упасть, был серым, но моя одежда не сияла чистотой, и сесть я не решилась.

– Садитесь.

Женщина бросила плед на диван. Ее движения были точными и грациозными, как у ягуара. Внутри меня затаился непонятный страх. Я боялась того, что эта красотка начнет осуждать меня, не даст высказаться и прогонит из своего дома.

Просторная комната была поделена на две зоны: гостиную, где я мялась возле дивана, и кухню. За диваном стоял большой стеклянный стол с четырьмя стульями, а за столом – кухонный гарнитур с черными глянцевыми фасадами.

Я села на тонкий плед из флиса серого цвета с черными и красными квадратами. Просто божественно мягкий плед! Я бы в него завернулась, но это было бы неприлично. Ноги налились свинцом. Или отекли. Или уже отвалились. Паршивое ощущение.

Екатерина отошла к стенке напротив дивана, где часть полок была открыта, и на них стояли книги, вазы и сувениры. Наверное, сюда планировали повесить телевизор, но так этого и не сделали.

На одной из полок стоял снимок, где Михаил держал на руках мальчика лет семи, к ним прильнула Екатерина. Они улыбались. Эта женщина умела улыбаться. Но сейчас она не выглядела столь беззаботно, как на фото.

Женщина, от которой так и веяло холодом, стояла, спрятав руки в карманы домашних штанов. Этот ее простой костюм и тапочки на танкетке никак не вязались с острым суровым лицом. Она смотрела на меня, а я не знала, с чего начать, и мяла грязными пальцами мягкий плед. Я чувствовала себя зайцем, попавшим в капкан, который так и не дождется охотника. Его сожрет хищник.

– Михаил мне не брат. Это он вам так сказал?

– Да…

Я была удивлена и растеряна. Все мои планы и надежды на помощь основывались лишь на том, что Михаил приходился братом этой женщине.

– Он мой муж.

Шок. Вот что я испытала. Как хорошо, что не успела проговориться, что мы были близки. Впрочем, с этой женщиной совсем не хотелось болтать.

– Простите… – я закрыла лицо ладонями, соображая, что говорить и делать дальше. Только бы не смотреть в эти глаза. Я ощущала на себе ее взгляд, она всматривалась в каждую складку моей мятой пижамы.

– Вы сбежали.

Это было утверждение. Я кивнула.

– Не помню, как оказалась в больнице.

– Это не больница.

Екатерина прошла за диван к кухне, где в черных фасадах отражался свет от люстры. Три белых блика отпечатались на гладких дверцах верхних шкафов. Здесь было неуютно. Вся эта черно-серая обстановка, в которой обитала странная женщина с пугающим взглядом, вызывала только одно желание: сбежать. Знать бы куда!

Она что-то знала о том месте, где находились мы с Михаилом. У меня не вовремя пересохло во рту и никак не получалось выдавить и слова. Да и что я ей скажу? Как соблазнила ее мужа? Она взглянет на мою мятую пижаму, грязные руки и не поверит ни единому слову. Эта женщина была гораздо красивее меня. О таких густых и вьющихся волосах, как у нее, я могла только мечтать.

– Хотите чаю?

Угукнула, но проходить «на кухню» не решилась. И так диван уже испачкан. Ужасно хотелось пить. Не чаю, а просто воды, но я побоялась озвучить свое желание. Чай помог бы мне согреться. Надеюсь, эта женщина не хранит в шкафах кухни какие-нибудь яды или снотворное, а если и хранит, то не станет их использовать сейчас. Я ведь совсем беззащитна, не смогу даже оттолкнуть ее.

Зашумел электрический чайник. Екатерина потерла шею обеими руками, на ее лбу обозначились горизонтальные морщинки. Сколько ей лет? Явно за тридцать. Может, ей тридцать пять. Она не молода, но красива. Ее красота и восхищала, и пугала одновременно. Я боялась ее мыслей, слов и того, что она могла сделать. Эта черноглазая красотка наверняка хотела позвонить куда-то, чтобы незваную гостью увезли туда, откуда она сбежала.

Она опустила руки на стол и посмотрела на меня. Ее взгляд впился в меня, и я будто ощутила физическую боль, идущую из груди. Эти глаза и голос были такими знакомыми.

– Наш с Мишей сын болен. Он говорил, что у него есть сын?

– Говорил.

– Он хотел заработать на лечение. Нужна была огромная сумма. Срочно. Где достать такие деньги, мы не представляли.

Чайник щелкнул. Екатерина достала одну чашку, бросила в нее заварку и залила кипятком. Заостренные черты ее лица мне кого-то напоминали. Будто я когда-то видела кого-то очень похожего на эту женщину.

– Был один способ достать много денег быстро и законно. Мы все обсудили. Условия были непростыми, но сейчас многие обращаются в этот Институт.

Екатерина взяла чашку и принесла ее мне.

– Осторожно, горячий, – она поставила чашку на журнальный столик перед диваном. – Суть в том, что Миша заключил контракт на два года. Он полностью отдал свое тело в распоряжение Институту. С ним проводят опыты, какие-то испытания.

Меня трясло. Я все-таки накинула плед на плечи, а он предательски сполз до локтей.

– Мы хотели сбежать вместе, но его поймали.

– Деньги нам уже перевели, теперь ему нужно выполнить свою часть контракта. Осталось несколько месяцев. Это не так уж много.

Она говорила спокойно и убедительно. Ее слова могли оказаться правдой.

– А как же я?

– На вашем браслете есть метки.

Она подошла ближе и посмотрела на мой браслет, который я раньше не замечала.

– У вас контракт на три года. Здесь есть даты. Вам осталось отслужить еще два.

Я не помнила ничего ни об Институте, ни о контракте.

– Вы пошли на это добровольно. Не знаю, что вас заставило, но вы сами отдали свое тело Институту.

Не помню!

– Ваш чай, наверное, уже остыл.

Я взяла в руку чашку, и приятное тепло окутало ладони. Внутри была жидкость темно-красного цвета. Рука дрогнула, чашка качнулась. Несколько капель упали на серый ковер и оставили бордовые следы.

Я не хочу это пить! Это не чай!

– Вы должны вернуться, вы еще не исполнили условий контракта.

– Мне нужна помощь, – я вернула чашку на стол.

– Случился какой-то сбой, вы не должны были сбегать. В Институте разберутся.

– Я не хочу туда возвращаться. У меня нет умирающего сына.

Я осеклась, поняв, что высказалась слишком резко. Екатерина выглядела спокойной, но в ее глазах полыхал огонь справедливого гнева. Мне не следовало к ней приходить.

– Вы уверены, что нет? – подалась она в мою сторону, я вжалась в диван. – А вдруг есть? Вы сами подписали контракт. Вы должны его исполнить!

Почему мне нужны были деньги? Зачем я решила отдать три года своей жизни? Что произошло?

– Я отправила сообщение, пока заваривала чай. За вами скоро приедут.

Меня обдало холодом. Единственное, чем я успокаивала себя, что снова увижу Михаила и мы опять будем искать ответы на вопросы вместе. Он ведь остался там, «в Институте». И пусть он женат, я это переживу и не стану больше вешаться ему на шею. Он был нужен мне как союзник, попавший в ту же ловушку, что и я.

Раздался звонок. Я вскочила и уронила флисовый плед на пол.

– Сидите.

Я положила плед на диван и села. Екатерина открыла дверь, тихо поздоровалась и вернулась ко мне. Она снова встала перед диваном, у стенки с полками, на одной из которых стояла фотография. Я обернулась и увидела того молодого мужчину в очках, который почти нагнал меня у забора. Теперь на нем не было белого халата, и в темно-серой ветровке и черных джинсах его можно было бы не узнать. Но я узнала.

– Пока вас не забрали, хочу кое-что спросить. – Женщина отвернулась и взяла фотографию с полки. – Какого цвета ваш браслет?

– Красный, – ответила честно я и встала. Слабость в теле чуть не вернула меня обратно, но я посчитала, если буду стоять на ногах, то смогу защитить себя.

Не знаю, зачем она спросила про браслет. Она ведь сама на него смотрела и даже трогала три минуты назад.

– Ты еще не готова.

Она обернулась ко мне. Ее взгляд был холодным и знакомым, будто я не просто видела эту женщину, а была с ней на ты. Может, иногда заходила к ней, в эту квартиру, сидела на этом диване, брала книги с этих полок. Я почти вспомнила, как пялилась на свое отражение в черном фасаде кухонной тумбы, сидя на полу и прислушиваясь к шагам. К ее шагам.

Я почти вспомнила! И в тот же миг почувствовала мертвую хватку: мужчина прижал меня одной рукой к своему корпусу. Шею пронзила острая боль. Этот человек мне что-то вколол. Сердце выдало бешеный ритм. Я перестала чувствовать руки, потом онемели ноги, только колотилось сердце в груди. Мужчина ослабил хватку и посадил меня на диван, его взгляд оставался безучастным. Он выпрямился и куда-то отошел.

Женщина смотрела на меня, и ее лицо оставалось неподвижным. Ее большие черные глаза не моргали.

– Я просто хотела узнать… – язык меня уже не слушался, и я не смогла договорить. Просто хотела понять, что со мной произошло.

Доктор сзади придерживал мои плечи. Я пробовала шевелить пальцами рук, но получалось плохо, в голове крутились вопросы, на которые никто не мог ответить. Эти двое, что находились в этой комнате, не собирались мне ничего объяснять. Они оба хотели меня просто вырубить.

Что со мной будет? Где правда, а где ложь? Где я проснусь в следующий раз и проснусь ли вообще? Контракт закончится, и меня отпустят? Смириться с этим и ждать? Похоже, у меня не было выбора. Не в ту минуту. Я отчаянно пыталась сопротивляться до последнего, но раствор завладел всем телом и добрался до мозга. Хотелось спать. Пальцами рук шевелить уже не получалось. В глазах начало двоиться. Я изо всех оставшихся сил разлепляла тяжелые веки. Дышать стало тяжелее, будто из комнаты ушел весь воздух. Екатерина подошла ближе, взяла мое лицо в свои ладони и прошептала:

– Засни, тебе будет легче.

И после этих слов я провалилась в черноту.

Перед глазами стоял туман, а в нем угадывался нечеткий силуэт человека в белом халате. Тело не слушалось. Во рту все пересохло, ужасно хотелось пить. Я не могла выговорить ни слова, а только медленно открывала и закрывала глаза. Чернота чередовалась с размытым лицом какого-то доктора. Он навис надо мной, и я попыталась понять, кто это.

– Ольга, просыпаемся, – отчеканил врач.

Я глубоко вздохнула, и, наконец, все вокруг стало четким. Белый потолок переходил в белые стены. Все было белым, до рези в глазах. Светло-серые жалюзи закрывали окно, но сквозь вертикальные полоски пробивался дневной свет.

Рядом стоял доктор. Тот самый, который вколол мне в шею какую-то дрянь. На нагрудном кармане белого халата висел бейджик, который следовало разглядывать разве что с помощью лупы. Или бинокля. Врач выглядел молодо. Ему на вид было лет тридцать, не больше. Очки придавали важности узкому лицу. Он был слишком худым, и было бы не плохо, если медсестра принесла бы пару бутеров: для меня и моего врача.

– Ваш контракт подошел к концу. Я буду сопровождать вас в течение всего периода реабилитации, – говорил доктор шаблонные фразы, словно автомат, и тыкал кнопки на каком-то приборе возле моей головы.

Кучка заученных словечек. Контракт.

Что-то пикало. Не удавалось повернуть голову из-за присосок и проводов, соединяющих меня с белой коробкой. Желтая лампочка на ней то загоралась, то гасла. Медсестра ходила практически бесшумно, я видела иногда ее голову с черными волосами, собранными в тугой пучок.

Я подписала какие-то бумажки. Мне что-то было нужно.

– Память будет возвращаться постепенно. Отдыхайте. Я зайду к вам через пару часов.

Врач ушел, оставив меня с медсестрой, которая пошуршала чем-то возле моего уха и тоже удалилась, не проронив ни слова.

Я желала стать свободной и поэтому отдала всю себя Институту на долгие годы. Стоило ли оно того?

В палате я была одна. Лежала на кровати и смотрела в белый потолок. Кроме приборов, стула и стола ничего не имелось. Ни шкафа, ни тумбочки. Где же мои вещи?

Я ощущала голод, смятение и разочарование. Не могу сказать, какое чувство в тот миг преобладало.

Ко мне два раза заходила медсестра и оба раза спрашивала, как настроение. Паршивое, если честно, но отвечала, что все в порядке, чтобы казаться вежливой. Медсестра выдавала неискреннюю улыбку и уходила. Мать всегда отчитывала меня за резкие словечки, брошенные мной ее подругам, нагло влезавшим в мою жизнь. Они вечно спрашивали, когда я выйду замуж или найду нормальную работу. Это их не касалось, и я возвращала вопрос про замуж шестидесятилетней разведенке Ирине, тучной и страшненькой бабенке, у которой уже родился внук. Она выдала дочь замуж, едва той исполнилось девятнадцать, и очень этим гордилась. И внуком тоже. Сама же эта бабенка родила в сорок и вечно причитала, как тяжело поднимать детей, когда ты уже старуха. А я не желала, чтобы кто-то совал свой любопытный нос в мою жизнь. Мать тоже не имела права туда лезть. И вот я вспомнила об этом сейчас, когда медсестра нарушила мое одиночество и спросила про настроение. Спросишь в третий раз, милочка, отвечу правду и пошлю тебя. За едой хотя бы.

Желудок начал урчать. Мне кто-нибудь принесет поесть?

Доктор зашел через два часа, как и обещал. Он был чрезмерно любезен и представился Дмитрием Игоревичем. Фамилию я не запомнила.

– Как вы себя чувствуете?

Может, сказать ему правду?

– Нормально, – ответила я и попыталась улыбнуться. Актриса из меня никакая. Медсестра и то улыбалась лучше.

– Вы помните день, когда подписали контракт? – доктор подвинул стул ближе к кровати и сел. Его лицо не выражало искреннего интереса, наверняка этот вопрос он задавал всем своим пациентам. Он раскрыл мою медкарту, щелкнул ручкой и приготовился записывать все, что я выдам.

– Смутно.

– Что именно вы помните?

А вы-то помните? У вас за последние несколько лет наверняка произошла целая куча событий. Толпа таких же, как я, пациенток и пациентов, опыты, статьи в научных журналах, конференции и все в этом духе.

– Вы помните, на что вам нужны были деньги?

Ах, контракт…

Помню, что хотела сбежать. Я только окончила университет и устроилась на работу, где платили копейки. С такой зарплатой снимать жилье не получалось. Да чего уж там говорить! Я не могла купить себе одежду, приходилось занимать у родителей. Мать давала денег и считала, что теперь я обязана ей подчиняться. Кто платит, тот и заказывает музыку – так говорят. Отец зарабатывал немного и отдавал все матери. Иногда в день получки мне удавалось перехватить немного денег у него. И ему я возвращала в первую очередь, хотя он этого не требовал. Чего нельзя было сказать о матери. Во время ссор, которые случались у нас почти каждый день, она упрекала меня, что я неблагодарная сволочь. Столько заработанных тяжелым трудом денег было на меня потрачено, а я выросла такой неправильной. Мне хотелось иметь свой угол. Несколько полок в шкафу и письменный стол с кроватью – это все, что в нашей однушке считалось моим. Причем мать регулярно наводила порядок в моих вещах: в одежде, письменных принадлежностях. Иногда она брала мою косметику, шариковые ручки и как-то раз забрала дамскую сумку, которую я купила на свои деньги. Иногда мать выбрасывала мои книги, ведь они занимали чересчур много места, рвала на тряпки футболки, потому что, на ее взгляд, они износились. Мои кремы я часто замечала в мусорном ведре, пахли они, видите ли, чересчур плохо.

Я просто хотела пойти своей дорогой, а для этого требовались деньги. Много денег! Я не знала, как можно заработать столько, чтобы снимать сносное жилье, покупать еду и все необходимое. Наверное, молодой девушке стоило подумать о хорошем замужестве и найти обеспеченного мужика, но я не нашла. Было неинтересно встречаться с мужчинами и оценивать толщину их кошелька. Я желала избавиться от тирана в лице матери, а не менять одного тирана на другого. Да и с личной жизнью не клеилось. Мать донимала расспросами про каждого, кто на меня всего лишь взглянул. Она хотела, чтобы я вышла замуж, но при этом звонила мне по пять раз в час, когда я выходила из дома.

Прощу ли я когда-нибудь ей то, что она нагло влезла в мою личную жизнь и разбила отношения с мужчиной, который был мне дорог?

Я встречалась с ним всего два месяца, но за это время мать успела вымотать все нервы мне и ему. Однажды выследила нас и устроила ему допрос прямо посреди улицы. Ей хотелось знать, чем он занимался, где и сколько зарабатывал, собирался ли на мне жениться. Я стояла рядом и хотела провалиться сквозь землю! Она не слышала моих криков и призывов прекратить бессмысленный разговор. Может, я и сама бы поняла через неделю или две, что этот парень – не мой человек. Но в ту минуту я ненавидела мать и готова была на все, чтобы вырваться из-под ее контроля.

После того случая я несколько раз звонила своему мужчине. Он больше не хотел со мной встречаться. Я ревела, но понимала его. Он мог сбежать, а я нет.

Или могла?

Однажды, когда мать крепко заснула и мне захотелось получить иллюзорную поддержку в социальных сетях, я увидела объявление со счастливыми мужчиной и женщиной, где возле их улыбающихся лиц большими красными буквами было написано «Осуществи свои мечты».

Конечно, я уже слышала об Институте. Опыты, которые в нем ставили на добровольцах, двигали науку вперед и помогали разрабатывать новые лекарства. Публикации о проведенных исследованиях печатались в журналах мирового уровня, их читали ученые из других стран и тоже делали для нашего мира много хорошего. Подопытные получали сказочное вознаграждение. Всего-то и требовалось отдать несколько лет своей жизни.

Я хотела собственную квартиру. Оформили документы быстро. Я даже успела съездить в нее пару раз и дать указания по поводу ремонта. Она была такой огромной и абсолютно серой. Все квартиры в новостройках продавали такими: с бетонными стенами и отсутствием каких-либо признаков жизни.

Вознаграждение получаешь сразу, авансом. Деньгами Институт не расплачивается никогда. Он оплатит ваши счета на лечение, купит вам квартиру, дом или машину, но хрустящих бумажечек вы не получите.

Одна из моих однокурсниц взяла академотпуск, чтобы отдать этот год Институту и получить крохотную студию на окраине рядом с вонючей свалкой мусора. Она расписывала в красках, как здорово стать причастной к великим исследованиям да еще и получить вознаграждение. У меня не было иллюзий насчет науки и моего в ней участия. Я хотела свое жилье, а Институт предлагал самый простой вариант по его приобретению.

Был пунктик, что пока надо мной будут ставить опыты, Институт подыщет аккуратных жильцов, сдаст им мою квартиру и двадцать пять процентов от выручки будет перечислять на мой счет. К пробуждению в моей собственности окажется квартира и счет на кругленькую сумму. Это предложение казалось выгодным, ведь я трезво оценивала свои возможности. Денег у меня не водилось. Квартира и небольшой капитал стали бы хорошим началом моей самостоятельной жизни.

Мать устроила скандал, обвинила в том, что я хочу сбежать от надуманных проблем. По ее мнению, я каталась, как сыр в масле. Она же меня полностью обслуживала: готовила, убирала. Всегда после ссор с ней я чувствовала себя редкой дрянью. Хотела сама себе готовить еду. Вредные макароны или магазинные котлеты. Но к кухне мать меня не подпускала, чтобы я не испортила ее любимую сковородку с каким-то идиотским покрытием. Я хотела больше простора для своей жизни. Без ее упрекающих взглядов, без постоянных телефонных звонков с вопросами, где я и с кем. Я полагала, что всему виной наша маленькая жилплощадь. Разве можно построить нормальные отношения с близкими, если вы с ними ютитесь на сорока квадратных метрах?

Помню, как переоделась в белую сорочку, которая была на пять размеров больше, чем нужно. Помню врача. Да, именно этого. Слишком молодого и чрезмерно худого. Я тогда подумала, что ко мне прислали практиканта, чтобы он отработал на мне какое-нибудь задание. Он будто выучил фразочки заранее. В его словах не было искренности, он просто говорил то, что в него сунули наставники или учителя. Ведь есть кто-то, кто готовит таких врачей-роботов к тому, что придется лить в уши подопытным подслащенную водичку, чтобы эти самые подопытные почувствовали свою значимость. Мне было плевать на науку. Я желала получить то, что помогло бы начать собственную жизнь.

Все медсестры были чересчур вежливыми, как будто я спустилась с небес и удостоила их, холопов, своим вниманием. В глубине души я понимала, что отдаю гораздо больше, чем получаю.

Я отдала время. Семь лет своей жизни.

Семь! Сперва я хотела отдать только три, но потом подумала, что однокомнатной квартиры в пригороде мне будет мало и лучше взять просторную трешку в новом районе с красивыми дворами, парковочными местами, лавочками и детскими площадками. Я много размышляла о том, сколько лет отдать, и так до конца не определилась. Три года – это не так уж много. Вечно улыбающаяся девушка-администратор, сошедшая с обложки глянцевого журнала, убедила меня, что лучше один раз вложиться и взять квартиру, в которой я проживу всю оставшуюся жизнь. Ведь однушку потом придется менять на что-то побольше. Опять придется вкладываться. А так за семь лет я получу прекрасную просторную квартиру в удобном новом районе. Наверное, этой улыбавшейся красотке выдавали премии за каждого клиента, который согласился отдать больше, чем собирался. Я ведь планировала завести семью когда-нибудь в будущем. Когда очнусь после оговоренных в контракте лет, сделаю карьеру и найду подходящего мужа. В трех комнатах проще воспитывать дочь или сына, ведь у нас не возникнет разногласий из-за того, что у ребенка нет своего угла. Я согласилась отдать семь лет своей жизни.

Многие знакомые говорили, что пойдут в Институт и так заработают себе на жилье или на учебу за рубежом. На выпускном вечере моя соседка по парте объявила, что уже подписала контракт, и через три года получит малогабаритную двушку недалеко от центра. Жилье не новое, поэтому так дешево: всего три года. Деньги, которые накапают с аренды она планировала пустить на ремонт. Больше я ее не видела. Увижу ли когда-нибудь?

Парень из параллельной группы, который был мне симпатичен, ушел в Институт на пять лет, чтобы получить место в одном из крутых университетов за рубежом. Не помню, в каком. Да и не важно это теперь, когда прошло столько лет.

Где же мои друзья? Удастся ли их найти? Ведь теперь у них своя жизнь с осуществленными материальными мечтами, в которой мне уже нет места.

Доктор что-то рассказывал про Институт и про важность исследований. Наверное, ко мне прислали робота, который выдает каждому пациенту один и тот же набор слов.

– У вас наверняка возникнут вопросы, – сказал зануда, поднявшись со стула. – Я к вам зайду вечером.

– Я тут буду ночевать? – вырвалось у меня. А как же мой новый дом? Разве меня не отпустят прямо сейчас?

– Вам нужно пройти короткий курс реабилитации. Нам следует убедиться, что с вашим здоровьем все в порядке, и вы должны узнать, как изменился мир.

Ну мир я могу изучить и без тебя, док. А про здоровье мне и самой было интересно. Когда я подписывала контракт, то не вчитывалась, что со мной будут делать. Улыбчивая девушка-администратор пояснила, что после окончания контракта я очнусь с ощущением, будто все семь лет спала. Я и вправду чувствовала, что спала слишком долго, как во время болезни, когда спишь с температурой днями и ночами. Только не было облегчения, как при выздоровлении.

Голова разрывалась от вопросов, но я смогла выдавить только шаблонное «хорошо». Нет, я не превратилась в робота. Мне требовалось больше времени, чтобы разобраться, что же со мной случилось.

В туалете над раковиной висело зеркало, и в нем отражалась совсем другая женщина. Не я!

Какой я себя помнила? Юной красоткой с темно-русыми волосами и блестящими глазами, а из зеркала на меня смотрела бледная женщина с тусклой кожей и светлой паклей на голове. Я блондинкой родилась, но в юности стала краситься в темный. Волосы мне просто грубо обстригли, и теперь они едва касались плеч. Почему эти умники со своей наукой не догадались пригласить хотя бы парикмахера-ученика?

Мне явно требовалось посетить салон красоты, а лучше – купить туда абонемент. Ногти были грубо подстрижены, как у пятилетки, которая попыталась навести маникюр самостоятельно. Ночнушка на мне висела, будто была на пять размеров больше. Эй, вы меня тут не переодевали, что ли? Я никогда не выглядела так паршиво.

Мне принесли ужин, и я, наконец, поела. Макароны с котлетой были божественными. Хотя, подозреваю, любая еда вызвала бы во мне восторг, я была готова съесть слона!

Поздно вечером пришел доктор. У него вообще есть дом, семья и все такое? Или он живет на работе?

– Пару дней вы полежите в палате, потом вас переведут в реабилитационный корпус. Вы будете посещать курсы, где узнаете, что изменилось в мире за те годы, которые вы провели в Институте.

Ну и на том спасибо.

– Вы помните что-то из того, что было после заключения контракта? – спросил Дмитрий Игоревич, оторвавшись от моей карты и взглянув на меня. На мгновение мне показалось, что в его взгляде проскользнуло искреннее любопытство. Или участие. Мне так не хватало простой человеческой заботы. Я хотела услышать что-то ободряющее. Не из рекламных брошюр про светлое будущее.

Может, рассказать ему про мой сон? С кораблем и побегом из больницы.

– Кое-что помню. Наверное, это просто сон.

– Расскажите.

И я вывалила в общих чертах, как плыла на корабле, познакомилась с красавчиком, сбежала с корабля-больницы, таксист довез меня до дома номер тринадцать на Лесной улице, и там я познакомилась с сестрой-женой красавчика, которая сдала меня с потрохами.

Дурацкая история.

– Это не сон. Это часть эксперимента.

Хорошо, док, ты меня почти успокоил. Теперь я не буду чувствовать себя сумасшедшей.

– Вы дали мне сбежать, – я посмотрела в его глаза, он тут же отвел взгляд.

– Это было частью эксперимента.

Он снова превратился в безучастного робота, делающего свою работу.

У вас тут все по плану. Я вздохнула. Сказать, что была разочарована – не сказать ничего. Я чувствовала себя обманутой и опустошенной. Дмитрий Игоревич задал еще тысячу вопросов о том, что случилось после побега. Про таксиста, про квартиру. Про жену красавчика. Как она выглядела, что говорила. Доктор, видимо, уже забыл, что явился в дом к Екатерине и бесцеремонно меня вырубил.

Я больше не ощущала в нем участия. Наверное, мне просто показалось, что ему интересны мои переживания.

– Вы сами дотащили меня до машины?

Он уткнулся в мою карту и поправил очки. Я задала какой-то неудобный вопрос?

– Обычно санитары помогают возвращать пациентов в палату.

Я не хотела знать, как это происходит обычно, я желала услышать, как это произошло со мной.

Этот умник без конца от меня отворачивался, и во мне поселилось стойкое ощущение, что он мне врет или чего-то недоговаривает. Что за тупые опыты на мне проводились?

– На сегодня достаточно, – отрезал доктор и захлопнул мою карту. Он стал пугающе серьезным, а мне еще много чего хотелось выяснить.

– Вы вернете личные вещи?

В день заключения контракта у меня были деньги, телефон и целая куча полезных мелочей. Вряд ли по их плану тут до сих пор дежурит таксист, который не берет с пассажиров денег.

– Да. Когда придет время.

Тупой робот!

Он тут же сослался на поздний час и других пациентов. Я не видела на этаже других пациентов! Даже не уверена, что они существуют! Док, я тут. Мне нужен мой телефон. Хочу позвонить или написать кому-нибудь из прошлой жизни. Желаю побыстрее вернуться в мир, из которого выпала на семь долгих лет. Так помоги же мне!

Доктор поднялся и вернул стул на место.

– Вы получите телефон после нескольких занятий со специалистами из реабилитационного корпуса.

Бездушная машина! Ну и катись к другим пациентам!

Пару дней я провела в больнице. В той самой палате. У меня взяли кучу анализов и сообщили, что все в порядке. Чувствовала я себя неважно. Жаль, что нет таблеток для облегчения душевных страданий. Других пациентов я все же встретила. Они и вправду существовали и лежали в точно таких же палатах, как и я. Одной женщине, Марине из соседней палаты, оставалось провести в этом корпусе последнюю ночь. Ей было радостно осознавать, сколько полезного она сделала для других. В основном, конечно, для своей младшей дочери, из-за которой она тут оказалась. Малышке должны были оплатить серию дорогостоящих уколов, но как все прошло, хорошо ли себя чувствует девочка, Марина не знала. Ей, как и мне, не отдали телефон. Она просто слепо верила в чудеса, которые творила современная медицина, и прочий бред, которые несли доктора. Я пожелала ее дочери скорейшего выздоровления и больше с ней не общалась. Ни к чему мне было грузить себя тяжелыми историями других людей. Надеюсь, с Марининой дочкой и вправду все в порядке. Не хочу думать о плохом.

Я старалась держать себя в руках и не показывать своему врачу, что творилось в голове. Дмитрий Игоревич еще несколько раз меня допрашивал, опять выпытывал подробности про Екатерину и про то, что она мне говорила. Спроси у нее сам, док. Или она ни черта не помнит? Вряд ли можно забыть ситуацию, когда поздно вечером к тебе в дом приходит грязная беглянка и несет какой-то бессвязный бред.

Перед выпиской из больницы я спросила у доктора о своих родственниках. Я уже получила бумажку-направление и сидела на застеленной кровати в ожидании, что меня кто-то проводит в реабилитационный корпус. Не пойду же на улицу в дурацкой ночнушке. Я в ней похожа на воздушный шар.

– Вы оставляли контакты родителей, – ответил Дмитрий Игоревич. Он стоял ко мне боком, спрятав руки в карманы и глядя в окно. Сквозь вертикальные жалюзи было видно автостоянку. Ту самую, через которую я бежала вместе с Михаилом.

– Они мной интересовались?

– Нет.

Он повернулся ко мне и поправил очки. Не чувствовала я в нем души. Я была для него очередным рабочим днем. Это в моей жизни произошли изменения, не в его.

– С ними что-то случилось?

– Вам предстоит это узнать.

Слушай, док, выключи уже своего внутреннего робота! Просто дай мой телефон. Я позвоню им сама!

– Хочу забрать свой телефон.

– Еще не время.

Бездушный автомат! Даже люди в моем сне про корабль и побег из больницы были куда реальнее! Может, я все еще сплю?

Медсестра принесла одежду: джемпер, штаны и кеды безликого серого цвета. Ни узора, ни рисунка. Даже логотипа Института не приклеили. Трусы с носками были из каких-то скользких материалов. Медсестра терпеливо ждала, пока я напялю на себя все эти дрянные шмотки, и глядела в окно. А я старалась не проронить ни одного ругательства. Этот Институт тратил кучу денег на вознаграждение таким, как я, и закупал одежду в вонючем подвале. Нитки торчали отовсюду. Надеюсь, за несколько дней эти тряпки не разойдутся по швам. Носки точно не доживут до вечера. На новом месте ведь будет что-то на смену?

Я наконец оделась. Медсестра заулыбалась и проговорила, что я отлично выгляжу. Вранье! Эта дамочка в белом халатике просто запрограммирована выдавать шаблонные фразы в определенный момент.

Медсестра проводила меня в реабилитационный корпус. Это было серое унылое здание, такое же, как и все остальные корпуса. Единственное, что отличало это архитектурное недоразумение от других, – небольшой парк, разбитый на заднем дворе. За парком – забор, за забором – лес. Прямо-таки санаторий.

Корпус, куда меня привели, напоминал дешевую гостиницу. Длинные обшарпанные коридоры вмещали несколько десятков дверей. Никаких картин или комнатных растений тут не наблюдалось. Ничего не сделали, чтобы хоть попытаться добавить уюта. Сюда же селили людей, которые проспали лучшие годы! Всего несколько картин, более теплая краска на стенах, тюль и шторы вместо пыльных жалюзи преобразили бы этот безжизненный коридор.

В моей комнате на прикроватной тумбочке лежал листок с расписанием занятий и часами работы столовой. Меньше всего на свете хотелось посещать какие-либо занятия. Я просто хотела уйти! В шкафу имелась сменная одежда. Джемпер и штаны были свернуты и сложены стопочкой. Не было нужды вешать их на плечики: ткань, из которых их сшили, не мялась. Долбанная синтетическая синтетика! Окно прикрывала серая занавеска. Тюль тоже был серым. Почему никому не пришло в голову, что серые тона всюду наводят скуку? Где же краски? Хоть бы картину какую повесили. Распечатали бы что-нибудь на цветном принтере и сунули в самую дешевую рамку. Это было бы лучше, чем голые белые стены, серая мебель и серый синтетический текстиль.

Ну хоть кровать была гораздо удобнее, чем та, что стояла в моей палате, и на новом месте я спала, как котенок.

Утром в столовой ко мне прицепилась девчонка. Бодрая такая, веселая. После звонкого «Привет» она перескочила на дебильные лекции, которые мне только предстояло посетить.

– А ты уже слышала про новое лекарство от диабета? Его начали производить в прошлом году, – тараторила она, идя за мной по пятам. Да мне плевать. Ни ты, ни я, милочка, не имеем к этому отношения. Ни ты, ни я не воспользуемся благами, которые производит этот Институт. Все эти лекарства и прочие штуки, продлевающие жизнь, не для нас.

Жаль мне было эту наивную дуреху. У меня, по крайней мере, не возникало мыслей о том, что я получу в будущем какое-то суперлекарство. Мне обещали квартиру и деньги. Все, больше ничего. В эту чушь про важность моего участия в опытах я никогда не верила. И тебе, девочка, следовало бы спуститься на землю.

– Ты только проснулась? – спросила она, когда я села за стол. Сама же она стояла и глядела на меня, держа в руках поднос. На нем была такая же тарелка с кашей, кусок белого хлеба и какао, как у меня. Как у всех остальных, кто недавно проснулся.

– Да. Утро ведь.

Я поняла, о чем она спросила, но мне не хотелось ни с кем говорить. Совсем. И по моему кислому лицу она все поняла, развернулась и ушла в другой конец зала. Девчонка выглядела молодо. Наверняка пришла сюда лет в восемнадцать и провела тут года три. А я…

Что натворила я?

Я не просто отдала семь лет своей жизни. Я отдала семь самых ценных лет моей жизни. Свою молодость. Свои возможности.

Я только проснулась, и это было проблемой. Семь лет мой разум был отключен от жизни, и теперь я жалела о своем поступке. Можно ли отмотать время назад, порвать контракт в клочья и прожить эти семь лет, ощущая и пропуская через себя каждую минуту?

Я бы съехала от матери в вонючее общежитие с тараканами и гнилыми соседями, с поросшей плесенью ванной и крохотными комнатушками. Нашла бы работу. И не одну, а две. Я бы справилась, наверное.

Или нет?

Нет, семь лет назад я не была готова впахивать в поте лица и мириться с суровой стороной благородного пути к успеху. Я хотела съехать от матери без усилий, без изнуряющей работы и без вонючего общежития.

Почему же на душе так мерзко?

Я уже пила коричневатую муть, которую мне сунули вместо какао, когда услышала знакомый голос.

– Как вы здесь устроились? – доктор присел на соседний стул. Выглядел он уставшим. Будто всю ночь провозился с пациентами. Его лицо совсем осунулось, покрасневшие глаза потухли. Кто над кем ставил эксперименты сегодня?

– Отлично, – сухо ответила я. По крайней мере, выглядела я сегодня получше своего помятого опытами врача.

Хотелось поговорить о том, что происходило со мной в последние годы. Доктор это знал. Наверняка сам ставил опыты. Расскажет ли он мне хоть что-нибудь?

Он предложил прогуляться по парку, и мы вышли из душной столовой на свежий воздух. В этом докторе иногда чувствовалось что-то человеческое. Очень редко. Порой я отмечала интонацию в словах, что шли из души, участливый взгляд или усталость, как сейчас. Иногда ему было не все равно. Изредка его официальный тон слабел, и он на еле уловимое мгновение превращался в обычного человека.

– Вы помните что-то за последние годы? Что-то из того, что было помимо корабля и поездки к Екатерине.

– Больше ничего.

И это было чистой правдой. Хватит уже мусолить мои воспоминания. Пора кончать с этой психушкой. Он снова спросил про мой побег, а меня уже тошнило от этой темы. Почему нельзя рассказать мне об экспериментах? Я об этом и спросила.

– Простите, не имею права раскрывать детали, но могу вас заверить, что их результаты были ценны для научного сообщества.

Слишком шаблонно прозвучала эта фраза, он будто экзамен сдавал. И больше не ощущалось, что рядом со мной стоял человек. Этот очкастый умник снова превратился в робота и начал меня раздражать.

– Когда мне вернут телефон? – спросила я, глядя на закрытую дверь столовой. Где-то там все еще завтракала та молодая девчонка и наверняка рассказывала кому-то о чудесных лекарствах, исцеляющих все болезни.

– Когда вы будете к этому готовы, – ответил доктор все тем же официальным тоном.

Треснуть бы тебе по башке, но тогда все настройки собьются, и придется программировать нового робота, чтобы тот выдавал пациентам шаблонные фразы да научные словечки. Не хочу тебя больше видеть, док. Я бы пообщалась с человеком, но ты просто автомат, управляемый Институтом.

Весь следующий день я избегала встречи со своим доктором: не пошла на завтрак, не сидела в палате, а бродила по белым коридорам и постоянно вертела головой. Я обошла большую часть территории Института и не увидела ничего впечатляющего. Просто несколько серых пятиэтажных корпусов, парковка для автомобилей сотрудников, сонная охрана у ворот и парк. Вокруг невысокий забор и лес. Я не услышала шума машин, будто дорога находилась не поблизости или же не пользовалась популярностью у автомобилистов.

Я познакомилась с женщиной из соседней комнаты. Ее звали Нина, и она отдала два года. Ее мужу требовалась какая-то сложная операция на ноге, а Нина очень хотела, чтобы ее любимый мог ходить. Эта дурацкая история вызвала во мне неприятное чувство. Я не могла понять эту женщину, которая была безмерно благодарна Институту и рассказывала о своем муже с горящими глазами и идиотской улыбкой. Она была счастлива. Ей разрешили ему позвонить, и оказалось, что ногу ему спасли. Он даже обещал прийти за ней, когда ее отпустят.

Вознаграждение за мое время на фоне этой улыбающейся женщины и ее истории померкло. Она пожелала здоровья для близкого, искренне, от всего сердца. Из-за большой любви. Я бы так не смогла. Я так никогда не любила.

А может, не стоило прятаться от доктора?

Я пошла на обед в надежде, что мой знакомый прольет свет на часть моих вопросов, но он все не появлялся. Неужели устроил себе выходной?

Доктора не было целых три дня. Я хотела спросить у медсестер, куда он подевался, но не стала. По-прежнему грустила о потерянном времени и пыталась вспомнить подробности своей жизни до заключения контракта.

Приходилось отсиживать лекции про политику, новую технику, открытия, совершенные якобы благодаря таким, как мы, и прочую муть. Я садилась подальше от вещателя и просто дремала. Не хотелось слушать про туристические полеты в космос. Я еще не разобралась, что происходит на Земле. Все эти люди, читающие лекции, выдавали помпезные речи о том, как много было разработано лекарств, сколько жизней удалось спасти, и при этом никто не называл имен. Я хотела услышать что-то в духе: «Вот благодаря вам, Ольга, мы создали лекарство от рака. Выпил пару таблеток, и опухоль со всеми метастазами рассосались». Такого никто не говорил. Никакой конкретики не звучало, только общие слова, которые меня совсем не трогали и не заставляли почувствовать себя особенной. Скорее, я ощущала себя идиоткой. Особенно, когда говорили про новые бытовые приборы. Крутой многофункциональный бытовой помощник вымоет окно в два счета. Нужно лишь прилепить его к окну с внутренней стороны. Не нужно ничего открывать. Ведь так важно навести чистоту безопасно, если вы живете на тридцать пятом этаже. А купить такой мойщик окон можно вот в таком магазине. Я смотрела на других слушателей и видела, как они жадно глотали россказни про бытовых роботов и записывали адрес магазина, пуская слюни.

Похолодало. У меня не было с собой серой дурацкой синтетической кофты, а так хотелось посидеть в парке подольше. Между неинтересными лекциями перерыв выдался аж в полчаса. Не желаю возвращаться в корпус и терять драгоценные минуты своей жизни. Я готова выйти в изменившийся мир, как есть. Сама буду его изучать, как это делают маленькие дети. Буду ходить по улицам и смотреть, как они преобразились. Позвоню по всем номерам в моем телефоне. Обниму отца, поговорю с матерью. Скажу, что больше не буду трепать ей нервы и приглашу к себе в гости. Куплю самый обычный торт, и мы поговорим о том, чем она жила все эти годы. Она немного поругает меня и успокоится.

Как же мне хочется туда, к своим близким! Просто отдайте мои вещи и отпустите, наконец!

Я скрестила руки на груди, сунув кисти рук в подмышки, чтобы согреться. Тишина убаюкивала, и я ощутила, что веки стали тяжелыми. Так не хотелось проваливаться в сон здесь, среди каштанов и ясеней, где между лавочками разбиты клумбы с яркими цветами. Как же они назывались? Бархатцы. Или ноготки. Никогда не разбиралась в цветах, но мне нравилось на них смотреть. Их оранжевые лепестки привносили красок в мои унылые серые будни. Нет, среди такой красоты спать нельзя. Посплю на одной из дурацких лекций!

Я потерла веки пальцами, и сон отступил.

– Это твое любимое место, – услышала знакомый голос. Мой доктор сел рядом. Слишком резко, как будто был чем-то обеспокоен. И руки сцепил сильно, не так, как это бывает с теми, кто хочет поболтать о ерунде.

Вообще-то я думала о нем. Он был вежливым. Это, конечно, входило в его обязанности, но хотелось верить, что он всегда такой и со всеми. Даже если бы мы вдруг подружились, он бы подбирал слова, чтобы не задеть меня неосторожной фразой. И мне это нравилось. Это то, чего так не хватало мне. Я могла ляпнуть что-нибудь не то, а потом сожалеть об этом.

– Хочу рассказать о некоторых экспериментах, которые проводили с твоим телом.

Давай, док. Я уже ко всему готова. Меня заразили чем-то неизлечимым, а потом вылечили, но вылезли побочные эффекты?

В парке никого, кроме нас, не было. Проснувшиеся отправились на скучные лекции, а медперсонал наверняка занялся пациентами. Из-за деревьев выглядывал реабилитационный корпус, серый и унылый, как небо над нашими головами. Август выдался холодным и пасмурным.

Доктор мял руки, а я ждала, когда же он начнет говорить, и смотрела вглубь парка. Густые кроны не пропускали света, а в такие дни, как сегодня, ровные стволы сливались с черным забором и превращались в одну темную массу.

– У тебя родился ребенок.

Молодец, ты меня удивил. И, кстати, почему это мы перешли на ты?

Я только подумала о том, что мой врач может быть деликатным, а он взял и перешел невидимые границы моего личного пространства. А еще сказал, что у меня родился ребенок.

– Это шутка такая?

– Нет.

Дмитрий Игоревич хмурил лоб, и меня это настораживало. Что-то пошло не по плану? Ребенок родился больным? Или умер?

– Что ты помнишь?

– Помню прогулку на корабле, который оказался больницей. Побег. Все. Я уже рассказывала.

– Ребенок родился позже. Ты была в сознании и во время подготовки, и во время беременности.

– Ничего такого не помню.

Значит, я все же переспала с красавчиком.

Чувствовала я себя в тот момент умалишенной, больной на голову неполноценной идиоткой. Как я могла пропустить такие крупные изменения в моем теле? В моей жизни! И что теперь с ребенком?

– Родилась девочка, – обозначил доктор.

– Где она сейчас?

– Здесь. Ее эксперимент еще не закончен. К ней пока нельзя.

– А что с отцом ребенка? Это ведь тот красавчик с корабля?

– Нет.

Я не переспала с красавчиком. Это хорошо или плохо? Сама не пойму. О Михаиле я тоже думала, но он был слишком хорош для меня. Рядом с ним гармонично смотрелась бы ослепительной красоты супермодель, начитанная, умная и умеющая хорошо готовить. Такая бы смогла его удержать. А я нет. Я пару раз выскажусь резко, сготовлю яичницу вместе со скорлупой, мать моя начнет ему названивать, и он сбежит.

– Подготовку начали два года назад, – проговорил Дмитрий Игоревич и прервал мои размышления о том, как бы неудачно сложился мой роман с Михаилом. – Мы тебе все разъяснили, и ты восприняла новость с радостью. Нам нужен был определенный материал, в качестве донора подходило несколько человек.

Доктор замолчал. Я ничего такого не помнила и не могла представить себя на месте той женщины, о которой говорил он. Док, ты в своих бумажках ничего не перепутал? Речь точно обо мне? Я жила с родителями и не могла позаботиться даже о себе. Я бы не рискнула завести ребенка от какого-то там донора, с которого и алименты стрясти не удастся. Такое материнство для сильных женщин, которые умеют зарабатывать. Не для меня.

– В то время я работал с тобой каждый день, мы сблизились.

О нет! Неужели я позарилась на этого тощего блондина? Он же несимпатичный!

– Ты мне понравилась с самого начала…

Чувак, ты не в моем вкусе. Сбавь обороты!

– Я тоже подходил в качестве донора.

– Мы переспали? – спросила я напрямую. Чего тянуть?

Доктор опустил голову, и я не видела его лица, но мне показалось, что он смутился. Наверное, я опять высказалась как-то не так.

– Нет, – ответил он, наконец. – Это было ЭКО.

Я шумно выдохнула.

– А как же этика и все такое?

Или за семь лет чего-то изменилось? Разве могут позволить врачу обрюхатить свою пациентку даже с помощью ЭКО?

– Нужен был определенный материал.

Ах да, я на минуту забыла, что ты робот и выдаешь шаблонные фразы. Ладно, эту кнопку я больше не стану нажимать.

Как такое возможно? Это же Институт! С новейшими технологиями, лучшими врачами и всякими примочками.

В голове не укладывалось. Как я могла забыть беременность и роды? Ведь они дарят любой женщине бурю самых разных эмоций! Почему в голове осталось дурацкое воспоминание про ненастоящий корабль?

Башка гудела от вопросов. Сто тысяч почему, как и зачем. А выдала я всего лишь один:

– Что будет с ребенком потом?

– Тебе не стоит беспокоиться. Когда завершатся эксперименты, я заберу его себе.

А у меня кто-нибудь спросил, хочу ли я иметь ребенка? Или по бумажкам я ему не мать вовсе?

– А как же я?

– Обычно наши пациентки не забирают детей.

– А рожать от своего врача тут тоже обычная практика?

– Нет, – ответил он, и между нами повисло напряженное молчание. Прости, док, но я сейчас разражусь ругательствами!

Я ощутила волну гнева и постаралась сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Я сама отдала свое тело для каких-то дебильных опытов. Подписала контракт не глядя. Мне обещали, что через семь лет я очнусь и не буду ничего помнить об экспериментах. Квартира, счет на некоторую сумму и отсутствие воспоминаний об Институте – такие условия семь лет назад меня устраивали.

Доктор не виноват, что я не вчитывалась в слова, прописанные мелким шрифтом.

– Между нами что-то было?

Я постаралась задать этот вопрос максимально тактично. Довольно колкостей! Мне просто надо успокоиться и переварить услышанное.

– После того, как ребенок родился.

Я вдохнула и сконцентрировалась на том, как воздух проходит в легкие, а потом быстро выдохнула, потерла лоб и чуть не начала материться, однако удалось оставить брань только в мыслях. Я посмотрела вперед, туда, где ветер едва касался зеленых листьев. Кое-где они уже пожелтели, говоря о приближающейся осени. Все вокруг оставалось неподвижным, кроме меня, моего врача и листьев на деревьях. В парке всегда было тихо, этим он мне и нравился. Здесь хорошо думалось.

Могла ли я влюбиться в этого человека? Наверное, да. Если бы он остался единственным мужчиной на Земле. Меня раздражало, что он никогда не выключал своего внутреннего робота и почти всегда говорил на своем мудреном языке, но были в нем и интересные черты. Та же вежливость, например. И такой мужчина понравился бы моей маме, потому что работал врачом в престижном месте и наверняка получал хорошую зарплату.

Впрочем, я его слишком плохо знала и рисовала в своей голове образ, который мог не соответствовать действительности. Мне казалось, он неплохой человек. Он, конечно, вырубил меня тогда в квартире Екатерины, но я ведь сама сбежала. Этот доктор не представлялся мне мучителем, как и другой медперсонал, включая громадных санитаров с квадратными челюстями. Все эти люди просто делали свою работу. Я сама пришла сюда и приняла условия этой системы.

– И вас не отстранили от работы со мной?

– Нет. Мы не афишировали наши отношения.

Абсолютно все, что рассказал доктор, казалось бредом сумасшедшего. Не могло такого произойти в серьезной организации! Институт – именно такая организация с безупречной репутацией. Многие знакомые отзывались о нем хорошо, но никто не рассказывал, каким именно экспериментам подвергался. Кто-то должен был заметить, что один из врачей запал на пациентку, и настучать куда следует. Кто-то должен был принять меры!

Доктор ушел, оставив меня с кашей в голове.

Мне хотелось найти того, кто помнит о своих экспериментах чуть больше, чем ничего. Один человек должен был помнить.

Сердце выдавало бешеный ритм и заглушало все разумные мысли. Почему в мою голову приходят только бредовые идеи?

Я осмотрелась и ни одного человека не заметила. Дмитрий Игоревич уже скрылся за реабилитационным корпусом. Идеальный момент для осуществления моей авантюры настал. Я отыскала укромный уголок среди высоких деревьев, перелезла через забор и затаилась в траве. Парк был пуст, а двери реабилитационного корпуса закрыты. Из окон никто не высовывал любопытных носов. Если тут и висели камеры, которые засняли мой побег, то охране стоило поторопиться. Мне всего лишь хотелось успеть поговорить с одним человеком. Я знала, куда пойду, и примерно понимала, где дорога. Вскоре я к ней вышла.

Никого. Ни одной машины.

Я не помнила, далеко ли отсюда город, меня вела интуиция. Где-то в подсознании сидела мысль, что все делаю правильно. Я должна проверить, спросить, узнать.

Начало темнеть. Я пошла по обочине наугад. Мне казалось, что я иду в верном направлении: в том, в котором ехала с добрым таксистом в прошлый раз. Наконец послышался заветный шум, в предзакатных сумерках блеснули фары. Я подняла руку, призывая машину остановиться и стараясь выглядеть максимально спокойной.

За рулем был мужчина. Он опустил стекло и спросил, куда я еду.

– В город, навестить подругу, – ответила я. Еще хотела рассказать небылицу, как у меня отняли сумочку вместе с деньгами или как поссорилась с мужем, и он меня вышвырнул из машины посреди леса, но этого не потребовалось. Мужчина кивнул, проговорив «садитесь», и я быстро запрыгнула на пассажирское сидение. Пока этот мужик не передумал. Надеюсь, он не маньяк и не расчленит меня в лесу.

Мы покатили вперед по узкой дороге с белой прерывистой полосой посередине. Я изредка поглядывала на профиль водителя и ждала, когда этот странный тип заговорит. Ведь только странный тип мог посадить к себе в машину странную тетку в сером синтетическом костюме.

– Вы из Жуковки? – спросил мужик.

– Да, – ответила я, а внутри все похолодело. Надеюсь, он не догадается, что я беглянка, не высадит меня на этой дороге, где нет ни одного фонаря. Поселок, который он упомянул, остался далеко позади.

– Я плохо ориентируюсь в городе, – произнесла я. Если уж у меня вид не очень, то пусть буду странной до конца. Вдруг получится добраться до нужного места с минимумом потерь.

Он бросил на меня взгляд. Да, выглядела я по-идиотски. Не так плохо, как в тот раз, когда сбежала с корабля, но и сейчас на мне дебильный серый костюм, растрепавшиеся волосы, озабоченное лицо и нет с собой никакой сумки.

Я обнаглела вконец и назвала адрес: Лесная улица, дом тринадцать.

– Вам повезло, это по пути.

Я выдохнула с облегчением. Надеюсь, все вокруг не часть эксперимента.

Водитель молчал, а я думала о своем враче и о том, что он будет делать. Наверняка станет приставать, дарить цветы и все в таком духе. Это потешило бы мое самолюбие, за мной уже давно никто не ухаживал. Может, я и растаю, мы заберем нашего ребенка и будем жить одной семьей.

Нет, это очередная бредовая идея!

Я не готова вот так с бухты-барахты стать матерью. Это уж слишком! Сперва мне надо с собой разобраться.

Еще предстояло сообразить, как вернуться в реабилитационный корпус. Однозначно не через главные ворота! Я подумала, что ночь следует переждать в городе, а рано утром, как только начнет вставать солнце, попытаться найти нужную дорогу. Впрочем, Екатерина уже однажды меня сдала и знала, куда следует позвонить. В крайнем случае попрошу помощи у нее. Если она снова меня не сдаст. Такая вероятность существовала, и я всего лишь хотела успеть поговорить с Михаилом о том, что он помнит.

Мужик высадил меня на Лесной улице, но во двор заезжать не стал, и мне пришлось отыскать тринадцатый дом самой.

Снова передо мной возвышалось серое унылое здание, а рядом находился палисадник с тропой, протоптанной местными жителями. Фонари давали оранжевый свет, искажая реальные цвета окружающего мира. Темные листья каштанов были обрамлены бронзой, и по черным окнам ползали оранжевые блики.

Я мялась у подъезда и ждала, что кто-нибудь выйдет или войдет за эту огромную черную дверь, чтобы не выкрикивать на весь двор сочиненные на ходу сказки.

Впрочем, у меня не было заготовлено внятной легенды. Я не знала, что скажу. Наверное, правду, как в прошлый раз.

Мне улыбнулась удача: из подъезда выскочила молодая женщина в желтом пальто и белых сапогах до колен, слишком ярких для позднего вечера в конце лета. Дурацкая мода, не хочу так одеваться.

Я поднялась на третий этаж и встала напротив знакомой двери. Вдохнула, медленно выдохнула, позвонила и опустила голову. К серым кедам прилипла земля, и выглядели они чересчур неряшливо. Чувствовала я себя отвратительно, эти дебильные дыхательные практики срабатывали не всегда.

Дверь осторожно открылась, и я увидела знакомое лицо. Темные длинные волосы спадали с плеча, второе плечо скрывалось за дверью.

– Я вас, кажется, помню, – Екатерина открыла дверь. Она была в сером домашнем костюме. Футболка и штаны. Снова на ней были серые тапки на танкетке.

Я поздоровалась и протараторила, что вместе с ее мужем находилась в Институте.

– Мой контракт завершен, – подытожила я, чтобы эта дамочка не кинулась звонить и отправлять сообщения в Институт, как в прошлый раз.

– Проходите, – она отошла от двери, дав мне зайти в коридор.

Я сняла грязные кеды. Белые синтетические носки больше не были белыми, их подошвы потемнели. Дурацкие носки! В них ноги все время потели. Надеюсь, от меня не сильно воняет.

Я прошла в гостиную и села на тот диван, на котором сидела в прошлый раз. Серого пледа из флиса поблизости не наблюдалось. Екатерина возилась на кухне за моей спиной.

– Извините, чай только желтый остался, я привезла его из Египта этой весной. Будете?

– Да, буду.

Мне все равно. Честно. Я просто хочу поговорить.

Ничего в этой квартире не поменялось. Та же самая мебель стояла на своих местах, с фотографии на полки смотрело улыбающееся семейство: Михаил, Екатерина и их мальчик. На полу валялась погремушка: желтый шар на оранжевой палке. Типа такой маракас. Дебильная погремушка. Они завели второго ребенка?

Я повернулась к Екатерине.

– Как дела у Михаила и у вашего сына?

Я рассчитывала поговорить с красавчиком, узнать, что он помнит, чтобы не чувствовать себя сумасшедшей.

– Миша с сыном уехали на рыбалку, – сказала Екатерина, – вернутся послезавтра.

Женщина прошла в гостиную и поставила чашку на журнальный стол:

– Еще горячий.

Чай был насыщенного желтого цвета, будто мультифруктовый магазинный сок. Этот «сок» дымился и вызывал отвращение. Мне хотелось пить, но не эту желтую бурду!

– Миша ничего не помнит, – она скрестила руки на груди, а ее лицо стало слишком острым. Над точеными скулами чернели глаза, губы были плотно сжаты и вытянуты в одну линию. Надеюсь, она не вцепится в мои волосы. Я не спала с ее мужем!

– Совсем ничего? – спросила я с надеждой и мольбой.

– Совсем.

Было в ее взгляде что-то по-звериному отталкивающее. Она отстаивала свою территорию со своим потомством. Но я помню! Он тоже должен помнить! Это был наш эксперимент.

– Я помню…

– В Институте разберутся, – пресекла Екатерина.

Ледяная волна рухнула на мою грудь. В прошлый раз эта дамочка отправила сообщение, пока заваривала чай. Надеюсь, в этот раз она не успела никому настучать!

– Пожалуйста, не надо никого вызывать.

Мой контракт уже завершен. Я отдала Институту все, что должна была отдать. Я ведь просто хотела поговорить с тем, с кем попала в западню. Существовала вероятность, что он забыл меня, но я упорно верила, что он все вспомнит. Когда увидит меня, услышит мой голос. Когда расскажу ему тупую историю про побег с корабля.

– На вас браслет.

На мне и вправду был тонкий мягкий браслет с датами. И как я раньше не обращала на него внимания?

– Какого он цвета? – Екатерина смотрела мне в глаза, не на браслет.

– Позвольте поговорить с Михаилом. Я всего лишь хочу узнать, что он помнит.

– Какого цвета браслет?

Вот прицепилась эта хищница!

– Желтого, как и ваш вонючий чай!

Она медленно отстранилась и отвернулась к фотографии. Я хотела еще спросить про погремушку, но это было уже нетактично.

– Вы видите даты? – спросила она не оборачиваясь.

Раздалась электронная птичья трель, и я не успела посмотреть, что было написано на браслете.

Я желала, чтобы пришел Михаил и рассказал своей женушке про корабль в воображаемом море, про ненастоящее солнце и искусственное небо. Как он вот с этой блондинкой в сером синтетическом костюме сбежал из той иллюзии. Как мы превратились в беглецов в дурацких мятых пижамах. Как он упал, но видел, что мне удалось сигануть через забор.

Екатерина открыла дверь и вернулась ко мне. Кто-то возился в коридоре.

– На вашем браслете стоят даты. Вы их видите? – повторила она вопрос.

Конечно, я видела цифры. Первая дата – день подписания контракта. Вторая – день, когда контракт истекает. В обеих датах стоял сентябрь. Не август!

– Ваш контракт не завершен, – проговорила Екатерина. – Браслет еще на вас. Его снимут, когда эксперименты завершатся.

– Прошу, дайте поговорить с вашим мужем! – я вскочила с дивана.

В комнату кто-то зашел, и я резко обернулась.

Мой врач. Эта женщина снова меня сдала!

– Я просто хочу поговорить с ним, – умоляла я.

Екатерина взяла с полки фотографию.

– Вам нужно вернуться в Институт, это в ваших интересах, – убеждала она. – Вам не желают зла и не сделают ничего плохого.

Не верю! Там происходит что-то странное. Почему я помню кусок эксперимента? Я не должна его помнить, как и не должна помнить этот адрес!

– Прошу… – повернулась я к своему доктору. Хотела попросить ничего мне не вкалывать. Я сама пойду с ним куда угодно. Но было уже поздно: он вцепился в мое плечо и что-то вколол. Я опомниться не успела. Он усадил меня на диван, ноги стали ватными.

Он держал меня за плечи и смотрел, как я постепенно слабела. И не было в его взгляде ни капли сострадания. Этому роботу требовалось вернуть на место непутевую пациентку. Он выпрямился и отошел за диван.

Зачем так? Почему нельзя было договориться? Дмитрий Игоревич придерживал меня за плечи сзади. В этом не было никакой необходимости. Сил во мне не осталось.

Я видела большие черные глаза Екатерины под аккуратными бровями, высокие скулы и худые щеки. Она мне кого-то напоминала, как и тот снимок, который она держала в руках. Он что-то значил, но я никак не могла вспомнить, что именно.

– Я верну вас в палату. Вы еще не готовы, – сказал Дмитрий Игоревич перед тем, как я вырубилась.