Дарья просыпается в холодном поту. Сердце стучит где-то в горле. Она шарит влажной рукой по смятой простыне рядом с собой, но пальцы натыкаются лишь на пустоту. Глеб опять остался в городской квартире. Дарья садится на кровати, по привычке подтягивает одеяло к груди. Она сжимает пальцами виски, через которые чудовищное сверло вгрызается в самый мозг. Она не чувствует ничего, кроме адской головной боли, преследующей её уже месяц. Она почти не живёт.
Из последних сил Дарья сворачивается в комочек, надеясь хоть как-то защититься от очередного приступа, по капле уносящего её жизнь. Но её надежды пусты — этот простой способ уже не способен ей помочь. Остаётся последнее средство.
Борясь с приступами тошноты, волнами подкатывающими к горлу, она дрожащими пальцами тянется к тумбочке. Там, у всех на виду лежит спасение — маленькая таблетка обезбола. Она наливает из кувшина прохладную воду, расплёскивая половину на пол и одеяло — руки слишком слабы, чтобы сделать всё нормально — и жадно глотает, запивая лекарство. Только вот и оно уже помогает через раз. Глеба пугают её ночные вскакивания. Он твердит, что сейчас слишком много работы и мотаться за город нет ни сил, ни времени, но Дарья догадывается — всё дело в ней.
Да и действительно: кто в здравом уме пожелает спать в одной постели с умирающей. Да даже в одном доме. Ему страшно, она понимает. Ей тоже страшно, но выбора нет. Врач отмерил всего год, месяц из которого уже прошёл...
В этот раз таблетка действует. Проворочавшись ещё пару часов, она наконец проваливается в забытье, которое ни у кого язык не повернётся назвать сном. Дарья видит мутные образы, сменяющиеся, как картинки в калейдоскопе. Они расплываются, накладываются один на другой, но что она никогда не забудет, так это лицо покойной бабушки. Бабуля стоит по пояс в молочно-белом тумане, как-то грустно улыбается и тянет к ней измождённые работой руки. Зовёт. Совсем скоро они опять встретятся.
— Бабушка, — сухими губами шепчет Дарья и плачет, — ты пришла за мной? Уже пора?
— Дашенька, — ласково отвечает она сквозь слёзы, — ещё...
Звук удара разрывает видение. Он повторяется, множится, проникая в сознание Дарьи. Убивающая головная боль резко возвращается. Она вгрызается в мозг, удесятиряясь с каждым ударом. Дарья просыпается, корчится на постели и никак не может понять, что происходит. Адский звук везде. Кажется, его порождает она сама, исторгая из груди вместе с хрипами. Она не видит ничего вокруг, не может понять где находится. Только этот низкий ритмичный «бом-бом-бом», затмевающий всё.
Дарья пытается заткнуть уши руками, забраться с головой под одеяло, но ничего не помогает — звук преследует её везде. Даже кажется, что он сдавливает её со всех сторон, заставляя задыхаться. Из последних сил она закрывает глаза и начинает считать и дышать: раз, два, три, четыре... На шестнадцати звук отодвигается: он уже не обволакивает её, а доносится откуда-то со стороны. На двадцати пяти она с трудом различает в этой какофонии горловое пение. Дарья чувствует, как леденеют руки, а к горлу подкатывает ком: неужели дошло до галлюцинаций. Сердце колотится где-то в висках. Счёт уже не помогает. Дарья готова даже молить о неминуемой смерти, когда звук обрывается так же резко, как и появляется.
Она часто дышит, толчками выдавливая из груди боль и ужас. По спине струями течёт холодный пот. Волосы мокрой паклей свисают по плечам. Она всё ещё мечется по постели, надеясь найти успокоение. Открывать глаза откровенно страшно, но неведение ещё страшнее.
Веки тяжёлые, словно налитые свинцом. Дарья с трудом поднимает их. Над ней нависает шаман. Почти такой же, как в мультфильме «Самоедский мальчик», который так любила её бабуля. Дарья вздрагивает, закрывается от видения руками и пронзительно кричит, надеясь хоть так развеять напугавший её образ. Из груди вырывается хрип, сменяется надсадным кашлем. Когда приступ проходит, она заворачивается в одеяло, как в кокон, и просто плачет от бессилия.
Только теперь она различает за неразборчивым бормотанием шамана голос матери. Она причитает и хлюпает носом, а потом громко и как-то показушно высмаркивается.
— Что с ней? — спрашивает она.
— Дух не покидать её тело. Он убивать её.
Откуда-то из недр дома доносится противное карканье. Дарья вспоминает, как галдели вороны над телом бабули. На мгновение ей кажется, что это она лежит в гробу, а мерзкие птицы каркают над её трупом. Дарья закрывает лицо руками и хохочет. Из глаз льются слёзы, а она всё не может остановиться.
— Дашенька, да что с тобой? — причитает мать.
— Это демон говорить в ней! Его нужно изгнать! — отвечает шаман.
Мать вознамерилась свести её с ума, таская в дом, то целителей, гадалок, ворожей, то шаманов. Дарья уже и не помнит, когда просыпалась сама, а не от нетрадиционной медицины или боли.
— Пошли вон, — почти рычит она и запускает в шамана подушкой. — Вон пошли!
Ей кажется, что теперь её голос похож на карканье ворон. Но это действует: мать вытирает глаза платком и уходит, утягивая за собой шамана.
Дарья утыкается лицом в подушку и в попытке унять боль погружается в воспоминания месячной давности, когда всё ещё кажется таким радужным и счастливым.
Дарья просыпается в объятьях Глеба. Сегодня её день рождения — тридцать девять лет. Почти сорок, но она совсем их не чувствует. Девятнадцать лет совместной жизни пролетели, как один день. У неё есть всё, что нужно для счастья: любимый муж, огромный дом, высокооплачиваемая работа. Хотя, работа не в счёт — когда твой муж владелец крупной фирмы — размер зарплаты значения не имеет. Она становится просто хобби.
— Доброе утро, дорогая, — шепчет Глеб на ушко и целует в щёку.
Дарья млеет в его объятьях и улыбается, словно сытая кошка.
— Доброе утро, милый.
— А у кого это сегодня день рождения? — смеётся Глеб. — Не у моей ли Дарьюшки? Солнце, пусть этот день станет самым лучшим в твоей жизни. А чтобы ничего не омрачало лик моей солнечной девочки, я взял нам билеты к морю на недельку.
Он берёт с тумбочки и протягивает ей путёвки. Дарья смотрит на море, песок, который даже на картинке выглядит шелковистым, набегающие волны и пальмы, сквозь листья которых просачивается свет, и ей хочется шагнуть и оказаться прямо там. Без всяких отпусков, перелётов и всего прочего.
— Ты знаешь, что это самый лучший подарок? — улыбается она, целуя Глеба.
— Я рад, что тебе понравилось, — отвечает он, прижимая её к себе.
На тумбочке звенит будильник. Дарья стонет. Хоть и день рождения, но работу никто не отменял. Как же она порой завидует мужу, у которого день рождения всегда выпадает на новогодние праздники. Но и в работе в праздник тоже есть свои плюсы — девочки из её отдела обязательно принесут торт и устроят чаепитие.
— Может не пойдёшь сегодня никуда? Уж потерпят без тебя один день. Возьми отгул, — шепчет Глеб, намекая на продолжение.
Дарья уже готова согласиться. Утро с мужем определённо лучше всяких девочек с тортиком. Но квартальный отчёт сам себя не напишет — должность главного бухгалтера не позволяет прогуливать работу даже в лучший день в году. Ответственный работник в Дарье пересиливает любящую жену, и она грустно машет головой и встаёт.
Глеб корчит расстроенную рожицу, но удивлённым не выглядит. Привык за почти два десятка лет к её трудолюбию и уже не обижается, как раньше.
— Я заеду за тобой в шесть. Сегодня мы идём в самый лучший ресторан. Я уже забронировал столик на балконе — будем любоваться на огни вечернего города и лакомиться твоим любимым десертом.
Дарья уже сейчас чувствует, как растекается по языку шоколад с лёгкими ванильными нотками. Она смакует этот вкус, представляя, как запивает его шампанским, а пузырики игриво щиплют рот. Дарья замирает в предвкушении прекрасного вечера и почти мурчит от удовольствия.
Будильник звенит второй раз, возвращая из грёз в реальность. Дарья целует Глеба и идёт собираться.
***
— Дашенька Игоревна, с днём рождения! — в один голос кричат девочки из её отдела.
Дарья входит в свой кабинет и замирает: напротив двери, на стене огромными буквами написано «С днём рождения, наш любимый главный бухгалтер!». На столе для совещаний вместо кипы бумажек стоит огромный торт с её прошлогодней фотографией и надписью «Вам сегодня 18 — всё остальное просто стаж». Девочки сгрудились вокруг стола и широко улыбаются. Дарья от души смеётся — всё-таки какие же подхалимы её подчинённые. Но креативные, тут уж не поспоришь.
— Дарья Игоревна, от всего нашего дружного коллектива!
Борюсик — единственный мужчина в этом самом дружном коллективе выруливает из-за её спины и вручает ей огромный букет белоснежных роз.
— Ребята, ну вы чего? Я же сейчас совсем расплачусь.
Дарья украдкой вытирает, набежавшие на глаза слёзы умиления. Она точно пришла сегодня не зря — ребята так старались, жалко, если бы всё напрасно. Как же всё-таки хорошо, что она работает с такими хорошими людьми, которые так её любят.
— Спасибо вам огромное за такое чудесное поздравление! — продолжает она.
Коллеги дружно обнимают её и почти одновременно желают кучу всего хорошего. Дарья улыбается, смеётся и утирает слёзы платком, надеясь не размазать тушь и не превратиться в панду. Всё-таки у неё самые лучшие коллеги!
Чайник щёлкает. Надечка разливает кипяток по чашкам. По кабинету плывёт запах бергамота и только собранной земляники. Дарья замирает: перед глазами картина из детства, где они с бабулей собирают спелые ягоды на лугу. Она рассказывает ей сказку о девушке, которая вышла замуж за партийного работника, выбранного ей родителями. А тракториста, которого очень любила — бросила, чтобы уехать в город. И первые несколько лет девушке казалось, что она живёт в сказке. А потом она встретила своего тракториста, поняла, что чувства никуда не делись, но исправить ничего уже нельзя.
Дарья вздрогнула. Бабуля рассказывала ей эту сказку давным давно, лет тридцать уже точно прошло. Да и самой бабули нет уже пятнадцать лет. Бабушка, как ты там теперь? Как тебя не хватает: твоих советов, поддержки.
Она на мгновение представила, что бабуля стоит рядом, улыбается. Тонкие лучики морщинок разбегаются от ясных и добрых глаз. Дарья отрезала бы ей самый большой кусок торта, налила бы любимый чай с лимоном. Но бабули нет...
— Дашенька Игоревна, вы чего? Что-то не так? — осторожно спросила Верочка.
— Всё хорошо, — успокоила их Дарья. — Вспомнилось просто. Давайте чай пить.
Надюша отрезает ей самый лучший кусок — с вишенкой. Дарья кладёт кремовую розочку в рот и смакует. Конечно, это не её любимый шоколадный десерт — но тоже очень вкусно.
В дверь заглядывает начальник Игнат Рудольфович. Брови сурово сдвинуты, руки за спиной — его любимая поза. Как сослали к нам в прошлом квартале, когда Викентий Семёнович на пенсию ушёл, так ходит постоянно и бурчит на всех вокруг. И не подумаешь, что ему всего тридцатка.
— Васильева. — Он морщится. — А ну живо ко мне в кабинет! Додумались тоже чаи на работе гонять.
Дарья вздрагивает, как от удара. День резко перестаёт казаться радостным и счастливым. Может Глеб прав, и сегодня всё-таки стоило остаться дома?