Жнец

    Весь день дул ледяной ветер завывая в щелях, будто хотел выстужить весь дом. Лишь под ночь его порывы утихомирились, но холод остался – тяжелый, проникающий под самую кожу. Обманчиво ранняя весна, растопившая снег на территории всего Лондона, была предательски скоротечна. Морозы с ветрами вернулись к концу марта, словно сама зима, перед окончательным уходом, решила щедро одарить своими стужами.
    В небольшой, но душной комнате на втором этаже зажиточного дома торговца воздух был густ от воска свечей, терпких лекарств и других масел. Свечи в массивных бронзовых подсвечниках боролись с наступающей тьмой, отбрасывая на стены гигантские, трепещущие тени от предметов и штор. Женщина сидела на полу у кровати больного и её сгорбленная фигура казалась лишь ещё одной тенью в этой игре света и мрака.
    — Господь, прошу, спаси моего мальчика. Он совсем ещё дитя. Прошу, не забирай его у меня, — слёзы текли по впалым материнским щекам, пока пальцы нервно перебирали деревянные бусины чёток. — Милостивейший Господь, утешение и спасение всех уповающих на Тебя, мы смиренно молим Тебя, горьким страданием Твоим, даруй исцеление рабу Твоему Бертраму, лишь бы это было во благо его души, дабы он вместе с нами восхвалял и возвеличивал святое имя Твоё. Аминь.
    Молитва висела в тишине, не находя отклика в круцификсе, кресте с изображением распятого Иисуса, что висел над кроватью. Мать уже сбилась со счета, повторяя бессчетное количество раз различные молитвы, а сыну не становилось лучше. Дорогие снадобья докторов не помогали или давали кратковременное облегчение. К её ужасу, Бертрам кашлял все сильнее и чаще – надрывно, до спазмов, сотрясавших его обессиленное тело. Аппетит пропал почти полностью: но вид еды вызывал у него лишь слабый отпор.
    Подняв взгляд, отяжелевший от безысходности, на тревожно спящего сына, она почувствовала, как сердце её сжалось: глубокие, синеватые круги легли под запавшими глазами мальчика. Его бледность была восковой, мертвенной, словно соперничая с белизной постельного белья. Лоб покрыл холодный, липкий пот и взмокшие чёрные кудри беспорядочно прилипли к нему и вискам. Мать дрогнувшими пальцами, с бесконечной осторожностью, попыталась поправить их, зачесав назад. В колеблющемся свете свечей лицо Бертрама казалось хрупким и нездешним. Дыхание его было прерывистым, хриплым, как ветер за окном. Капли воска, словно вторя слезам матери, медленно стекали по бронзе подсвечника. 
    Бертрам слабо поморщился, и под дрожащими веками мелькнули потускневшие голубые глаза.
    — Мама?
    — Да, сыночек? — мать встала с колен и легонько коснулась губами лба ребёнка.
    — Хочу пить, — прозвучал сиплый и ещё слабый голос Бертрама, — можно мне того тёплого травяного чая с мёдом?
    — Конечно, мой мальчик. Только не засыпай, пока не приду, — ласково проворковала она и быстро пошла к выходу из комнаты, захватив кувшин, чтобы подлить кипятка в таз и умыть взмокшего сына.
    Бертрам проводил мать взглядом, слушая, как её шаги затихли на лестнице. Убедившись, что он один, мальчик с усилием приподнялся на локтях и взглянул в сторону окна. Штора была приоткрыта, и в щели он разглядел силуэты трёх воронов. Птицы сидели на дереве напротив. Их блестящие, как бусинки, глаза, казалось, неотрывно следили за ним. Перелетая с ветки на ветку, они глухо каркали, время от времени пытаясь склевать жухлые ягоды боярышника.
    Зябко завернувшись в плед, Бертрам стал всматриваться в воронов сильнее. И вот, на обломанной ветке уселся ещё один. Обычный на вид, но нет. Когда ворон повернул голову, свет от свечи на окне отразился в глазах – не черные бусины, а тускло-серые, как пепел. Они уставились прямо на Бертрама с немым, не птичьим вниманием. Мальчику стало не по себе когда птица каркнула – звук был резче, звонче обычного. 
    Несмотря на ещё имеющуюся сонливость, в горле встал режущий комок и тело содрогнулось от кашля. Бертраму опостылел густой воздух комнаты, пропитанный благовониями: дымно-терпкий аромат мирры с её сладковатыми нотами теперь чаще казался удушливым.
    Один из других воронов, ещё раз громко каркнув, хлопнул крыльями и растворился в сгущающемся тумане. Мальчик отвёл хмурый взгляд от окна. Уже давно он замечал нечто в углу комнаты – неясную тень. Днём её не было видно, но ледяное присутствие чего-то постороннего ощущалось неизменно с появлением воронов у дома. Особенно того сероглазого. А может и сероглазой. Бертрам приметил, что этот ворон был мельче и изящнее на фоне других. Но сейчас его больше беспокоило, что кружили птицы чаще всего именно напротив окна его детской. Словно пернатые вестники чего-то иного. Или кого-то.
    — Скажите, вы Смерть? — Бертрам не питал надежд на ответ, но всё же решил осмелиться и впервые заговорить с тенью, из-за присутствия которой его поначалу всегда пробирало до мурашек.
    — Ты ничего такого ещё не сделал в своей жизни, чтобы сама Смерть явилась за твоей душой.
    Вздрогнув от неожиданного прозвучавшего ответа, Бертрам понял, что он услышал голос молодой женщины. Тень же приблизилась, плавно скользнув из тёмного угла на свет от свечей. Холод пробежал по спине и краем глаза мальчик заметил, что церковная свеча у его кровати немного закоптила.
    — Я всего лишь одна из её покорных слуг. И вы, смертные, называете нас жнецами, — тень стала плотнее и вскоре вовсе обрела черты девушки в чёрном строгом платье без изысков. — Всё же мне не показалось — ты и правда меня уже видишь некоторое время.
    Завороженно рассматривая жнеца, Бертрам мысленно сравнил её с изящной фарфоровой куклой, что видел на витрине магазина игрушек ещё в канун Рождества. Белая кожа контрастировала не только с платьем и помадой тёмно-красного оттенка, но и с чёрными волосами, убранными в высокую причёску. Из пучка торчали две серебряные шпильки: одна была украшена таким же серебряным птичьим черепом, другая увенчана рубином. Единственное, что могло по-настоящему напугать в её образе — это белые глаза, обрамлённые пышными чёрными ресницами. Но всё же Бертрам уже без страха ею любовался.
    Вопросительно изогнув бровь, жнец по птичьи склонила голову набок.
    — Ты так и будешь меня разглядывать? — она сложила руки перед собой.
    — Простите, я всё же впервые вижу настоящего жнеца, — смущённо отвёл взгляд Бертрам. — Может вы знаете, почему я вас стал видеть?
    — Ты уже был на грани смерти на днях, да и сейчас ещё балансируешь, — сначала безэмоционально ответила жнец, но немного подумав улыбнулась. — Хочу похвалить, раз ты и слышишь меня. Для своих одиннадцати лет, ты неплохо держишься — ни разу не видела, чтобы ты жаловался на горечь лекарств или плакал от боли в лёгких и в крестце. Ещё маленький, но уже сильный духом.
    — Маме и так плохо из-за моего состояния. Не хочу чтобы она плакала ещё больше, — Бертрам потрепал край одеяла, похвала жнеца его приободрила. — Но всё же, раз вы здесь, я скоро умру?
    — Может да, а может и нет. Я пока только наблюдаю. Сейчас, выживешь ли ты или нет, зависит от тебя.
    Ухватившись за последнюю фразу, словно как за спасательную соломинку, Бертрам оживился и резко сел на кровати, почувствовав прилив сил:
    — Прошу! — короткий кашель прервал его, — прошу, скажите как мне выжить!
    — А зачем ты хочешь жить? — жнец подозрительно прищурилась, — не хочешь чтобы родители горевали?
    — Я хочу стать доктором! Хорошим доктором. Спасать людей, если и у них есть шанс прожить дольше.
    Брови жнеца удивлённо приподнялись. Сделав несколько плавных шагов к кровати, жнец наклонилась так, что их лица были напротив друг друга. Бертрам непроизвольно выпрямился, словно проглотил палку. Белёсые глаза, не моргая, смотрели не на него, а в глубь его мыслей, что уже панически метались в голове — по крайне мере ему это так показалось. Озноб вернулся, и Бертрам нервно тряхнул головой.
    — Любопытно, — жнец достала шпильку, украшенную вороновым черепом, — готов ли ты поклясться, что выучишься на доктора и будешь искать и лечить серьёзные заболевания, рискуя даже сам заразиться?
    — Да! — ответил Бертрам не задумываясь. — Я хочу достойно прожить продлённое мне время.
    — Протяни ладонь, — мягкая улыбка снова тронула губы жнеца.
    Послушно подставив ей требуемое, Бертрам наблюдал как жнец острием шпильки водит по его коже, вырисовывая чёрным дымком странный символ, что моментально впитывался, не давая себя разглядеть.
    — Благодаря этому я теперь выживу? — спросил он, как только жнец снова убрала шпильку в причёску.
    — Нет, — она ухмыльнулась, заметив озадаченное лицо мальчишки, — это только печать договора: ты обязуешься прилагать все свои силы и знания, чтобы лечить людей, а жнецы будут наблюдать за тобой и по своему желанию решать — помогать или нет тебе подсказкой.
    Бертрам растерянно хлопал ресницами смотря на жнеца, что стала разглядывать резную музыкальную шкатулку у его кровати. Он осознавал, что теперь на нём лежит ответственность не только за свою жизнь.
    — Понял, но как мне самому сначала выздороветь?
    — Получается я первая выполню часть уговора, — задумчиво пробормотала жнец. — Зараза из твоих лёгких уже давно ушла, но организм отравлен неправильным лечением. Перестань пить отвар из белены чёрной — она мешает выздоровлению и только губит тебя сейчас.
    — Но ей многие же лечат затянувшийся кашель, — удивился Бертрам.
    Жнец поморщилась и потушила благовонию, дунув на неё:
    — У всех у них ошибочное мнение из-за каких-то совпадений. Белена ядовита в любом виде и не несёт пользы организму. По крайне мере в нынешнем её использовании. Так что прекрати употреблять её и много пей горячего чая из того сбора, что тебе нравится. Ешь больше разных каш и от тыквы не вороти нос — так ты ускоришь естественный вывод яда.
    На лестнице послышался шёпот и звуки приближающихся шагов. Развернувшись, жнец плавно пошла в сторону окна. Глядя ей в спину, Бертрам едва ли не разрывался от съедавшего его любопытства, и он не знал, какой же из вопросов задать жнецу, пока она ещё не ушла.
    — А как вас зовут?
    Силуэт жнеца уже начал рассеиваться, но она обернулась:
    — Цецилия, но можешь звать Цици. И надеюсь, когда я в следующий раз явлюсь, не ты будешь больным на грани смерти.
    От присутствия жнеца не оказалось и следа, когда дверь открылась, и в комнату вошли оба родителя: мать с кружкой дымящегося чая и отец с кувшином и свежим полотенцем на плече. Бертрам продолжал сидеть на кровати и встретил их широкой улыбкой, вызывая радостное удивление у обоих.
    — Тебе лучше, Берт? — отец приложил ладонь ко лбу сына, заметив его покрасневшие щёки и к его успокоению лоб был прохладным. — Даже румянец появился.
    — Да, папа, — Бертрам забрал кружку у матери и сделал большой глоток свежезаваренного чая, — и аппетит появился.
    Чашка чудом была не разлита от порыва матери обнять его.
    — Господи, спасибо Тебе. Спасибо, — щёки и лоб усыпались короткими материнскими поцелуями.
    Бертрам передал недопитую чашку отцу, позволив матери и дальше его обнимать, почувствовав как намокло плечо его ночной сорочки слезами её радости.
    Только в своих мыслях мальчик благодарил совсем не Бога.

    Через сводчатое окно, затянутое дымчатым тюлем, проглядывали теплые лучи июньского солнца. Они выписывали причудливые узоры на массивном дубовом столе, за которым работал юноша в холщовом фартуке.
    Взвешивая с математической точностью порошки цвета охры и малахитовой пыли, ссыпая их в пергаментные пакетики, он аккуратным почерком делал пометки на латыни на них и в книге учёта. После каждой смены порошка для будущего лекарства, чаши весов тщательно и насухо протирались куском сукна.
    Расфасовка закончилась когда последний кулёк лёг в отведенный ему ящик. Юноша достал ступку с пестиком из чёрного базальта. Следом за ними из рядом лежащего мешочка были вытащены веточки засушенного тимьяна и шалфея. С первым же ударом пестика воздух наполнился терпкой симфонией.
    За пределами комнаты послышались знакомые шаги и дверь открылась.
    — Уже начал готовить смеси? Молодец! — раздался за спиной довольный бас доктора Вуда. — И порошки уже развесил порционно?! Берт, ты во сколько встал?
    — Как обычно, в шесть утра, — отозвался Бертрам, не отвлекаясь от растолочки.
    Доктор начал пересчитывать кулёчки с порошками, сверяясь с записями:
    — Эх молодость, мне б твою энергию, — Джозеф Вуд оглядел своего ученика. — Только твои ровесники с молоденькими леди по скверам гуляют, а ты тут со стариком в пыльной каморке время тратишь.
    Смех Бертрама оказался заразительным, и оба от души посмеялись.
    Шёл третий год, как Бертрам стал учиться у доктора Джозефа Вуда, что когда-то отпаивал и его больного, так же советуя отказаться от настоя белены.
    Пожилой мужчина сначала хотел отказаться, но тогдашний шестнадцатилетний малец на пороге его каморки оказался упрямцем, полным энтузиазма. Да и отец Бертрама, уважаемый торговец Уильям Норс, был не против желания сына обучаться врачеванию под наставничеством, а не в стенах университета. Даже обещал организовать доставку редких растений и минералов с Нового Света. Однако Джозеф изучал и практиковал новые методы в медицине, которые большинство ещё не принимали. Об этом доктор сразу сообщил им, но как выяснилось, именно создание новых лекарств и было решающим фактором в выборе Вуда в качестве учителя.
    Алхимия и спагирическое искусство заинтересовали Бертрама не хуже устоявшихся учений медицины. Однако доктор Вуд сначала присматривался к новоявленному ученику. Он заметил, как работы арабского философа и целителя Авиценны поразили Бертрама. «Книга исцеления» и «Канон медицины» были заучены юным пытливым умом от корки до корки.
    — Гален учил, что здоровье человека зависит от баланса четырех гуморов: крови, флегмы, черной и жёлтой желчи. Гуморы он также соотнёс и с внутренними органами. Чёрная желчь вырабатывается селезенкой, а жёлтая — желчным пузырём. Если в организме избыток флегмы, то болезнь поразила лёгкие. Ну самый важный гумор — кровь. Он соотносится с головой. И поэтому кровопускание является чуть ли не панацеей, — говорил с важным видом ещё в первый год обучения доктор Вуд.
    Но от Бертрама не укрылся сарказм в голосе учителя. Тогда-то Бертрам и узнал, что некоторые алхимические опыты приносили бы больше пользы в развитие медицины, если бы были оценены консерваторами по достоинству. Доктор Вуд сам уже давно изучал алхимию и практиковал учение швейцарского алхимика Парацельса, который ввёл новое направление — ятрохимию.
    Бертрам без сомнений согласился с доводами, что процессы, происходящие в организме человека, являются химическими. А соответственно и изучение и лечение различных болезней должно быть связано с химией. Ему это представлялось даже лучше и логичнее. 
    Ухмыляясь, Бертрам часто вспоминал, как раскраснелись щёки доктора Вуда, когда он, выпив очередную пинту в таверне, с вдохновленно рассказывал ему о перестройке виденья химии:
    «— Парацельс опровергал учения Галена о гуморах. Утвердил, что здоровье зависит от конкретной концентрации трёх начал: а именно растительной ртути, не путай с металлом, соли и серы. Их стали добавлять в лекарства и это вызвало положительный результат, — всплеснул тогда руками доктор Вуд. — Но важно грамотно поставить диагноз. Малейшая ошибка, и лекарство станет ядом. А алхимиков, как ты знаешь, и так отравителями клеймят.»
    Бертрам мог часами заслушиваться подобными монологами о теориях и практических применениях их. А иногда даже и спорить, тем самым раззадоривая учителя.
    Вот и сейчас, Бертрам видел блеск в глазах доктора Вуда, и как он довольно мнёт седой ус.
    — Ладно, посмеялись и хватит. Заканчивай с приготовлениями и пойдем перекусим. Через два часа за нами прибудет экипаж.
    ***
    Доктору Вуду на днях пришло письмо с просьбой попытаться вылечить дочку одного его знакомого аптекаря. Все считали, что девочка просто простыла, в летнее-то время, но обычное лечение не помогало, и ей становилось всё хуже.
    Подъезжая к дому больной, доктор Вуд заметил, как Бертрам встрепенулся и, выйдя из экипажа, стал разглядывать нескольких воронов, сидящих на заборе.
    Бертрам же, с замиранием сердца, всё гадал, пытаясь разглядеть среди них сероглазую вестницу. От раздумий его отвлек голос мистера Вотсон, отца девочки, с приглашением войти в дом. Вымыв руки, они поднялись в комнату больной.
    Комната Лидии, находящаяся под самой крышей, оказалась просторной для детской, с дубовыми панелями на стенах и настоящим витражным стеклом в окне, сквозь которое лился рассеянный свет. Бертрам, отложив в сторону перчатки, бегло окинул взглядом убранство: добротную резную кровать с пологом, игрушечную карету из ореха на столике, яркий восточный коврик на полу. Ребёнок явно жил в любви и уюте. 
    Но сама маленькая Лидия была плоха: её знобило от жара, а дыхание напоминало клокотание кипящего котла. Доктор Вуд покачал головой и приложил пальцы к худому запястью ребенка.
    — Осмотришь её? — обратился он к Бертраму, заметив его изучающий взгляд. Тот кивнул.
    И переведя взгляд на мистера и миссис Вотсон, поинтересовался о наличии флегмы у девочки при кашле.
    — Практически нет, но очень надрывно кашляет. Редкий сгусток плотен и имеет жёлтые оттенки.
    — Вы собрали телесные жидкости, как я вас просил в письме? — услышав утвердительный ответ, доктор продолжил. — Тогда пойдёмте, вы мне их покажете. А мой ученик произведёт осмотр.
    Не дожидаясь их ухода, Бертрам достал свой походный письменный набор, ещё раз оглядев девочку: кожа ещё сохранила лёгкий загар, а русые волосы частично выгорели на солнце. Он пристроился на краю стула у окна. По плотному листу бумаги заскрипело перо, выводя четкие строки:
    «Лидия Розария Вотсон, ребёнок восьми лет, пол женский»… 
    Далее последовала опись жалоб со слов родителей. Девочка накануне перед болезнью накупалась в жару в речке. Взяв запястье Лидии, Бертрам закрыл глаза и сконцентрировался на пульсе. Учащённый, но без перебоев. Девочке явно что-то мешало дышать и от лихорадки её бросало в холодный пот. Приложив ухо к её груди, услышанные хрипы напомнили скрип старой телеги. Все наблюдаемые симптомы были записаны, как и информация о флегме. 
    Он не заметил, как в углу комнаты, где свет от окна не достигал резного шкафа, на мгновение сгустилась холодная тень – не очертания, а скорее ощущение незримой грани, прочерченной в воздухе. Она растаяла быстрее вздоха, оставив лишь мимолетный холодок за спиной у него. Бертрам лишь машинально поправил ворот рубахи, его внимание всецело принадлежало записям. 
    — Ты и правда уже ученик доктора.
    Бертрам вздрогнул, но обернувшись, позволил себе кроткую улыбку. Напротив него, на другой стороне комнаты, из той тени стала чётче вырисовываться фигура, что ещё вчера казалась только сказочным сном мальчишки.
    Цецилия мягко улыбнулась и плавно обошла кровать, подойдя к Бертраму ближе. Тот же встал, не сводя с неё взгляда и не веря, что всё же это правда, как и карканье воронов за окном. Что не было долгих одиноких вечеров, где её присутствие в тени только мерещилось.
    — Однако, как ты вырос и возмужал, — Цецилия подняла голову уже стоя рядом, разглядывая лицо Бертрама, — в первую нашу встречу мне пришлось наклоняться над милым мальчиком.
    — Восемь лет прошло всё же. Я уже не ребёнок, — Бертрам с грустью глянул на Лидию. — Цецилия, с одной стороны я рад видеть тебя, но получается, девочка на грани?
    Цецилия тоже переменилась в лице, глянув на больную:
    — Цици — я же разрешила так меня называть тебе. И да, ты прав, она тоже балансирует, — тонкие пальцы с бледной кожей невесомо провели окружность над грудью Лидии. — Но у неё всё же ещё есть шанс выздороветь. Узнаешь что-то?
    Лукавый взгляд жнеца скользнул по записям.
    — Я предполагаю, что у неё перипневмония, как и у меня тогда в одиннадцать лет.
    — Верно. Дрянная флегма заполонила лёгкие, лишая её тело должного объёма воздуха и её тоже ещё опаивали беленой. Хотя отравление меньше, чем у тебя.
    Бертрам почесал подбородок, задумавшись:
    — Я отлично помню, что мне стало легче, когда я пил отвар из корня алтея, лакрицы и мёда, приготовленного учителем, и после него откашливал много флегмы.
    Утвердительный жест головой, и Цецилия дополнила:
    — А ещё то чудное снадобье из спиртового настоя из трав и пепла. Вроде там точно был тимьян и чабрец.
    — Ты о том спагирически изготовленном лекарстве?
    Очередной кивок.
    — Спасибо тебе. Я приложу все свои нынешние знания, чтобы правильно составить Лидии лекарство.
    Бертрам приложил руку к груди, словно клянясь жрецу в очередной раз. Но Цецилия присмотрелась к его пальцам.
    — Этих шрамов не было. Как ты их приобрёл?
    От неожиданного вопроса и не сразу сообразив, Бертрам взглянул на свою руку, будто впервые увидев. Два пальца имели шершавые рубцы.
    — А, неудачный опыт с перегонкой серы. Перегрел мензурку где-то год назад, — смущённо ответил он.
    — Будь осторожнее, — ласковый тон Цецилии вызвал новую волну краски на щеках юноши. — Что ж, мне пора. Лидия вот-вот проснется, мне не стоит тебя и дальше смущать. Удачи, Берт.
    Желая хоть ещё на секунду остановить Цецилию, Бертрам попытался взять её за руку. Но его пальцы прошли насквозь ладонь жнеца. Этот жест принёс только ощущение прохлады на коже, как снятая варежка на морозе.
    Лицо Цецилии нахмурилось и она с грустью произнесла:
    — Пусть ты видишь и слышишь меня, но я не совсем материальна в этом мире. Предметы могу трогать, но не живых. Мы существа разных миров.
    — Вот как, — подавленно отозвался Бертрам. — Что ж, хоть и наши встречи возможны только при риске для жизни кого-то, сколько времени не пройдет, знай — я буду скучать, Цици.
    Цецилия рассеялась, потупив взор и немного улыбнувшись. Бертрам же смотрел на свою ладонь – ту самую, что только что погрузилась в пустоту, леденящую пустоту того неудавшегося прикосновения. Горечь от бессилия – никуда не делись, но поверх неё, как тончайший, но невероятно прочный лёд, ложится холодная, кристальная ясность — к жнецу никогда не прикоснуться.
    Шорох на кровати отвлёк от грустных размышлений.
    — Ой, кто вы? — прошептал сиплый голос девочки и из-под одеяла выглянуло её любопытное лицо.
    — Я Бертрам, ученик доктора Вуда, — ответил он, глядя на проснувшуюся Лидию, протирающую глаза, сам удивляясь их нежному зелёному оттенку. – Мы приехали к тебе, чтобы вылечить и раз ты проснулась, позволь осмотреть твоё горло.
    — Хорошо, — доверчиво ответила девочка, разглядывая докторский саквояж и записи о себе.
    Бертрам осторожно поддерживал её голову рукой и уже осматривал горло и язык у смирно сидящей Лидии при свете свечи, когда скрипнула дверь.
    Вернувшиеся родители и доктор Вуд застали эту картину. Все замерли, глядя, как сосредоточенный Бертрам продолжает осмотр, а Лидия смотрит на него широко распахнутыми глазами. Тишину нарушало лишь её хриплое дыхание.
    ***
    Спустя месяц Бертрам, устало опустившись на стул после насыщенного делами дня, развернул голубой конверт. В письме – неуклюжий и размашистый детский почерк Лидии и строки о полном выздоровлении вызвали у него тёплую волну радости. Представление о том, как девочка, месяц назад боровшаяся со смертью, теперь бегает и смеется, наполнило его сердце тихим торжеством. В этот миг весь труд, все ночи у печи и сомнения растворились в простом, чистом счастье: он смог помочь. Даже его нынешние знания вернули свет жизни в детские глаза.
    Его взгляд скользнул к углу письма, где углем был нарисован ворон с удивительно живыми, ярко-голубыми глазами – точь-в-точь как его собственные. Этот наивный рисунок, где для многих мрачная птица превратилась в символ их маленькой дружбы, тронул Бертрама до глубины души. Выбранный им путь дал возможность вложить частицу своей души, свою веру и умение в хрупкий сосуд чужой жизни, чтобы она засияла вновь. Как капля росы на лепестке, каждое такое спасенное мгновение было бесценным хрустальным даром, ради которого стоило идти дальше.
    Бережно положив письмо рядом с деревянной музыкальной шкатулкой, он почувствовал, как бумажный ворон теперь будет его талисманом.