Глас проклятых

Туман ложился на деревню, как забытая молитва — вязкая, безответная. Он полз по крытым соломой избам, затекал в щели, душил дыхание. Ни птиц, ни ветра — только сырость, и звон в ушах, будто кто-то шепчет из-под земли.

Кровь лилась по земле извилистой дорожкой, ведущей в лес, теряющейся в молочной пелене. Боги покинули это место. Оставили жителей деревни. Они не сгинули, не перестали слышать, а просто отвернулись. Оставили. Как оставляют больное дитя в лесу, чтобы не кричало по ночам.

Волхвы со старшей жрицей стояли у колодца. Глаза их были белыми, слепыми. Они не слышали, не говорили, не двигались. Лишь смотрели в бездонную пропасть.

В каждом окне стояли люди. Жители такие же молчаливые, застывшие, с белыми от слепоты глазами, будто заражённые туманом. Все лица смотрели в сторону колодца. Завороженные чем-то незримым.

И вдруг волхвы подняли головы, простерли руки к небу. Жрица ещё больше склонилась над колодцем, ещё чуть-чуть и упадет. И вспыхнуло пламя. Каждая изба, каждое дерево, каждый человек, скотина, все загорелось. Но никто не двинулся, не закричал. Пламя разгоралось, пожирая деревню. Дым смешивался с туманом, окутывая все серо-белым полотном. Деревня погибала. Медленно разваливались дома, падали замертво жители, не сводя взглядов с колодца пока лица их не обращались пеплом.

Мира проснулась в холодном поту. Страшное сновидение не хотело покидать ее думы, а в носу стоял едкий запах дыма и горящих тел.

— Ты бела будто тебя Мара во сне поцеловала. Что случилось? — спросила Зоряна, расчесывая волосы.

— Ничего. Сон другой привиделся.

— Сны дурные да в такой день. Что ж тебе приснилось?

— Не хочу говорить. Говорить о дурном значит беду накликать. Лучше забуду поскорее.

— Как скажешь, — ответила Зоряна, откладывая гребень и присаживаясь на край полати. — Ты придёшь на гуляния? — спросила она улыбаясь и заглядывая в глаза Миры с видом чистого дитя.

— Ты же ведаешь, что не любо мне туда ходить. Людей много, гуляют, пьют, пляшут. А я нелюдимка, так все молвят.

— Но сегодня гуляние в нашу честь. Я хочу быть там с тобой. Без тебя не буду пировати, — говорила Зоряна медовым голосом.

— Ты и покойника уболтаешь. Голос как мед, взгляд ласный. Хорошо, приду.

Зоряна подскочила, подобрала платье и подбежала к сундуку. Распахнула его и принялась доставать платья.

— Наряжаться будем! Сейчас отыщу самые красивые платья!

Мира с улыбкой наблюдала за сестрицей. Зоряна достала из сундука два платья. Одно — цвета спелой вишни, второе — цвета утреннего инея. Первый она приложила к себе, покрутилась, прищурилась, будто примеряла не платье, а судьбу. Второй протянула Мире.

— Этот тебе. Оно как твоя душа — тихое, но сияет как звёзды в небе, — сказала она, и в голосе её не было ни шутки, ни лести.

Мира взяла платье, провела пальцами по вышивке. Узоры, будто сотканные из света молний и звёзд, дрожали под её рукой. В груди всё ещё жила тревога, как отголосок сна, но рядом с Зоряной она чувствовала себя защищённой поболе, чем с пучком полыни в руках.

— А ты веришь, что сны — это знаки, посылаемые Богами? — спросила она, не поднимая глаз.

— Верю, — ответила Зоряна, перебирая ленты. — Но не все. Некоторые — просто тени, что проходят сквозь нас, другие — морок да игры нечисти. Но если сон не уходит, значит, он что-то хочет сказать.

Мира кивнула. Она не хотела говорить, что в том сне узнала лица. Деревня была не чужая. Колодец — тот самый, у старого дуба. И те, кто должен защищать, волхвы и жрица, и каждый житель… все они горели и обращались пеплом.

Снаружи раздался гул — барабаны, смех, топот. Праздник начинался. Ветер донёс запах медовухи, жареного мяса и свежих лепёшек. Зоряна подбежала к окну, прижалась лбом к стеклу.

— Рано начали. Только занялся рассвет. Неужто весь день гулять будут? — спросила немного испуганно Мира.

— Важный день. Наш день! А вечером купалье. Надо ж все успеть. От того и целый день гулять будем, — воодушевленно ответила Зоряна и пустилась в пляс по комнате.

— А как же работа? А как же скот?

— Не убежит работа, а скот уже папенька вывел, — сказала она, присаживаясь к сестрице. — Знаю, что не любишь ты в толпе быть. Гуляния пропускаешь, хороводы не видишь, но побудь сегодня со мной, — говорила она с улыбкой, но в речах ее сквозила едва скрываемая печаль. 

Мира покосилась на сестрицу, всматриваясь в ее счастливое лицо. В глазах блестело предвкушение праздника, но таилось в них что-то тревожное. Будто и Зоряна чего-то боялась или ведала что-то, да сказать не решалась.

Солнце только поднялось над лесом, а деревня уже гудела. Избы раскрыли ставни, на завалинках появились женщины с корзинами полными явств, дети босиком бегали по росе. Возле колодца плескалась вода — молодки мыли волосы, вплетая в них полынь и мяту. Ветер доносил запах свежевыпеченных лепёшек, дым от печей стелился низко, смешиваясь с ароматом липового цвета. Мужики у ворот точили косы, переговаривались, но и в их голосах слышалась не работа, а ожидание веселья.

К полудню на поляне за деревней развернули ряды: глиняные кубки, вышитые рушники, венки из зверобоя и васильков. Девушки в белых сорочках с красной вышивкой водили хороводы, звенели бубенцы, играли гусли. Старики сидели в тени дубов, рассказывали сказания, а дети плели кукол из трав. Мира шла рядом с Зоряной, не спеша, вглядываясь в лица — все были как в сказке: раскрасневшиеся, светящиеся. Зоряна смеялась, угощала прохожих сушёными яблоками, а в её глазах плясал огонь.

Ближе к вечеру, когда солнце стало мягким и золотым, девушки начали плести венки. Кто-то пел протяжную песню, кто-то смеялся, кто-то смотрел в сторону леса, будто ждал знака. Мира стояла у края поляны, в руках держала венок из полыни, мяты, маков и васильков, а рядом — Зоряна, вся в цветах, с лицом, полным света и чего-то невыразимого. День ещё не закончился, но в воздухе уже витала ночь с её тайнами, кострами, шёпотом воды и пугающим пророчеством сновидения.

— Идём! Пока не началось пение. Я хочу, чтобы мы были там, когда зажгут огонь.

Мира встала, надела венок на голову, поправила платье. Взгляд её был серьёзен, будто она шла не на гуляние, а на испытание.

— Хорошо. Только меня петь не проси. Не буду.

— Но ты ведь красиво поешь! — пыталась возразить сестрица. 

— Не буду… Я для себя пою. Не хочу, чтобы кто-то слышал…

Зоряна удивлённо посмотрела на сестру, но не стала продолжать разговор. Просто взяла её за руку, и они вышли в поле, к лесу. Из-за деревьев выползала лёгкая молочная дымка, обрывки тумана, выползшего из глубин леса. Мира напряжённо смотрела в сторону деревьев, ожидая, когда оттуда вывалится белая река и поглотит всех, принеся вслед за собой огонь, как во сне. Но ничего не происходило.

Из тяжёлых дум ее вырвала музыка. Мужики разожгли костер, музыки сели подле пламени и зазвучала дудка, разливаясь по полю, запели цимбалы, загремел бубен. На небосводе загорелись звёзды, из-за облаков выползла белесая луна. Ночь вступила в свои права.

Девицы похватали юношей и увели всех в пляс. Хоровод кружился вокруг костра, а песня разрывала ночную тишину.

В ту ночь, когда Купала дышит,  

И травы шепчут в полусне,  

Две девы — свет и тень — услышат  

Зов древний в звёздной тишине.

Одна — как пламя на рассвете,  

Другая — сумрак меж ветвей.  

Обе — как сны в забытом лете,  

Как голос предков средь огней.

Старухи в сёлах говорили:  

Кто в эту ночь родится вдруг —  

Тому цветок, что скрыт в могиле  

Лесов, откроет тайный круг.

И вот, меж папоротников синих,  

Они ступили в мрак лесной.  

Одна — с венком, другая — с силой,  

С надеждой, с трепетной мечтой.

Вдруг вспыхнул свет — как пламя в чаще,  

И лес затих, и дрогнул мох.  

Одна из них, с душой горящей,  

Нашла цветок — и замер вздох.

С тех пор она — как будто в знании,  

Глядит сквозь время и печаль.  

А вторая — в молчаньи раннем  

Несёт сестру и свет, и явь

И каждый год, в ту ночь купальну,  

Они идут сквозь лес и тьму.  

Одна — с огнём, другая — с тайной,  

И шепчут звёзды им в дыму.

Песня кончилась, молодежь вскрикнула и от хоровода начали отрываться пары, бегущие к костру и прыгающие через него. Мира с замиранием сердца смотрела на весёлых и разгоряченных соседей, перескочивших через пламя и с волнением ждала, когда придет ее очередь. Зоряна крепче сжала ее руку, посмотрела в глаза и одарила широкой улыбкой.

— Готова? — спросила Зоряна.

Мира лишь кивнула головой. Сестрицы отделились от ряда молодежи и побежали к костру. Ноги оторвались от земли, языки пламени приятно лизнули щиколотки. Несколько мгновений сестры провели в воздухе, а затем приземлились на другой стороне. Влажная трава приятно охладила ступни. Девушки расхохотались. Зоряна продолжала держать Миру за руку и ждала пока та что-нибудь скажет.

— Спасибо, — сказала Мира отдышавшись. — Спасибо, что вывела. Мне понравилось.

Зоряна улыбнулась сестрице и только тогда отпустила ее руку.

— Сейчас венки по реке пускать будем. Глядишь найдем твою судьбу.

— А чего ж мою сразу? 

— Я и сама свою судьбу найду. А тебя только Боги заставят кому-то улыбнуться, а уж о том, чтоб заговорить, я вообще молчу.

Девы уже спускались к реке пока юноши пили медовуху, говорили и хохотали. Зоряна пошла вслед за ними, а Мира неуверенно осталась на берегу. Её страшила мысль связать свою судьбу с кем-то. А вдруг суженный не полюбит её? Кому нужна нелюдимка?

— Чего стоишь? Идём, — сказала девушка, подошедшая со спины.

От неожиданности Мира подскочила. Рада, белокурая и одаренная Богами дева. Её голос прославлял Богов и лился медом песен на каждом гулянии, на каждом обряде, а тело выплясывало так, будто в нем не было ни единой косточки. Она улыбнулась девице и поманила к реке.

Мира нерешительно вошла в воду, сняла с головы венок и долго смотрела на него, пока остальные девицы уже смеясь выходили из воды, отпустив свои венки на поиск суженого.

— Плыви, венок, по воде быстрой, найди суженого моего чистой мыслью. Как трава к солнцу тянется, так пусть он ко мне потянется. Где ты плывёшь — там любовь идёт, где ты пристанешь — там счастье живёт, — прошептала Мира короткий заговор и отпустила венок.

Несколько минут она стояла, смотря как быстрая вода уносит венок вдаль, к деревне и ещё дальше. Сердце колотилось в груди.

Когда Мира вышла на берег, народ уже собирался вокруг костра, перешептываясь и смеясь. Кто-то пил медовуху, кто-то молча ждал.

Из тьмы ночи выплыла фигура. Старая жрица, худая как тростинка, со скрюченными пальцами, она медленно приближалась к толпе.

Стоило жрице подойти достаточно близко, как все умолкли. Даже ветер перестал ласкать лица собравшихся, уступая место ее силе.

— Вы собрались тут дабы отгулять сразу два события. Злата и Мира! Девы мои, ныне вы стали взрослыми. Теперь и дела ваши будут судимы как у взрослых, и работа ваша станет сложнее. Боги поцеловали вас, принесли в этот мир в такой день, а значит вас ждёт великое и счастливое будущее! Да будет так! — говорила жрица. — А ещё лишь в эту ночь в лесу цветет папоротник. Тот, кто его найдет — силу обрете. Отправляйтесь в сей светлый день на поиски, но помните — далеко проход закрыт. Туман есть граница, за которую ни в коем случае ступать нельзя. Коли кто из вас дойдет до тумана — разворачивайтесь и ступайте другой тропою.

Все слушали ее внимательно. Каждый и так знал, что в туман ступать нельзя. Ступив туда раз, уже не воротишься никогда. Глаза юношей горели, девы улыбались в ожидании.

— Ступайте! — сказала жрица и толпа весело ринулась в лес. 

Мира ступала неспешно, стараясь не споткнуться. Лес жил своей жизнью. Старые ветви жалобно скрипели, ночные птицы ухали вдали. Мох под ногами расстилался пушистым полотном. Постепенно она осталась одна. Все разбрелись в разные стороны, ища цветок. Тревожное чувство разливалось в груди, но Мира отгоняла тревожные думы, продолжая свой путь.

Сколько она бродила по лесу не ведала. В голову прокралась мысль, что все уже небось вернулись. Мира не верила в легенду о цветке папоротника. Каждый год его все ищут, да сыскать никто не может. Она подняла свой взор в ночное небо, скрытое за вековыми соснами, выдохнула и развернулась, направляясь назад, к полю.

Дорога показалась незнакомой. Она бродила и не могла все выбраться из леса. Леший водит, аль сама заплутала? Вдруг что-то сверкнуло средь тьмы деревьев. Мира замедлилась и с опаской, медленно, направилась к сиянию. Сердце билось глухо, будто в груди стучал чужой барабан. Мира ощущала, как лес вокруг дышит — не враждебно, но настороженно. Каждый шаг отдавался в земле, в корнях, в ветвях над головой. Сияние не рассеивалось, наоборот — становилось плотнее, будто звало. Она шептала себе под нос: “Не сглазить бы… не спугнуть…”

Когда она приблизилась, свет оказался не огнем, не луной, не блуждающим огоньком. Среди мха, в кольце папоротников, лежал он — цветок, которого не должно быть. Лепестки мерцали, как утренний иней, края его словно горели огнем. Он был одновременно живой и неземной, будто вырос из самой ночи, из чьей-то давней молитвы.

Мира опустилась на колени, не дыша. Внутри смешалось все: трепет, страх, восторг. Она не знала, можно ли его тронуть, не исчезнет ли он, не обернется ли лес против нее. Но цветок будто сам склонился к ней, принял ее. И в этот миг она поняла: не леший водил, а сама шла туда, где ее ждали.

Руки сами потянулись к цветку. Казалось, что он сам отделился от стебля, ложась в девичьи ладони.

Мира поднялась и поспешила в деревню. Показать его — сбывшуюся легенду, чудесный дар Богов. 

Лес не отпустил сразу. Он дышал вокруг неё, как зверь, как дух. Тропы петляли, будто проверяли свою избранницу. Папоротники склонялись, шептали — не словами, а прикосновениями. Мхи под ногами были мягкими, пушистыми, как овечья шерсть, а воздух — густым, как отвар из трав.

Она шла, не считая шагов. Ветви над головой сплетались в причудливые узоры, как вышивка на рушнике. Где-то в них мелькали огоньки. Не звёзды, а глаза. Лешие? Духи? Навьи? Или просто лес, смотрящий на свою избранницу. Она не боялась. Цветок в ладонях был её огнём, оберегом, её путеводной нитью.

Туман плыл между деревьями, сопровождая, но не решаясь коснуться. В нём всплывали лица: мать, Зоряна, старуха с белыми глазами, что когда-то говорила ей — “Помни, ты — ведающая, ты — судьбеница”. Мира шла, и каждый шаг был словно во сне. Она не знала, сколько прошло — час, ночь, жизнь.

И вдруг — свет. Солнечный, а утренний.

Она вышла на край поля, босая, с цветком в руках. Деревня гудела, но уже не радостно. Женщины метались между избами, мужчины собирали факелы, дети плакали, не понимая, но чувствуя: случилось что-то неотвратимое и страшное.

Когда её увидели, всё замерло. Кто-то вскрикнул: «Она!» — и толпа обернулась. Жрица, седая, с глазами, полными тревоги, вышла из круга людей. Она шла медленно, будто боялась, будто не верила.

— Пророчество сбылось. Ты нашла его. Цветок папоротника… он выбрал тебя, — говорила она, а голос ее дрожал. — Цветок папоротника, по древнему поверью, расцветает лишь в самую короткую ночь года, и только для того, кто чист сердцем и готов к испытанию. Ты знаешь, что дарует он? — спросила она.

Мира покачала головой. Она слышала легенды, но не верила в них. Слышала сказки, но каждая рассказывала свою историю и ни одна из них не повторялась в точности.

— Силу слышать лес. Слышать перешептывание трав, тоску корней по солнцу, птичий зов, тоску волков. Видеть правду скрытую за словами, видеть деяния скрытые за дверями. Слышать предков, но и чувствовать их тоску и боль. Папороть цвет и дар, и проклятие. Он дарует знание, вплетённое отныне в душу, но и отнимает коли пожелает нужным. 

Мира смотрела на жрицу, и в ней всё дрожало — не от страха, а от того, что всё стало настоящим. Она хотела спросить, что теперь, но вместо этого прошептала:

— А Зоряна? Где она?

Старейшина, стоявший рядом, опустил голову. Его голос был хриплым, будто он говорил из глубины земли, а руки дрожали.

— Не нашли. Плутает в лесу. Небось в туман ступила…

Мира сжала цветок. Он был тёплым, пульсировал словно биение сердца. Боль окутала сердце, голова закружилась, а ноги подкосились. Мира обернулась на лес. Он стоял чернеющей стеною, туман подполз ближе и уже виднелся за стволами. Хотелось бежать, хотелось кричать и искать, но что-то внутри подсказывало — толку не будет, только сгинет сама и все, кто с ней пойдут.

— Зоряна… — только и смогла прошептать она и свалилась на землю.

Цветочные венки плыли по реке. Течение несло их вдаль. Какие-то потонули в черной пучине, найдя свое пристанище на дне, суля своим мастерицам ещё одно одинокое лето. Другие же, стремились к юношам, предвещая скорую встречу со своими избранницами, уготованными Богами.

Только один из них плыл нерешительно, будто боролся со встречным течением. То замедлялся, то резко устремлялся вперёд.

Течение принесло его к деревне и увело в приток. Одинокий венок продолжал свой нерешительный путь, поглощаемый тьмой. Его владелица уже позабыла о своем заговоре, о своей тревоге. Уже не думала о его судьбе. А он все плыл, борясь с невиданной силой, пытающейся его остановить, упорно следуя к судьбе.

У самой кромки воды сидел силуэт. Уставшие за день ноги нежились в холодной воде, ласкаемые течением. Взор был направлен в звёздное небо, а в думах роилась тьма.

Что-то нежно коснулось ног, привлекая внимание.

— Венок? — раздался голос, разрезаемый тьму.

Руки невольно потянулись к нему, прошлись пальцами по лепесткам и оттолкнули его, чтобы тот продолжил свой путь.

Но венок вновь пристал к ногам, будто манимый чем-то. Рука взяла его и кинула вдаль, где течение сильнее и поможет ему проделать оставшийся путь. Глаза закрылись, тяжёлый выдох разрезал тишину. Боль пронзила что-то, скрытое в груди. И снова лёгкое касание. Глаза распахнулись, уставились к ногам и увидели тот самый венок.

— Так ты не поплывёшь дальше? Неужто мне уготован? Дурная, значит, у тебя судьба. 

— Судьба твоя нашлась? — раздался голос волхва за спиной.

— Нет. 

— Венок, найденный на Купалу да не судьба? Тебе известно, что это значит. И, как я видел, он не просто нашел тут свое пристанище, а плыл именно к тебе. Против течения вернуться и человеку тяжело, а пучку цветов — невозможно, но вот он в твоих руках, — говорил волхв, улыбаясь.

— Ты и сам знаешь, что тогда мою судьбу ждёт погибель. Погибель от меня.

Голос был тверд, а слова сухие. Будто не страшит предрекать чью-то смерть. Но лишь звёзды знали, что в душе зародился страх. Лишь венок чувствовал, как руки задрожали, сжимая цветы.

— Коли мне уготован, пойдешь на благое дело. Травы всегда пригодятся, — раздались последние слова и двое ушли с берега, возвращаясь в избу.

Мира пришла в себя от резкого запаха. Матушка сидела подле нее на полати, одной рукой держала у носа растёртую полынь, другой втирала такой же пучок в висок. Глаза ее были красными от слез, руки дрожали. Увидев, что дочь пришла в себя, она отбросила травы и прижалась лбом к груди Миры.

— Мирочка! Кровиночка моя! Неужто живая! Хвала Богам! — повторяла мать, рыдая в дочернюю грудь.

— Зоряна... — прошептала Мира ещё не набравшись сил.

Мать пуще прежнего разразилась рыданиями и Мира поняла, что сестрицу так и не нашли. Глаза сами сомкнулись, впуская дурные думы, но вместо них явился сон наяву.

Зоряна блуждала по черному лесу, окутанному белой мглой. Туман раступался перед ней, смыкаясь сзади. Путал, не позволял найти верную дорогу. Голос, охрипший от криков, тонул в тишине леса, захлёбывался в призрачной пелене. То тут, то там всплывали лики, тени. Не люди, навьи твари. Они следили, изучали, но не трогали, словно сторонились. Лицо ее было бледно от страха и усталости, плечи дрожали, но она продолжала блуждать, ища спасения.

Мира поняла, что не найдут сестрицу. Лес не отпустит, туман не подпустит. И что-то внутри будто сгинуло вместе с ней. Будто часть сердца затерялась в лесах вместе с сестрицей.

Слеза скатилась по щеке, руки потянулись к матери, обнимая. Никогда Мира не чувствовала себя так одиноко. Сестрица всегда была где-то рядом. Хохотала, подпевала песням, танцевала. А теперь нет ее. И будто исчезло с ней все остальное. В груди жгло чувство вины: не уберегла сестру, не уследила за ней в том лесу, где цветок папоротника был ещё лишь сказкой, обещающей чудо, но принёсшей лишь страх.  

Она вздрогнула, когда дверь скрипнула. В опочивальню вошла жрица в черном одеянии, с венком из барвинка и еловых лап. За ней — двое волхвов, седые, с длинными посохами, украшенными резьбой и ученик — нелюдимый, молчаливый, с лютым взглядом и остриженными волосами. Их лица были суровы, но глаза — внимательные, будто они знали больше, чем могли сказать.  

Жрица остановилась у порога, подняла руку, и в избе стало тихо, даже матушкины рыдания стихли. Только сейчас Мира заметила мрачную фигуру отца, стоящую в углу. Лица на нем не было, а взгляд будто заволокло туманом.

— Дитя леса, — произнесла она, глядя прямо на Миру. — Ты коснулась тайны, что не каждому открыта. Цветок папоротника явился тебе не случайно. Отныне ты знающая. Это твой крест, твой дар и твоё проклятие. 

Волхвы переглянулись, и один добавил низким голосом:  

— Ты видела сны наяву? Видела видения в ночи и средь бела дня?

Мира испугалась этого вопроса. Чувствовала, что они и сами все знают и лишь молча кивнула головой.

Волхвы переглянулись. Жрица довольно улыбнулась, подходя ближе к девушке. 

— Не только знающая, но и предвестница. Знаешь больше остальных, видишь на перед. В твоих руках, в твоих устах и в твоём взоре сокрыта великая сила. Но за силу эту платят дорогой ценой. Где одна душа спасена, другая может быть потеряна.  

Мира сжала пальцы, чувствуя, как сердце её бьётся в такт словам. Она знала: впереди ждёт испытание.

— Ты знаешь, что у песни, что поют на Купалу о двух сестрах, есть продолжение? — сказала жрица и пропела неизвестные строки:

Одна — предвестница огня,

Другая — тьма и вечный сон.

Одна — как зарево с утра,

Другая — мрачный, древний стон.

Обе, как свет и тьма — едины,

Как голос предков в тишине.

Их путь начертан роком дивным,

И тайна скрыта в их душе.

И свет, и мрак - в одном дыханьи,

В одном пророческом пути.

Старо́е в пепел обращая,

Они рождают новый мир.

Мира слушала словно завороженная. Никогда прежде она не слышала этих строк ни от других девиц, ни от старушек, видевших казалось, как Боги ещё ходят по земле. Словно эти строки навеки были вычеркнуты из памяти, запрещены. И тут словно озарение снизошло, тело напряглось как струна, спина выгнулась, глаза закатились и Мира увидела.

Языки пламени облизывали срубы, перепрыгивали с одной соломенной крыши на другую. Люди стояли, завороженные, ждали своей участи, мирно наблюдая, как соседи сгорают, обращаясь в прах. Волхвы стояли подле колодца не в силах пошевелиться. У их ног лежала старая жрица без жизни. Старый дуб, стоящий в конце деревни, высыхал на глазах, обращаясь в труху. Мира стояла в поле, глаза ее, раньше небесно-голубые, были теперь налиты кровью. Она перевела взгляд в сторону, ощутив присутствие. Рядом стояла Зоряна. Бледная как снег, холодная. Она выглядела так, будто из нее выпустили всю кровь. Глаза ее горели смоляным блеском, скрывая в себе тайну и мрак. Сестры взялись за руки и смотрели, как гибнет деревня, забирая с собой и жизни тех, кто не населял.

Крик. Громкий, надрывистый крик вернул Миру в тело. Только тогда она поняла, что кричала сама, напугав и родителей, и волхвов. Только жрица смотрела на нее уже без улыбки, недобрым взглядом. Чувствовала — что-то недоброе увидела девица, но знала, что говорить об этом надо без лишних ушей. Но придя в себя, вся память о видении исчезла. Осталась только боль в сердце и запах дыма в носу. И как Мира ни пыталась вспомнить, что увидела, могла лишь снова ощутить запах дыма и ничего больше.

— С сего дня ты станешь моей ученицей. Век мой подходит к концу и ты займешь мое место. Приходи в полночь. Я буду ждать, — сказала жрица и вышла из покоев. Вслед за ней избу покинули и волхвы. Матушка с папенькой больше не сказали ни слова. Старались осмыслить все слова, смириться с потерей одной дочери и тяжёлой судьбой второй. 

Мира долго сидела неподвижно, словно сама изба держала её в плену. Мысли путались, сердце то замирало, то билось слишком быстро. Она чувствовала, что стены давят, что вздохи матери и тяжёлый взгляд отца только усиливают её смятение. Нужно было выйти — туда, где воздух чище, где можно услышать себя.

Она поднялась, тихо, чтобы не тревожить родных, надела простую рубаху и шагнула за порог. Вечер уже стлался по земле, и холодный ветер коснулся её лица. Мира шла по тропке, ведущей к полю, и каждый шаг будто облегчал тяжесть в груди. Соседи смотрели вслед сочувствующими взглядами, шептались за спиной, но Мире было не до их длинных языков и колких слухов.

Деревня кончилась и поле раскинулось широким простором, золотым от сухой травы и серым от тумана, что поднимался над землёй. Она шла всё дальше, к краю, где деревня уже не видна, где кромка леса скроет её от чужих глаз. Там, за деревьями, царила тишина. Не та гнетущая, что в избе, а глубокая, живая, нарушаемая только редким пением птиц и шелестом травы под ногами. 

Мира остановилась, вдохнула полной грудью. Пахло сухой травой, лесной сыростью и полевыми цветами. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Внутри всё ещё звучали слова жрицы, но теперь они не пугали, а будто складывались в судьбу. Будто в жизнь явилось то, что давно предначертано Богами и противиться не имеет смысла.

Она опустилась на колени, коснулась земли ладонями. Холодная, влажная почва отозвалась теплом в груди. Здесь, на краю поля, она чувствовала себя не одинокой, а частью огромного существа матери природы. Цветы и травы проскальзывали между пальцев, щекотали ноги и руки. И в этой тишине, под шёпот ветра и далёкий скрип деревьев, Мира впервые позволила себе подумать не о страхе, а о пути. О том, что ждёт её на закате. О том, что лес хранит не только мрак, но и ответы. О том, что жрица и волхвы хранят не только истину, но и секреты.

Она подняла голову, глядя на тёмную стену леса. Там, за кромкой, скрывалась её сестра — или её тень. И ещё что-то или кто-то... Она чувствовала чей-то взгляд оттуда. Угрожающий, следящий за каждым ее движением взор невидимых глаз. Мира поёжилась от беспокойного чувства, но быстро отогнала его, не заметив угрозы.

Солнце сползало за горизонт. Время утекало сквозь пальцы, приближая встречу со жрицей. Чего ждать? Чему она будет учить? Какова жизнь жрицы? Все эти вопросы мучили Миру. 

Она поднялась и сделала несколько шагов к лесу, будто сама земля несла её. Ветки на краю кромки дрожали, хотя ветра не было. Туман клубился, подступая ближе к деревне, словно ждал чего-то, и в этом молчании Мира ощутила зов — не голос, не слово, а тихое притяжение. Будто сестрица ждала её там.

— Зоряна... — прошептала она, и сердце болезненно сжалось.

Хотелось ступить туда, пойти в туман и найти ее, привести домой. Сейчас это казалось возможным. Словно все легенды про туман лживы, будто нет никакой опасности. Но Мира быстро отринула наваждение, вспоминая про Ивана, что сгинул едва шагнув в туман. Вспоминая про Ядвигу, что пошла на личную песню и больше не вернулась. Про Яся, который на глазах отца лишь едва коснулся тумана и растворился в нем. 

В этот миг из леса донёсся звук — не пение птицы, не треск ветки, а протяжный, низкий гул, похожий на дыхание. Мира замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Гул стих, но в груди осталась дрожь. Она знала: лес живой, и он слышит её. Чует ее страхи, чует ее боль и зовёт, обещая освобождение. Освобождение самой дорогой ценой.

Солнце окончательно скрылось, и над полем разлилась синяя мгла. Вдалеке, на горизонте, из печей повалил первый дым — деревня готовилась к ночи. Но Мире казалось, что жизнь там чужая. Что она не была частью этого быта и больше никогда не сможет.

Она вернулась к тропке, ведущей обратно, но шаги её были медленны. В голове звучали слова жрицы: «Ты — предвестница. Где одна душа спасена, другая может быть потеряна». И чем ближе становилась полночь, тем яснее она понимала: её путь не будет лёгким.  

Когда Мира вошла в избу, мать уже спала, уставшая от слёз. Отец сидел неподвижно, словно камень, и только глаза его блуждали в темноте. Он не сказал ни слова, но Мира почувствовала — он знает больше, чем показывает.  

Она сменила рубаху и села на полать. Внутри всё горело ожиданием. Время тянулось мучительно медленно, и каждый удар сердца напоминал шаг к неизбежному.  

И вот, когда тьма стала густой, а луна поднялась над лесом, Мира встала. Накинула на плечи шерстяной платок и вышла из избы. Полночь близилась. Жрица ждала.  

Тропинка к избе была узкой, но протоптанной десятками ног, что шли к жрице каждый день за советом, помощью, спасением, и каждый шаг отдавался в тишине. Жрица жила в крайней хате, чуть поодаль от других изб. Изба ее почти прикасалась к лесу. Единственной части леса, где туман властвовал уже многие десятилетия. Только стволы первой полосы деревьев едва виднелись из молочной дымки, остальные же скрыты под плотной пеленой. И идя к той, непрошеная ученица чувствовала, как Боги и духи сопровождают ее, наблюдают за каждым шагом. Но Мира шла, не оглядываясь.  

Дверь в избу была открыта, зазывая гостью. Мира нерешительно переступила порог и голова закружилась от резкого запаха жженой полыни. Жрица сидела у стола, перебирая травы, камешки и обереги.

— Проходи дитя, не стой в дверях, — сказала она не отрываясь от дела.

Мира закрыла дверь, шагнула ближе, и в этот миг почувствовала, как изба начала давить на нее. Будто сам сруб медленно сжимался вокруг, сдавливая воздух.

— Мы тут вдвоем. В избу никто не войдёт и ничего не услышит даже если под окном сядет. Такова моя воля. Поэтому говорит со мной открыто дитя. А поговорить уж нам есть о чем.

И ночь, как оказалось, только начиналась.