Глаза дракона

画龙点睛 [huà lóng diǎn jīng] 

(кит. идиома: “рисуя дракона, нарисовать глаза” — нанести завершающий штрих, одним штрихом оживить картину).

Высоко в небесах, так высоко, что пространство и время теряли свой смысл, в прекрасном золотом дворце спал дракон. Сон его был крепок и безмятежен, колоссальное чешуйчатое тело, свернутое в кольца, поблескивало в нежном утреннем свете драгоценным нефритом. Его сон не могло прервать ни пение птиц, ни далекие, словно громовые, раскаты, ни тепло солнца, нагревающее чешую. Даже полное печали прикосновение старого друга не заставило дрогнуть его веки, ни на мгновение не сбилось ровное дыхание. 

Он спал сотни лет, но много ли значит время в прекрасных чертогах, где царит вечная весна, где бирюза неба всегда безмятежна, а воздух сладок от цветущих вишен?

– Пора бы тебе проснуться, друг мой и вечный соперник, – требовательно проговорил молодой юноша в золотых одеждах, опирающийся на посох, – пора вернуться в Небесные чертоги, найти свою жемчужину и хранить границы, как хранили их всегда драконы. Слишком силен стал правитель Диюя, возросло его влияние на наместника твоего в подземном царстве, слишком многое он позволяет себе. И демоны уже расшатывают печати… 

Огромный дракон тяжело вздохнул, словно силился проснуться, колыхнулись кольца, сверкнула чешуя, и вновь стал глубок его сон. 

Грустно улыбнулся юноша:

– Что ж, там где бессильны всемогущие, приходится искать помощи у смертных. Раз твои соратники и слуги забыли, как можно тебя вернуть, придется мне. 

Мелькнул золотым всполохом посох, и юноша исчез, чтобы появиться в точно таком же дворце, но там, где время было быстротечно и безжалостно. Опустилось оно на его плечи, пригибая к земле, испещрило молодое лицо глубокими морщинами, даже золотые одежды потеряли свою яркость и блеск, и только глаза остались веселыми и яркими, словно янтарь, пронизанный солнечными лучами.

Был тот час, когда ночная тьма превращается в неверные утренние сумерки, когда глубокая тьма уже отступила, но свет еще не вступил в свои права. Над спящим Пекином занимался бледный рассвет; привычный для жителей поднебесной смог прятал солнечные лучи в сероватой, горько пахнущей дымке. Ни души не было в Запретном городе, даже бдительная охрана задремала на своих постах в тот час, когда старик, удивительно стремительной для своих лет походкой, вышел из окутанного безмятежной тишиной Дворца земного спокойствия и остановился, окидывая взглядом дворцовый комплекс:

— Aiyōu, – протянул он, укоризненно покачав головой, — как потускнел императорский дворец без присмотра!

Он сделал несколько шагов по лестнице, озираясь и недовольно цокая:

— Стоит добавить сюда красок и золота.

Давным давно, когда в мире было много ци, увидел дракон Шень жену своего брата - земного Императора, и прекрасна она была, словно распустившийся цветок лотоса. 

— “Погода была прекрасная, принцесса была ужасная”, — изобразив на лице кривую улыбку, прокомментировала мать, понизив голос, когда Лина нашла ее в толпе желающих приобщиться к современному искусству. 

На улице пылал жарой июньский полдень, вручение дипломов должно было начаться через пару часов, и Лина искренне надеялась, что успеет незаметно улизнуть с презентации очередного протеже матери. 

Она бы вообще пропустила открытие выставки еще одного современного художника, но мать настояла, и вряд ли бы нашелся человек, который смог бы не стушеваться и отказать известной московской галеристке и покровительнице молодых дарований. 

— Привет, мам, — Лина покорно подставила щеку, ее окутало тонким запахом пионов, и материнский поцелуй растаял в паре сантиметров от кожи — конечно, нельзя же испортить макияж.

Татьяна Ларионова была воплощением элегантности и стиля. Как она сама постоянно твердила Лине, предпочитающей любой продуманной укладке небрежный пучок, держащийся на кисточке или карандаше попавшими под руку, — женщина должна олицетворять собой то, чем занимается. А занималась Татьяна Ларионова подбором картин для частных коллекций, владела галерей современного искусства и блистала, как организатор вот таких закрытых выставок.

Когда-то давно она мечтала стать художницей и, насколько могла судить Лина по старым работам матери, найденным на чердаке дачного дома, подавала большие надежды. Но на практике в Италии, куда Татьяна попала едва ли не случайно, познакомилась с отцом Лины и теперь уже бывшим мужем. Он-то и сбил молодое дарование с пути истинного. 

— Что на тебе надето? – мать отстранилась и придирчиво оглядела ее с головы до ног, как если бы Лина была одним из полотен, представленных ей для оценки. — Я же предупредила тебя, что здесь будет Виктор. Я показала ему несколько твоих работ, он планирует купить ту, с поталью. Не лучший выбор, на мой взгляд, но для начала — очень хорошо. Нарисуешь пару похожих, выставлю их у себя.

— Мам, мне надо тебе кое-что сказать, — начала было Лина, для храбрости сжимая свою маленькую сумочку так, что мелкий бисер впился в пальцы, но мать оборвала ее, заметив кого-то в толпе:

— Не стой столбом, пообщайся с людьми, тебе пора самой заводить полезные знакомства. Через полчаса найди меня, познакомлю тебя с Виктором, — она еще раз оглядела ее. — И туфли эти дурацкие! Надо будет поговорить с твоим отцом, чтобы проследил, что ты не сидишь постоянно в музеях, хотя бы, когда гостишь у него.

— Я как раз хотела с тобой…

— О, То Лао! Такая честь видеть вас здесь! — мать повернулась к ней спиной, переключив все внимание на пожилого китайца. — Право не ожидала, мне казалось, что современное искусство немного не в вашей сфере интересов.

— О, что вы, Татьяна, интересно посмотреть на что способны молодые художники, — взгляд мужчины скользнул по Лине, блеснула золотая оправа очков, и он переключил все внимание на ее мать.

Вот с кем бы Лина с удовольствием познакомилась. То Лао был известным реставратором, лучшим. Более двадцати лет он работал по всему миру, но неизменно возвращался туда, где оставался практически богом – в Запретный город в Китае. Но мать была уверена, что Лина забыла о мечтах стать реставратором. Что ж, ее ждет большой сюрприз, когда она узнает, что дочь закончила вовсе не факультет живописи.

Лина вздохнула, оглядывая посетителей — сплошь элегантные гости, пришедшие не столько посмотреть полотна, сколько приятно провести время. Безусловно здесь были и истинные ценители, возможно из числа друзей самого художника, но в основном — меценаты вроде ее матери и Виктора, галлеристы и те, кто искал возможности выгодно вложить свои капиталы. Она обошла по кругу два зала, задерживаясь у каждой из картин, и, наконец, остановилась в дальнем углу, где висел огромный, практически во всю стену холст с щедро рассыпанными по белому фону зеленовато-голубыми кругами. На некоторых рука художника дрогнула, хотя Лина не исключала, что подобное было сделано специально, и пятна размазались, потеряли свою геометрическую округлость и стали напоминать диковинную чешую. 

В затылок приятно дул кондиционер, охлаждая шею и покачивая снова упавшую на лицо прядь, и Лина замерла любуясь тем, как плавно кружатся в теплом солнечном свете, пронизывающим серое, пустое пространство галереи мелкие пылинки. На фоне бетонных стен, белого холста и зеленоватых пятен они казались волшебной золотой пыльцой. 

— Красиво, правда? — раздалось за спиной на английском с сильным акцентом.

Лина моргнула, вдыхая, словно всплывая из глубин своего воображения и, обернувшись, увидела То Лао, который разглядывал полотно с искренним интересом.

— Не совсем то, что мне нравится, — неожиданно честно ответила Лина, хотя не соглашаться с мэтром было странно, мать бы точно улыбалась и кивала, впрочем разбираться в современном искусстве было ее работой. — Я предпочитаю менее абстрактную живопись.

— Легко восхищаться тем, что близко и понятно, — с улыбкой произнес То Лао, — удивляться и принимать чуждое — требует гибкости ума, или же это чуждое должно быть неоспоримо прекрасным. 

Он помолчал, разглядывая картину поверх очков, и добавил, не глядя на нее:

— Вы так внимательно разглядывали картину, что я подумал, возможно вы видите больше.

Лина вновь перевела взгляд на круги, надо было ответить что-то нейтральное, что-то, что польстило бы и художнику, и не задело бы известного реставратора:

— Свет в зале красиво падает, — уклончиво ответила она, отводя взгляд, и ругая себя за то, что не может перевести беседу на более интересную тему. 

Он известный реставратор! Сколько всего можно было узнать, а она даже не знает, что ответить на простой вопрос. В такие моменты ей хотелось бы быть похожей на мать — она могла поддержать любой разговор и, казалось, искренне интересовалась любым собеседником. 

— О, вот ты где!

Лина едва не закатила глаза: стоило вспомнить.

— То Лао, надеюсь моя дочь не докучала вам? — мать положила руку на ее плечо, привлекая к себе в заботливом объятии.

Еще бы за щечку потрепала! Лина замерла, чувствуя, как краснеет и желая провалиться сквозь землю.

— Нет-нет, — То Лао послал Лине неожиданно лукавую улыбку, — мы обсуждали ваш чудесный вкус: такая работа со светом и пространством! Только вы, Татьяна, могли столь чудесно все спланировать.

— О, благодарю, — кажется, ее мать была действительно польщена, хватка ее пальцев на плече ослабла. — Прошу нас извинить, хочу представить дочь знакомому. Она только начинает свою творческую карьеру, а я делаю все, чтобы ей помочь.

— Конечно, — То Лао склонил голову в вежливом поклоне, а потом неожиданно протянул Лине визитку. — Возможно, когда-нибудь вам понадобится совет. Ваша мать верно подметила: в начале пути всем нужна помощь.

— Спасибо!

Он ободряюще улыбнулся, когда Лина убрала в маленькую сумочку красный картонный прямоугольник.

— Что это вообще было? — недовольным шепотом отчитывала ее мать, ловко лавируя между посетителями. — Я просила тебя подойти через полчаса, а в итоге должна бегать и тебя искать! 

— Я увлекалась, прости, — ответила Лина, чуть не столкнувшись с официантом, который нес шампанское на круглом подносе, и зная, что оправдываться бесполезно, все равно добавила. — И это же был То Лао! 

— Он интересная личность, надо будет обязательно напомнить, чтобы упомянули его в пресс-релизе. Но он не твой потенциальный клиент! А Виктор не будет ждать вечно! 

И мать, кивая и улыбаясь знакомым, практически потащила ее в зону отдыха, где пока что было пусто, за исключением высокого мужчины, который что-то быстро печатал на компьютере, параллельно отрывисто разговаривая по телефону. Заметив, что они приближаются, мужчина быстро закончил разговор и сделал пару шагов навстречу. 

Виктор неожиданно оказался китайцем, правда прекрасно разговаривающим на русском, едва заметный акцент придавал его речи отрывистость и жесткость. Наверное, он был из тех китайцев, что ведут бизнес в россии, хорошо знают язык и даже берут себе русские имена.

— Рад знакомству, Лина, — он удержал ее ладонь, протянутую для рукопожатия и поцеловал: очень галантно, не касаясь губами, но его дыхание словно обожгло кожу.

Лина не отдернула руку только потому, что чувствовала пристальный материнский взгляд. Не хватает еще, чтобы она начала критиковать ее при клиенте. 

— Взаимно, — немного нервно улыбнулась она, радуясь, что выбрала простое, но элегантное темно-синее платье: знакомый матери оказался не сморщенным старикашкой, как она ожидала, а молодым мужчиной. Лина бы затруднилась назвать его точный возраст, но, пожалуй, не старше тридцати пяти. Он выглядел… дорого. И похоже был тем самым типом уверенных в себе мужчин, который заставлял теряться рядом с ними.

Вместо европейского костюма он с элегантной небрежностью носил традиционный китайский жакет с воротником-стойкой. Лина невольно проследила взглядом рисунок, изображающий пятипалых драконов, выбитый на плотном иссиня-черном шелке бесконечно повторяющимся узором. Она подняла взгляд: черные раскосые глаза смотрели на нее с доброжелательным любопытством. 

Мужчина был высок даже для европейца, и Лина почувствовала себя рядом с ним неожиданно маленькой. При всей его видимой доброжелательности, он выглядел властным.

 Лина примерно так же чувствовала себя рядом с отцом, когда приезжала к нему на каникулы в Италию. И хотя в целом ее устраивала собственная внешность, в такие моменты она чувствовала себя неухоженной серой мышкой. 

Впрочем во взгляде Виктора сквозил скорее искренний интерес и никакого осуждения, так что Лина немного расслабилась. Он просто деловой партнер матери, и это большая удача, что картина ему понравилась: на время практики деньги ей пригодятся, а просить у отца всегда было неудобно, хотя он никогда и не отказывал.

 Мать, при всех своих недостатках, всегда позволяла Лине самостоятельно распоряжаться деньгами, вырученными за продажу картин. Возможно, таким образом она подчеркивала свое одобрение выбором профессии. Выбором, который сама за нее и сделала.   

— Татьяна, позвольте вас на минутку, — за спиной Татьяны уже давно маячил ее ассистент и выжидал удобного случая, чтобы привлечь к себе внимание, — с вами хотят переговорить относительно покупки…

— Ох, прошу извинить меня, — мама была само обаяние, — боюсь, что это может затянуться. Но, Виктор, думаю вам не придется скучать: уверена, что вы найдете с Линой общие темы. 

Мать бросила на нее острый взгляд, обещающий все кары небесные в случае, если она оплошает и не развлечет дорогого во всех смыслах клиента, и, кивнув Виктору, смешалась с толпой. 

Лина неловко улыбнулась, незаметно поглядывая на часы: час вручения дипломов стремительно приближался, а ей еще надо было успеть добраться до университета. Не было ничего страшного в том, чтобы забрать диплом позже, но из-за бумажной волокиты, всем, кто не получил его сразу, в торжественной обстановке, следовало приехать в деканат аж через неделю. А так долго Лина ждать не могла: у нее уже были куплены билеты на Сапсан отправлением через три дня, и ждали ее на практику, на которой непременно нужен был диплом.

Она все еще не представляла, как сообщит матери, что вместо рисования полотен для офисов и частных галерей в прекрасной, светлой студии в Москве, планирует ближайшие месяцы работать на подготовке экспонатов к выставке в Эрмитаже. Да и работой предстоящую авантюру назвать было сложно: не оплачиваемая практика, но зато, как пообещал будущий руководитель, если она покажет себя хорошо, ее возьмут в штат. На это Лина и рассчитывала. 

— Вы, похоже, торопитесь? — Виктор указал взглядом на наручные часы Лины, которые она неосознанно теребила на запястье. 

Она вспыхнула, уже представляя, как будет недовольна мать и как придется выслушивать ее нравоучения относительно необходимости заводить нужные знакомства, но Виктор неожиданно захлопнул свой ноутбук, небрежно засунув под мышку, словно простую папку:

— Мы могли бы поговорить в дороге, если, конечно, вы не побоитесь сесть в машину к практически к незнакомому мужчине, — тон был нейтральным, хотя легкую насмешку он и не пытался скрыть.

Лина огляделась, думая, что заметит мать, но ее не было видно, а вот время действительно стремительно утекало:

— Думаю, что могу рискнуть, – ответила она гораздно менее увренно, чем ей бы хотелось. 

Виктор галантно взял ее под руку, и небрежно кивая на приветствия гостей выставки, уверенно пошел сквозь толпу. Как он это делал? Лина точно бы с кем-то столкнулась: никто бы не расступался так перед ней. 

Впрочем, ей обычно нравилось быть незаметной: наблюдать и слушать было куда спокойнее, а зачастую интереснее, чем участвовать в чем либо. Она успешно скрывала от одногруппников и преподавателей то, кем была ее мать, предпочитая, чтобы окружающие видели ее саму, а не просили представить их творчество. Не то, чтобы это помогало завести друзей.

Тем более странным было, что в компании Виктора она чувствовала себя неожиданно свободно, и даже не смутилась, когда он открыл перед ней дверь автомобиля, прежде, чем сесть на заднее сидение рядом. Конечно, у известного мецената непременно должен был быть водитель. 

В салоне было прохладно и тонко пахло чем-то одновременно пряным и свежим. Словно с улицы она на мгновение окунулась в прохладу хвойного леса где-то в горах.

— Так куда вы так торопитесь, Лина? — поинтересовался Виктор, поворачиваясь к ней. — Я хотел предложить заехать в вашу мастерскую, Татьяна много рассказывала о том, как вы можете часами работать, и мне было бы любопытно взглянуть. Но чувствую, что сейчас вы мыслями где-то еще.

— Это так заметно? — спросила Лина, мысленно ругая себя за неумение красиво отговориться и чувство неловкости, которое возникало от того, что ей приходилось сидеть в ограниченном пространстве машины с практически незнакомым человеком; но она слишком тревожилась, что мать могла что-то заподозрить.

Лина предпочла бы поговорить с ней уже потом, когда благополучно доберется до Петербурга с дипломом и приступит к работе. Иначе ей точно не хватит духу уехать.

— Я просто привык… скажем, наблюдать за людьми, – тонко улыбнувшись пояснил Виктор, —- угадывать порывы и желания — необычайно интересно.

Лина промолчала, судорожно придумывая, как бы попросить высадить ее у ближайшей станции метро, но Виктора, казалось ничто не смущало:

— У вас интересный стиль, — он легко переключился на безопасную тему, — ваша мать уже сказала, что я планирую приобрести несколько ваших картин в свою коллекцию? Она мне сказала, что вы закончите несколько полотен к концу июля.

Сердце Лины упало: не планировала она ничего заканчивать, она хотела поехать и реставрировать инкрустацию на экране периода династии Цин. 

— Не уверена, что закончу этот проект, — решив, что честность — лучшая политика проговорила Лин, и добавила, неловко улыбнувшись. — Я рассчитывала продать только одну картину. Простите.

— Ничего страшного, я готов подождать, — Виктор улыбнулся и неожиданно дотронулся до ее сложенных на коленях ладоней, — у вас… как это говорят?... золотые? Да, золотые руки. 

Лина вздрогнула, но отдернуть руки показалось ей слишком невежливым. К тому же в прикосновении Виктора не было ничего, что настораживало бы, только искреннее восхищение. 

— Я… — она сделала вид, что ей срочно понадобилось проверить сообщения на телефоне, и к собственному облегчению увидела уведомление от Нины. — Простите, мне надо ответить. 

Нина в свойственной ей манере интересовалась, где ее демоны носят, если вручение дипломов уже через полчаса, и почему она не отвечает. Звонить при Викторе Лина не решилась, поэтому просто быстро написала, что скоро будет.

— Что-то срочное? — в голосе Виктора звучал искренний интерес, а не просто вежливость, и Лина, даже не успев понять, что именно она говорит, ответила:

— Кажется, я опаздываю на вручение дипломов.

— О, — меценат выглядел действительно удивленным, — почему же Татьяна мне не сказала, что у вас сегодня столь важный день? Мы могли бы выбрать другую дату. Я уже говорил вам, Лина, что готов подождать.

— Мама не знает, что у меня сегодня вручение дипломов.

— Кажется, это долгая история, — проговорил задумчиво Виктор, пристально разглядывая побледневшую Лину. 

Она вовсе не собиралась делиться подробностями отношений с матерью с посторонним человеком, да еще и с партнером матери. Но было в нем что-то располагающее.

— Диктуйте, адрес, — приказал Виктор, — подброшу вас, чтобы вы не опоздали. 

— Мне неудобно вас…

— Ну я все-таки меценат и помогаю молодым дарованиям.  Если вам так не хочется быть мне обязанной, давайте заключим сделку: я вас подвожу, и вы точно успеваете получить диплом, который, кажется, важен для вас. 

— А я? — осторожно уточнила Лина.

— Нарисуете мой портрет и будете везде возить с собой, — рассмеялся Виктор, отчего Лина невольно улыбнулась в ответ. — Ну и расскажете, почему держите получение диплома в тайне. По рукам?

И Лина все еще улыбаясь странной просьбе, пожала теплую ладонь.

Строго следили за красавицей, но была она не только красива, но и умна, и придумала способ ускользнуть от пристального надзора 

— Мам, я вернулась! — Лина с облегчением прислонилась к прохладному металлу двери, наощупь закрывая замок одной рукой, а второй привычным движением закидывая клатч на трюмо. 

Тот шлепнулся с гулким звуком и проскользил до зеркала, мелкий бисер клацнул по стеклу. Лина, скинула туфли и замерла на мгновение, вглядываясь в свое отражение: растрепавшиеся волосы золотым пушистым ореолом обрамляли раскрасневшееся от жары сияющее лицо. Коридор тонул в закатных лучах солнца – золотистые пылинки кружили точно так же, как утром в галерее. Лина сощурилась, улыбаясь, проводя рукой в воздухе и представляя, как в детстве, что это волшебная пыльца, которая подчиняется ей, чувствуя, как внутри разливается счастье: у нее получилось! Вожделенный диплом получен, долгие часы учебы, просмотров и практик позади, а впереди работа в самом Эрмитаже. 

Ноги гудели от долгой прогулки с одногруппниками, хотя она и ушла в разгар веселья. Празднование выпускного планировалось на всю ночь, все собирались в бар, потом куда-нибудь потанцевать, но Лина не хотела лишний раз провоцировать мать на вопросы. 

Она прошлепала босиком по приятно-прохладной плитке пола:

— Мам, ты дома? — позвала она еще раз, заглядывая в кабинет, но матери там не было, только прохладный полумрак: окна выходили на север и солнце сюда не заглядывало.

Это означало, что у Лины в распоряжении был весь вечер: если мать не вернулась рано, то скорее всего ужинает с партнерами, и можно успеть продумать, что и как говорить. Но стоя под прохладным душем, Лина размышляла о том, что лучше взять в Петербург и какой из экспонатов ей могут поручить для реставрации. 

Спустя четверть часа посвежевшая, смывшая непривычную и порядком надоевшую за этот жаркий день косметику Лина, напевая веселый мотив и пританцовывая, вышла из душа. 

— И когда, скажи на милость, ты собиралась мне сказать? — голос матери пригвоздил к месту, хотя звучал обманчиво-мягко, а лицо оставалось совершенно безмятежным.

Лина замерла, неловко придерживая полотенце на груди, чувствуя себя совершенно беззащитной и ежась от того, как неприятно капает на спину с мокрых волос.

— Я… Мам, я только оденусь и мы поговорим, — Лина двинулась было в сторону своей комнаты, но мать сделала шаг вперед, преграждая ей дорогу.

Безупречные лаковые туфли остановились в каких-то сантиметрах от босых ног Лины. 

Мать двумя пальцами подняла диплом и качнула им перед ее лицом:

— Это что такое?

— Мой диплом, — Лина дернулась было его забрать, но мать отступила на шаг назад.

— Поправь меня, возможно, в мои годы мне уже изменяет память, — голос звучал тихо, но Лина сжалась, комкая полотенце на груди: именно таким тоном мать разговаривала с ней, когда была чем-то недовольна, — кажется, ты училась на кафедре монументальной живописи?

— Изменяет, — неожиданно даже для себя огрызнулась Лина. 

Перед глазами уже была мутная пелена, но она заставила себя продолжить:

— Ты совершенно забыла, что я хотела стать реставратором!

— О, как ты заговорила, — мать сложила руки на груди, приподнимая брови в притворном удивлении. — Очень удобно предаваться своим детским мечтам, когда мать все за тебя делает! Я тебе искала клиентов все это время, вводила тебя в сообщество. Прекрасно приходить на все готовенькое и потом заявлять, что ты там хотела!

— Я не просила тебя этого делать, — Лина некрасиво шмыгнула носом, чувствуя себя совершенно беззащитной и несчастной в этом дурацком полотенце, с мокрыми волосами, противно липнувшими к шее, — я говорила, что я хочу сохранять то, что уже есть! И если и рисовать, то свое! То, как я вижу, а не как надо, чтобы понравится твоим друзьям!

— Не смей так разговаривать! Ты и так мне врала все это время! Просто кошмар! Спасибо Виктору, хоть от него я узнала, чем занимается моя дочь… Что ты, оказывается, такая талантливая, чудесная девочка, и “рисовать умеет, и как замечательно, что я поддерживаю такой необычный для нашего круга выбор профессии”. Мне еще никогда… никогда не было так стыдно, Лина! Ты представляешь, какими глазами я смотрела на него, пытаясь понять, о чем вообще он говорит? 

— Тебе было стыдно за то, что я получила высшее образование? — вздрагивая от подкатывающих рыданий, проговорила Лина. – Или что? Я не вписываюсь в твое блестящее общество и распугиваю тебе клиентов своим непривлекательным внешним видом? Было удобно говорить всем, “ох, не обращайте внимания на ее наряд, она просто много рисует,  понимаете, немного не от мира сего, так погружена в творчество”? Или ты думаешь, что я ничего этого не слышала и не замечала?

— Я просто хотела, как лучше, — ничуть не смутившись ответила мать, — ты не понимаешь, что такие истории прекрасно продают твое творчество! А с моими связями…

— Не нужны мне твои связи! — рявкнула Лина и замерла, слушая заполошный стук собственного сердца. 

— Вот значит как, — спустя бесконечно долгую паузу проговорила мать, — вот как ты все вывернула. Что ж, есть в кого.

— Не надо приплетать сюда отца!

— Нет-нет, я все поняла, — мать впихнула ей в руки диплом, — ты у меня теперь самостоятельная. Я-то думала, что это все какая-то чудовищная ошибка. Была готова договориться с кафедрой, чтобы осенью ты пересдала сессию и защитилась. Но оказываться, ты уже все решила. Прекрасно. Тогда будь добра, дальше без меня.

— Мама, я не…

— Ты взрослая и самостоятельная. Даже диплом есть! 

— Мама, я уже нашла работу.

— Неужели? 

Лина кивнула прижимая к груди диплом и принялась сбивчиво объяснять:

— В Петербурге будет выставка, меня взяли стажером для подготовки экспонатов…

— Стажером? — переспросила мать, красиво выгибая бровь. — Я правильно понимаю, что за это не будут платить?

— Я все рассчитала, — торопливо продолжила Лина. — Я откладывала, жилье мы будем снимать вместе с Ниной, ты ее помнишь, наверное, моя сокурсница, она из Петербурга как раз. А после выставки меня возьмут в штат.

— Если возьмут, — пробормотала мать, осторожно прикладывая руку к виску. — Что-то у меня разболелась голова.

Лина хотела было продолжить, ведь мама наконец-то слушала, и ведь она правда старалась, и была лучшей на курсе, и добилась всего-всего сама. Но после этой фразы, начавшее было возвращаться чувство радости от того, что у нее получилось, сжалось и сморщилось точно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. 

— Знаешь, дорогая, — мама подошла к ней и аккуратно приобняла за плечи, чтобы не намочить ненароком свой чудесный, небесного цвета сарафан, красиво облегающий ее фигуру, — утро вечера мудренее. Давай мы завтра поговорим с тобой за завтраком… А нет, прости, завтракаю я с Сезаром. Я попрошу секретаря прислать тебе время и место, хорошо? И мы все обсудим. Думаю, пока лето, ты вполне можешь поехать в Петербург, развлечься, поучаствовать в этой подготовке. А потом мы что-нибудь придумаем. Правда? И не будем рубить сгоряча, хорошо?

Лина молчала. Мама улыбнулась и поцеловала ее в висок:

— Думаю, что мы все легко исправим. 

— Да, мама, — прошеплата Лина, осторожно выбираясь из объятий. — Я что-то очень устала, пойду спать. 

— Спокойной ночи, дорогая, — мать уже достала телефон и что-то просматривала, — завтра увидимся.

Она скрылась у себя в кабинете, явно собираясь еще немного поработать, помочь юным дарованиям и что-то исправить. Вот только Лина оставшаяся в мягком полумраке коридора совершенно точно знала, что ничего исправлять не собирается.

Утро выдалось тихим и ленивым, словно и не случилось вчерашней размолвки с матерью. До отъезда в Петербург оставалось целых три дня, планов не было и, сидя в одиночестве на кухне, Лина пила кофе и бездумно листала ленту новостей. 

Она подумала, что стоило бы поехать в студию, чтобы собрать часть материалов с собой, когда ее отвлекло сообщение с незнакомого номера.

Лина, доброе утро! Это Виктор. Прошу прощения за бесцеремонность, не удержался и попросил твой телефон у Татьяны. Если это возможно, хотел бы сегодня забрать картину. Ты сможешь? Скажем, у тебя в мастерской, раз вчера экскурсия не удалась.

Лина сначала нахмурилась, вспомнив, кому обязана раскрытием своей тайны. Но ведь посторонний человек не мог знать об их отношениях с матерью, а она не слишком уж вдавалась в подробности. Вряд ли Виктор рассказал про диплом нарочно. Скорее всего за ужином просто упомянул, что подвез ее. 

Не давая себе передумать, Лина скинула Виктору согласие и адрес мастерской. И уже одеваясь в беспечный красный сарафан, поймала себя на том, что идея встретиться с Виктором кажется ей привлекательной. Она даже замерла перед зеркалом на мгновение, поняв, что пытается понять, насколько хорошо выглядит. Тряхнув головой, она подхватила большую вместительную сумку, чтобы заодно захватить нужные материалы и, отгоняя мысли о том, что у Виктора необычайно интересное лицо.

Лина думала, что успеет доехать и собрать необходимые материалы, но Виктор неожиданно ждал ее на улице, и несмотря на жару, от которой плавился асфальт, в своём темно-синем льняном костюме выглядел так, словно только что наслаждался прохладой, а не стоял на солнцепеке. 

— Простите, что заставила ждать, — неловко улыбнулась Лина, поравнявшись с ним и как можно незаметнее стирая рукой капельки пота, выступившие на висках. Стоило взять такси, а не толкаться в душном метро, но ей не хотелось дополнительных трат из-за предстоящего отъезда и ситуации с матерью. 

— О, ничего страшного, — Виктор мягко улыбнулся, и Лина, привыкшая наблюдать за людьми и подмечать детали, отметила и мелкую сеточку морщин в уголках его глаз, и красивые ровные зубы, и что даже улыбаясь он выглядит очень сдержанным. — Ту, которая приносит удачу, можно и подождать. 

Кажется недоумение отразилось на ее лице, потому что Виктор счёл нужным пояснить, окинув взглядом ее фигуру:

— Ваш красный сарафан. В Китае считается, что этот цвет символизирует удачу. 

Лин понадеялась, что ее ощутимо пылающие щеки, явно сравнявшиеся по цвету с сарафаном, Виктор спишет на жару. 

В мастерской, к счастью, оказалось прохладно: Лина снимала ее вместе с ещё одной девушкой, которая чаще проводила мастер-классы в отдельной комнате, чем приходила рисовать сама, вот и сейчас из-за неплотно прикрытой двери раздавались голоса, а кондиционер работал на максимуме. 

— У вас сегодня ещё встреча? — кажется в голосе Виктора прозвучала досада, но Лина решила, что ей почудилось. 

— Нет, это моя знакомая, мы вместе арендуем студию. У нас разные комнаты, так что нам не помешают, пойдёмте. 

Свою мастерскую Лина любила, и подумала, что пожалуй, будет грустно с ней расставаться. Аренду оплачивал отец, причем напрямую владельцу, поэтому пока Лина надеялась оставить помещение за собой. Кто знает, как все сложится с реставраторством? Как бы Лина не была категорична в разговоре с матерью, живопись она любила, и рисовать для себя могла часами. Вот только мать настаивала на том, что надо создавать то, что нравится заказчикам, а не то, к чему лежит душа. А с этим Лина смириться не могла. 

— У вас здесь… пустовато, — осторожно сказал Витор, оглядываясь, пока Лина искала нужный холст.

— Я же уезжаю на практику, — пояснила она, обернувшись и чуть не уронив пустой подрамник себе на ногу. — Сегодня заберу то, что планировала взять с собой, а за остальным проследит коллега. 

Она кивнула в сторону двери, в коридоре стали слышны голоса: кажется, занятие уже завершилось, и все дружно отмывали кисти и палитры. 

— И не жалко вот так все бросать? – поинтересовался Виктор, приближаясь и помогая придержать составленные у стены холсты. — Почему вы решили не заниматься живописью?

Лина пожала плечами:

— Я люблю восстанавливать то, что может быть утрачено. Разве не печально, когда действительно прекрасные вещи исчезают навсегда?.. О, а вот и она!

Лина вытащила нужный холст и повернула его лицевой стороной, прислонив к стене. Солнечный свет, щедро льющийся в мастерскую сквозь большие окна, превратил гибкий зигзаг потали на насыщенном синем фоне в жидкое золото. 

— Она еще прекраснее, чем на тех фото, что показывала мне Татьяна, — Виктор отошел на несколько шагов и, склонив голову немного на бок, изучал картину. — Что вы здесь изобразили?

Лина, которая все это время изучала, как свет огибает фигуру Виктора, оставляя его лицо в тени, подчеркивая и вместе с тем размывая черты, потому что приходилось щуриться, моргнула пару раз, собираясь с мыслями:

— Ничего конкретного, на самом деле. В тот день был ливень, и я задержалась в мастерской. Чтобы занять руки и скоротать ожидание, решила порисовать. Я просто рисовала небо за окном, или скорее свое впечатление от неба. А потом началась гроза. 

— То есть это молния? — Виктор приблизился и, не касаясь, проследил пальцем золотой росчерк.

Лина улыбнулась:

— В тот момент мне казалось, что это дракон. Из тех, что могут летать без крыльев. Мама всегда говорит, что я ужасная фантазерка, — добавила она поспешно, заметив пристальный взгляд Виктора.

— Нет-нет, это необычайно интересно, — заверил он, улыбнувшись. — Я рад, что решил купить эту картину. 

Лина вновь улыбнулась, чувствуя себя неловко от похвалы и смущаясь под пристальным взглядом. Еще и голоса в коридоре стихли, и при мысли о том, что они с Виктором, возможно, остались в мастерской одни, моментально пересохло во рту и бросило в жар. 

— Я проверю, работает ли кондиционер, — пробормотала она, — а вы пока располагайтесь, я же обещала нарисовать ваш портрет. 

Она поспешно сбежала в коридор и, захлопнув за собой дверь, прислонилась к ней спиной. 

Все действительно ушли, и в мастерской стало совсем тихо, только равномерно гудел кондиционер. 

Лина вздохнула несколько раз, чтобы успокоиться. Внимание Виктора льстило, и похвала была приятной, к тому же он был безукоризненно вежлив, но каждый раз, когда он пристально смотрел на нее, Лину пробирала невольная дрожь. 

Возможно, он просто привлекал ее? Она так много училась, что времени на личную жизнь и планы оставалось совсем немного, да и не привлекал ее никто из одногруппников, а те люди, с которыми ее знакомила мать были намного старше и если и оказывали ей знаки внимания, то явно с мыслями, что тем самым они скорее завоюют расположение ее матери. 

Лина сцепила пальцы и, на мгновение задержав дыхание, прислушалась. За дверью было тихо, но она различила легкие шаги и шорохи. Похоже, Виктор ходил по мастерской, разглядывая ее картины. Она осторожно отлепилась от двери и на цыпочках прошла в маленькую ванную. Сполоснула пылающие щеки прохладной водой, зеркало отразило неожиданно бледное лицо и испуганно распахнутые глаза. Она нахмурилась, пытаясь понять, что ее пугает и заставляет вести себя насторожено. Никакой очевидной причины не нашлось, поэтому Лина взяла одну из банок с полки, налила воды, и решила, что акварель для портрета Виктора — отличное решение. Так она сможет отделаться от него уже сегодня. 

— Извините, если вторгаюсь в ваше личное пространство, — неожиданно сказал Виктор, когда она вернулась в комнату. 

Лина, вздрогнув от его голоса и слов, чуть не расплескала воду из банки на себя, споткнувшись на пороге. 

— Просто вы так не похожи на других художниц, с кем я сталкивался. А я бываю чрезвычайно настойчив, когда заинтересован.

Лина проскользнула мимо него, не поднимая глаз, и осторожно поставила банку на стол:

— Во мне вовсе нет ничего необычного, — ответила она тихо, доставая акварель и выбирая кисти из большой стеклянной банки.

— У вас удивительный взгляд на мир. Все-таки жаль, что вы решили стать реставратором…

Лина вскинула на него взгляд, осененная догадкой:

— Это моя мать попросила вас убедить меня, что я не права? 

— Нет-нет, — Виктор даже выставил руки в защитном жесте, — вовсе нет, хотя вчера за ужином, когда я обмолвился, что отвозил вас и выразил удивление специализацией, Татьяна всячески давала понять, что реставрация — ваше временное увлечение. Я так понимаю, что она имеет большие планы на продвижение вашего творчества, и несколько… разочарована задержкой этих планов. 

Лина сжала кисточку так, что удивительно, как тонкое дерево не переломилось в руке:

— Виктор, прошу меня извинить, но я обещала нарисовать ваш портрет, а вовсе не обсуждать мои предпочтения.

Она отвернулась, чувствуя, что злости и решимости все-таки недостаточно, чтобы посмотреть ему в глаза. 

— Простите, если задел вас, — спокойно ответил Виктор, Лина все еще стояла к нему спиной, бездумно перебирая кисти, и не могла судить о выражении лица, но голос звучал все так же доброжелательно, — мне просто необычайно понравились ваши работы. Я позволил себе посмотреть. Вы не сердитесь?

Лина оглянулась и выдавила из себя улыбку:

— Спасибо. Присаживайтесь вот сюда и начнем, —- она указала на стул, стоящий рядом с ее рабочим столом. — Вы не против, что портрет будет акварельным?

— О, я буду рад любому варианту, — улыбнулся Виктор, — если он будет создан вашими руками. 

Лина думала, что не сможет сосредоточиться на работе, что пристальный, словно постоянно изучающий взгляд Виктора будет отвлекать, но стоило ей взять карандаш в руку и начать набросок под акварель, как она успокоилась. 

Рука привычно набрасывала тонкими штрихами основные пропорции лица, а когда она вскидывала взгляд, чтобы уловить их, придать больше сходства с оригиналом, Виктор уже не казался угрозой. Он стал объектом ее изучения, тем, чьи черты надо было узнать и перенести на бумагу. 

Она сощурилась: Виктор сидел спиной к окну, потому что ей захотелось поймать это странное сочетание теней и чёткости линий с золотым светом и пылинками, которые кружили в солнечных лучах точно так же, как вчера на выставке. 

Лина парой штрихов поправила линию подбородка и остановилась, глядя на Виктора, пытаясь уловить то, что оживит весь образ. 

Он сидел ровно, немного правее от неё, солнце подсвечивало синеву льняного пиджака, но она густо мазнула чёрной акварелью, и поспешно промокнула тонкой кисточкой лишнюю краску там, где на плече проступали контуры дракона, вышитого шелком на традиционном китайском пиджаке. Она увлечённо вырисовывала едва заметные чешуйки, длинные усы и рога. 

— Кажется вам нравятся драконы? — прозвучал над ней голос, отчего Лина дернулась, сбивая банку, и в последний момент выдергивая законченный портрет из под разлившийся грязной воды.

— Простите… — начали они одновременно, и Лина, чтобы успокоиться, принялась поспешно протирать стол тряпкой, которая, к счастью была у неё под рукой.

— Я не хотел вас напугать, — извиняющимся тоном произнес Виктор, — удивлён, что вы не заметили, что я подошёл. 

— Я увлеклась, простите, — прошептала Лина.

— Драконом, — в голосе Виктора не слышалось вопроса. 

— Простите, — снова прошептала Лина, мечтая провалиться под землю, — просто вчера… я запомнила рисунок на вашем пиджаке.

— О, — кажется Виктор ожидал другого ответа, потому-то выглядел одновременно удивленным и польщенным, как отметила Лина, которая любила наблюдать за эмоциями людей и даже незаметно скетчить незнакомцев в метро. — Ваше внимание к деталям впечатляет. Позволите взглянуть?

Он протянул руку к портрету, который Лина отложила на край стола, чтобы не попала вода.

— Конечно. 

Чтобы не волноваться и не пытаться понять по лицу Виктора понравился ли ему портрет, Лина продолжила возить влажной тряпкой по уже сухому столу. 

— Это восхитительно! Поразительное сходство. 

Лина вскинула глаза на Виктора, тот улыбался и выглядел крайне довольным. 

— И всё-таки вам стоило бы подумать о живописи, — произнес он задумчиво.

Лина нахмурилась и хотела было возразить, когда у Виктора зазвонил телефон. 

Он посмотрел на экран и сбросил звонок:

— Боюсь, что мне пора, — проговорил он, возвращая Лине портрет. — Я переведу оплату за картину и портрет вам на карту, хорошо?

Лина растерянно кивнула:

— Разве вы не заберёте портрет?

— Я хотел бы, чтобы он сохранился у вас. На память обо мне, — загадочно улыбнулся Виктор, подхватывая холст с абстрактным небом. — Даже, если мы скоро увидимся вновь. А теперь простите меня, Лина, но я действительно должен спешить.

Когда за Виктором захлопнулась дверь, Лина опустилась на стул, разглядывая портрет. 

Сходство и правда вышло удивительное: лицо оставалось в тени, но темные, почти чёрные глаза Виктора смотрели в упор. Неожиданно солнце, заливающее светом мастерскую зашло за тучу, и показалось, что Виктор на портрете криво улыбнулся уголком губ. Лина поспешно перевернула лист изображением вниз, и зябко поежилась. Чего только не померещится, когда слишком увлечённо рисуешь. 

***

Момента отъезда в Петербург Лина ждала словно избавления после долгого заточения. Все было не так уж плохо: мать в основном ее подчеркнуто игнорировала, или делала вид, что поездка в Петербург — что-то вроде небольших каникул, после которых все вернется в привычную колею. Поэтому Лина не сильно удивилась звонку отца, который сообщил, что ждет ее в середине июля, и что уже нашел студента, которого отдаст ей на растерзание в качестве гида по Флоренции. 

— Кариссима, я знаю, что ты прекрасно справишься сама, — голос отца в трубке  звучал весело, — но твоя мать настояла, что я не должен давать тебе скучать. Уверен у Сандро это получится куда лучше. 

Лина промолчала, решив, что с отцом они прекрасно договорятся обо всем позже, когда она сама поймет, чего ей ждать от северной столицы. С ним всегда было проще, несмотря на то, что они виделись раз или два в год, а может быть именно поэтому.

Пока же она пыталась справиться с целой чередой неприятных мелочей, которые, словно в отместку за ее своеволие, начали отравлять жизнь. 

Сначала, когда она сломала каблук, просто стоя на остановке, Лина не придала этому значения – было досадно, но не более того. Но чуть позже в тот же день она порезала палец и едва смогла остановить кровь, подвернула ногу уже в любимых, удобных кроссовках. Вечером уронила ключи в шахту лифта, чем была очень недовольна помощница матери, потому что запасной комплект пришлось привозить именно ей, пока Лина пыталась вернуть пропажу с помощью крайне неторопливых сотрудников управляющей компании.

Из-за всех этих мелочей Лина пропустила звонок Виктора, а перезвонить постеснялась. Ей было интересно, что он хотел сказать, и почему-то боязно узнать. 

Портрет, который и правда получился удачным, она носила с собой. Пару раз хотела выложить, но взгляд на портрете словно бы становился укоризненным, и Лина, вспомнив свое обещание, вложила маленький листок в скетчбук, который был всегда в сумке. 

Вечером накануне ее отъезда мать вернулась поздно и в прекрасном настроении. Она была на очередном благотворительном ужине, где конечно же совершенно случайно ее соседом за столом оказался Виктор. 

Не менее четверти часа Лина выслушивала описания всех его достоинств, но когда мать небрежно упомянула восторги Виктора относительно купленной картины, и сказала, что та должна стараться еще больше и нарисовать ему целую серию подобных картин, Лина рассердилась. 

У нее ныл сильно порезанный палец и болела подвернутая нога, и вставать на поезд надо было очень рано, а мать продолжала делать вид, что ничего особенного не происходит! Раздосадованная ко всему прочему тем, что Виктор так и не перезвонил, и, что она не решилась сделать это сама, она чрезмено резко ответила матери. А потом они поругались. Кажется так сильно, как никогда в жизни. Лину до сих пор потряхивало от тона  и эпитетов, которыми мать ее наградила. 

— Уважаемые пассажиры, просьба провожающим покинуть вагоны! — прозвучал металлический, безликий голос. 

Лина вынырнула из тяжелых воспоминаний и отшатнулась от окна, содрогнувшись всем телом: на мгновение ей показалось, что на платформе стоял Виктор. Но нет, это был незнакомый молодой человек в деловом костюме, торопящийся попасть в вагон.

Лина вздохнула и откинула голову назад на спинку, прикрывая глаза. 

***

— Выглядишь не очень, — вместо приветствия сказал Виктор, подойдя к пожилому мужчине, проводившему взглядом едва заметно прихрамывающую девушку, торопящуюся на Сапсан. — Перемены не идут тебе на пользу. 

То Лао искоса посмотрел на Виктора поверх очков с прямоугольными стеклами в тонкой золотой оправе:

— Никакого уважения к старшим, — бросил он, безразлично отворачиваясь, но напряженные плечи и то, как он поудобнее ухватился за трость, на которую опирался, выдавали его настороженность.

— Действительно, — ухмыльнулся Виктор, и глаза его недобро сверкнули. — Не боишься вмешиваться в мои дела?

— Ты ведь знаешь, что если падут печати, ни к чему хорошему это не приведет? — спросил То Лао, поворачиваясь к собеседнику. — Времени, чтобы предотвратить разрушение осталось совсем мало, и эта девочка — просто дар. 

— Забавно, что ты не думал о печатях раньше. Что, если я наоборот готов всячески способствовать их разрушению? — Виктор широко улыбнулся.

Солнечный свет словно померк, женщина с маленькой собачкой, проходившая мимо, оступилась и едва не упала на ровном месте. Внезапный порыв ветра качнул провода и плохо закрепленную вывеску, мигнувшую надписью “Возьми кофе в дорогу”. 

То Лао мрачно проследил за голубем, который сорвался с крыши и неловко взмахивая крыльями приземлился у их ног:

— Я тебе не позволю.

— Ты стал слишком слаб, То Лао, — с искренним сожалением покачал головой Виктор. — Ци теперь не так свободно течет в этом мире, и еще меньше тех, кто может ей управлять.

— И ты в этом виноват! — узловатый палец То Лао обвиняюще ткнул в Виктора.

Тот рассмеялся, качая головой:

— Конечно, ведь это я решил соблазнить жену императора!

— Ты не дал Шеню даже возможности все исправить! — То Лао горячился и сжимал свою трость так сильно, словно это могло удержать его от резких слов.

Лениво прогуливающиеся голуби, плеснув крыльями разлетелись, какая-то пожилая дама, опасливо поглядывая на них, поспешила к поезду, на который уже заканчивалась посадка.

— Я не даю вторых шансов, То Лао, — оборвав смех, бесстрастно ответил Виктор, и его тихий голос прозвучал тяжело и отчетливо, несмотря на громкое механическое объявление о скорой отправке состава, — я только выношу приговор. 

— Это был несправедливый приговор!

— Неужели? — с прохладцей произнес Виктор, поглядывая на часы. — В таком случае сейчас тебе не о чем беспокоиться, и все получится по-твоему, не так ли? Прошу меня извинить, — дела.

С этими словами Виктор, не дожидаясь реакции на свои слова, неторопливо отправился к выходу с вокзала, оставив То Лао в бессильной ярости сжимать свою трость.

И была жена императора необычайно искусна, и имела редкий дар наделять своей ци то, что создавала своими руками 

— Выложите из карманов телефоны, ключи и металлические предметы, — гулкий монотонный голос сотрудника аэропорта разнесся над очередью пассажиров, прибывших рейсом из Москвы и торопящихся пройти в зону паспортного контроля. 

То Лао прошел через металлоискатель, вежливо улыбаясь и не переставая быстро перебирать пальцами, вращая в левой ладони тяжелые металлические шары баодин. 

Бдительный охранник, заставляющий выворачивать карманы практически всех путешественников, скользнул по нему безразличным взглядом, даже не задержавшись  на ловких пальцах, и пропустил, ничего не сказав.

То Лао подхватил потертую, но добротную и дорогую на вид кожаную сумку свободной рукой и неторопливо отправился на выход из аэропорта — путешествовать он предпочитал налегке. 

Петербург встретил его низким небом и ливнем, столь сильным, что ожидающее у терминала прилёта такси показалось зыбким мороком. Проводив взглядом ворону, которую, несмотря на старательные взмахи крыльев, снес шквалистый ветер, он поправил немного помявшийся за время полета ворот-стойку шелкового пиджака-мандарина, чтобы за шиворот не попали капли, и поторопился скрыться от непогоды в салоне машины.

Долгих для простого смертного тридцать лет он много путешествовал, делясь опытом и знаниями, пусть даже никто и не мог вспомнить, как именно в Запретном городе появился главный реставратор. 

Иронично получилось: Шень всегда твердил, что То несет лишь хаос и подбивает его на всякие глупости (как будто соблазнение жены земного императора не было веселым приключением!), но теперь, пытаясь пробудить друга, он только и делал, что восстанавливал и сохранял. 

Где внимание, там и энергия: ничто не может лучше восстановить ци, которой так не хватает в мире без Небесного дракона, чем спокойное созидание. 

Поначалу То Лао надеялся, что сможет справиться с пробуждением друга сам, но он слишком был связан с небесным дворцом, чтобы собрать достаточно энергии, ее не хватало даже на поддержание молодости его воплощения. 

Без Дракона поток ци утекал в Желтый источник, нарушая баланс. Поэтому, став главным реставратором Гугуна и возвращая былое великолепие земной резиденции императора, То Лао не прекращал поиски простого смертного, чьей жизненной силы будет достаточно, чтобы пробудить его друга. 

Золотой шпиль Адмиралтейства,  казавшийся ослепительным даже в дождливом сумраке, дарил надежду. Как дарила ее девушка, работающая сейчас где-то в этом хмуром городе. Ему будет приятно посмотреть на древние вещицы прежних императоров, восстановленные умелыми руками. Жаль, что теперь некому наполнить их энергией; в давние времена, когда работал мастер, драгоценные нефритовые гребни, вышедшие из под умелых рук, могли защитить владельца от сглазов, тонкий, словно паутинка шелк — остановить смертоносный клинок, а бумажный зонтик закрыть от огненной стрелы. То, что большинство смертных людей называло волшебством, утекало из мира, и больше всего То Лао хотелось это остановить.

***

— Ты всегда можешь уехать страдать к отцу в Италию, — фыркнула Нина, крепко удерживая большой зонт, который ветер так и норовил вырвать из рук. — Будешь есть джелато на пьяцца Република! Гулять, пить апероль и… 

–  Наслаждаться солнцем, да-да, – без особого энтузиазма подхватила Лина, перескакивая через очередную лужу.

Она только что рассказала Нине, что наступил последний день практики, а в штат ее все еще не взяли. 

Нина тоже была реставратором, они подружились, когда та приезжала в Москву. Училась Нина в академии Штиглица, была немного старше, и вот уже два года работала в мастерских Эрмитажа, где они и столкнулись вновь. 

— Если только поехать, чтобы посмотреть реставрацию купола Санта Мария дель Фиоре. Кстати, ты в курсе, что чтобы просто очищать облицовку собора от грязи, надо иметь диплом реставратора?

— О, вот она вершина твоей карьеры! — сделала страшные глаза Нина. — Хотела бы я видеть лицо твоей матери, когда ты ей скажешь со своим восторженно-вдохновенным видом, что будешь мыть собор.

Лина фыркнула: на расстоянии от матери подобные шутки действительно казались смешными. 

— Но ничего, я не теряю надежды, что когда-нибудь ты научишься отдыхать, — Нина ловко перепрыгнула через лужу, не замочив ног. — То ты отговаривалась тем, что должна учиться только на отлично и пропускала все тусовки, теперь, выпустившись, ты собираешься закопаться в работе. 

— Я еще не получила работу, — буркнула Лина в ответ, зябко ежась от мокрого ветра.

Они, вынырнув из метро, торопливо шли по залитой потоками воды улице. Несмотря на лето, небо Петербурга хмурилось тучами и поливало дождями без перерыва уже больше месяца, поэтому даже мечты о возможной поездке к отцу не казались Лине прекрасными — сложно поверить, что где-то может быть иначе и светить солнце, если уже не помнишь, как оно выглядит. К тому же постоянную работу она еще действительно не получила.

Подготовка экспонатов к выставке подходила к концу, у нее все получалась прекрасно, но вот в штат с распростертыми объятиями ее пока никто не принимал. 

— И это говорит отличница, которую с руками, пусть и изрезанными мозаичными кусачками и стеклом, взяли готовить экспонаты для крупнейшей выставки Эрмитажа! Не ценишь ты себя… — вздохнула Нина, стряхивая со светлого плаща капли, когда они достигли крыльца реставрационных мастерских. 

— Наверное, — Лина попыталась неопределенно пожать плечами, но ее руки были заняты: промокшая липучка зонта никак не хотела закрываться, а от неловкого движения он вновь распахнулся, обрызгав подруг. 

— Не оттяпай себе палец кусачками, будет ужасно обидно в последний день перед заслуженным отдыхом, — с этими словами Нина перекинула через руку плащ и умчалась в хранилище живописи.

Лина только вздохнула. Практика шла не совсем по плану: реставрационные работы затянулись из-за задержки с поставкой материалов от китайских коллег, отложенные деньги заканчивались, грядущая выставка с реставрируемыми экспонатами висела дамокловым мечом, и Лина никак не могла улучить момент, чтобы переговорить со своим руководителем о дальнейшем переводе в штат. Сначала стеснялась, потому что еще не успела себя показать. Потом проснулись застенчивость и боязнь услышать отказ: возвращаться домой под крыло матери не хотелось совершенно. 

И вот теперь, неловко поскользнувшись на луже, натекшей с ее же зонта, и с трудом удержав равновесие, Лина поторопилась через широкие коридоры хранилища, мимо запечатанных дверей, в святая святых –- реставрационную мастерскую, где с самого начала практики, под чутким руководством Тараса Вадимовича — гуру искусств азиатского региона — вместе с командой реставраторов корпела над небольшим напольным экраном одной из китайских династий. 

Поначалу Лине было страшно даже дышать в сторону бесценных предметов, но руководитель лаборатории оказался человеком, по ее мнению, бесстрашным: рук не хватало, и Тарас Вадимович доверил ей работу над инкрустацией напольного экрана. Не над всей, разумеется, а только над небольшой иероглифической надписью со стихотворением императора, правившего под девизом Цяньлун. Но и это было невообразимым доверием. Теперь же, спустя почти два месяца, она чувствовала себя куда увереннее. Или нет, мелькнула предательская мысль, когда перед ней появился хмурый руководитель. 

— Опаздываете, Лина, — в голосе Тараса Вадимовича прозвучало неодобрение, когда она, торопливо собрав влажные после дождя волосы в неаккуратный пучок, села на свое место и готовилась бесконечно долго подбирать перламутровые ракушки для финального фрагмента инкрустации. 

— Простите… — она покраснела и виновато опустила голову, хотя совершенно точно не опоздала.

 Может быть, совсем немного, но под пронзительным взглядом голубых глаз, как всегда, смутилась и не нашла сил возразить.

Тарас Вадимович был отличным руководителем. Требовательным, но он и сам много работал, подсказывал и, казалось, был везде. К тому же он являлся очень известным в своих кругах китаистом. А вот Лина китайский не знала совсем. Ей очень нравилась каллиграфия, но она не планировала заниматься только восточным искусством, поэтому язык даже и не думала изучать. Да и много ли реставраторов так поступают?

Вот только Тарас Вадимович считал иначе и, хоть и беззлобно, сокрушался, что она реставрирует иероглифическую надпись, совершенно не зная ее значения. 

Перевод, смысл и несколько видов написания он, впрочем, сам же и показывал, и объяснил.

– Да не извиняйтесь, знаю я, что вы вовремя, — неожиданно мягко сказал Тарас Вадимович, – у нас сегодня делегация из поднебесной приедет, переживаю.

– Вот как… — только и проговорила Лина. — Я почти закончила фрагмент.

– Молодец, — неожиданного похвалил ее руководитель, переходя на ты. – Если закончишь раньше, не уходи, должен же я показать китайским гостям, как талантливы наши сотрудники. 

Лин улыбнулась, руководитель тоже:

– … прекрасно реставрируют иероглифы, даже, если не знают их значения.

Очень хотелось обидеться или хотя бы закатить глаза, но второе ей не позволила сделать вежливость, а первое просто было невозможно: Тарас Вадимович часто шутил своеобразно, но не зло, и за его талант, знания и любовь к своему делу, ему это прощали. 

“Ну и за пронзительные голубые глаза, конечно”, – усмехнувшись, подумала Лин, аккуратно проверяя подходит ли перламутровый кусочек по размеру к утраченному фрагменту.

К тому же он никогда не придирался, всегда подсказывал, как лучше сделать, какой инструмент использовать и как исправлять ошибки, если вдруг что-то пошло не так. В целом — идеальный руководитель, мечта любого новичка.

Медитативный подбор элементов затягивал, руки и мысли были заняты перламутром, и Лин даже думать забыла о какой-то там делегации, а потому испуганно дернулась, опрокидывая маленькую плоскую тарелочку с тщательно подобранными заготовками, когда рядом с ней прозвучал очень довольный голос:

– Hen piaoliang…

– Лина… – одновременно вздохнул Тарас Вадимович. 

Она сначала аккуратно собрала все заготовки обратно, чтобы успокоиться и убедиться, что ничего не поломалось, и только потом, краснея от собственной неловкости, подняла глаза. 

— Nin hao, — жизнерадостно поприветствовал ее уже знакомый невысокий, поджарый китаец и радостно защебетал что-то так быстро, что Лина не успела и слова вставить и только беспомощно посмотрела на Тараса Вадимовича. 

– То Лао, не понимает она по-китайски, – руководитель успел вклиниться на английском. 

То Лао кивнул, ничуть, кажется, не удивившись: знакомая лукавая, но добрая улыбка озарила его лицо, хитро блеснули золотисто-карие, такие молодые глаза за стеклами прямоугольных очков, и по худому лицу весело разбежались морщинки, такие, какие бывают у людей, которые много смеются.

– Очень красивая работа, – на сказал То Лао, одобрительно кивая, – очень аккуратная. У вас талант, дитя.

Лина смущенно улыбнулась:

– Спасибо…

– Вы ведь Лин На? 

– Да…

– Лина — наша новая жемчужина, – не без гордости пояснил Тарас Вадимович, – настолько ответственная, что свой участок успела закончить заранее. Удалось сманить ее к нам после выпуска, но увы, пока Лина  все равно грезит о живописи.

— Но я… — начала было Лина, но Тарас Вадимович покачал головой, не давая договорить:

— Мы с вами это еще обсудим, но право слово, вы могли сами мне сказать, а то я даже растерялся, когда мне позвонила ваша мать.

Лина едва не опрокинула заготовки еще раз. Вот значит почему она так и не дождалась предложения остаться и после практики. Она не думала, что мать готова зайти так далеко в своих порывах сделать, как лучше в ее понимании.

– Чудесно-чудесно… – пробормотал тем временем То Лао, наклоняясь ниже и проводя рукой над почти законченной инкрустацией рукой, словно желая дотронуться. – Очень тонкая работа.

Лина едва расслышала похвалу: ей хотелось немедленно позвонить матери и… Да что собственно она могла сделать? Еще раз сказать, что уже все решила? Поссорится еще сильнее? Лина надеялась, что уехав в другой город, удастся вырваться из под удушающей опеки, но похоже расстояние между Москвой и Петербургом было недостаточно велико.  

— Ну, не будем смущать юное дарование, – усмехнулся Тарас Вадимович, который принял ее молчание за смущение.  — К тому же у нас плотный график. Марья Петровна хотела посоветоваться относительно плана, ей кажется, что освещение будет недостаточным, если оставить ранее утвержденный.

— Конечно-конечно, — часто закивал То Лао и обернулся к Лине. — Надеюсь, увидеться с вами на открытии выставки.  Удачного завершения. 

Он снова любовно провел рукой над мозаикой, словно приветствовал старого друга.

— Как чудесно, когда красота нынешнего возвращает нам то прекрасное, что могло быть утрачено, — загадочно улыбнулся он.

Лин вежливо улыбнулась, отмечая любовь То Лао к метким философским фразам, и вернулась к работе. К счастью ни руководитель, ни его гость больше к ней не подходили, остальные же коллеги были так же, как и она погружены в работу, так что обсудить внезапную похвалу китайского мэтра стоило позже с Ниной. 

Через несколько часов Лина с наслаждением потянулась: последний оставшийся кусочек инкрустации был завершен. Спина ныла и очень затекла шея, потому что столько не старалась Лина сидеть ровно, самым удобным положением был неведомый вопросительный знак, в который она, как и множество ее коллег, сворачивались.

Она потерла шею и попыталась вспомнить сидела ли ровно от напряжения и волнения, когда рисовала Виктора: возможно его спугнуло ее превращение из девушки в сумасшедшую сгорбившуюся над листом художницу. Хотя мать каждый раз, утверждала, что он ждет, как минимум еще одну картину — парную к уже купленной.  Звонила мать два раза в неделю в одно и тоже время и твердила одно и тоже — что она обо всем договорилась с университетом, что нашла ей клиентов и все-все устроит, не стоит даже благодарить. Заканчивался разговор неизменным вопросом, когда Лина перестанет играть в реставратора и займется уже делом. Видимо, помощница внесла эти разговоры в расписание, и Лина уже подумывала подкупить ту чем-нибудь, чтобы звонки стали реже.

Раздумывая, как донести до матери  мысль, что не стоит контролировать хотя бы ее профессиональную жизнь, Лина собрала и вернула на места материалы, перебросилась взаимными комплиментами с коллегами, которые выражали надежду увидеться и в дальнейшем. Она улыбалась в ответ и с одной стороны радовалась наступившему отдыху, с другой — злость на мать никуда не делась, как не появилось и приглашение в штат.

Стал дракон Шень наведываться во дворец, восхищаться мастерством и красотой императрицы, и все благосклоннее принимала она его похвалу.

К началу пресс-показа выставки Лина опоздала. 

Сначала она никак не могла выбрать подходящий случаю наряд: ей хотелось выглядеть красивой и элегантной, уверенной в себе. Чтобы можно было спросить, наконец, про работу и выглядеть серьезным специалистом. Спустя пару часов все содержимое платяного шкафа было разбросано по комнате. 

Но несмотря на все ее старания, из зеркала смотрела тонкая девушка с испуганными глазами и похожая скорее на принцессу, попавшую к дракону, нежели на опытного специалиста. 

Увлеченная выбором платья, она забыла высушить волосы, и теперь светлые пряди завились от влаги. Серебристо-серое платье на тонких бретельках и жемчужного цвета пиджак делали ее слишком нежной и воздушной, а глаза подведенные стрелками казались огромными на бледном лице. 

Она слишком походила на ту девушку, которой хотела видеть ее мать. Но переодеваться было уже некогда. Лина подхватила маленькую сумочку, поспешно надела лодочки на тонких и совсем неудобных каблуках. Но может быть хотя бы пара сантиметров, добавленных к ее росту, позволят ей чувствовать себя увереннее. 

Но сразу, как только она захлопнула за собой дверь, у нее застрял в выбоине плитки и едва не сломался каблук, и она чуть не пересчитала все ступени старинной лестницы в парадной. Потом уже на улице, морщась от легкой измороси, она поняла, что придется вернуться за зонтом, и чуть не забыла телефон, на котором проверяла время, и, в довершении всего, ее не сразу нашли в списке приглашенных, когда она, наконец, добралась до Эрмитажа. 

Лина могла бы посчитать все это досадными случайностями, если бы последние несколько недель с ней постоянно не происходило бы нечто подобное. 

Она забывала дома то телефон, то ключи, постоянно оступалась на улице, сталкивалась с прохожими, и даже сэндвич, заменявший ей обед, как-то раз утащила одна из наглых чаек, разрезающих грязновато-белыми крыльями прохладу над Невой. Неприятности прекращались только тогда, когда она рисовала или работала. 

Она поделилась тревогами с подругой, но Нина только рассмеялась, когда Лина сообщила ей о своих опасениях, что потихоньку сходит с ума, и сказала, что для ненормальной или больной чем-то неизвестным у нее слишком цветущий вид и слишком целые для реставратора пальцы. 

Вот и сейчас до Лины в зал вошли еще несколько опаздывающих человек, но только за ней дверь закрылась с громким хлопком, прервавшим речь Тараса Вадимовича. Старинные зеркала в тяжелых золоченых оправах отразили ее пунцовеющее лицо, и Лина поспешила сесть, стараясь убедить себя, что никто вовсе не смотрит укоризненно.

— Весьма эффектное появление, — дыхание показалось прохладным ее явственно пылающему уху, и Лина отшатнулась от неожиданности, от чего ножки стула неприятно проскрежетали по полу. 

— Вы?!

Она уже готова была провалиться сквозь землю от стыда, когда поняла, что звук потонул в аплодисментах: Тарас Вадимович закончил свое вступительное слово.

— Простите, не хотел вас напугать, — Виктор улыбался так спокойно, что Лина была уверена: он над ней посмеивается, и явно подгадал момент, чтобы подобным образом подшутить.

— Здравствуйте, — тихо поприветствовала его Лина, пользуясь тем, что гости начали вставать со своих мест и расходиться по залу: официальная часть закончилась.

— Очень рад нашей встрече, — Виктор двумя руками осторожно сжал ее ладонь. — Еще одной. Позволите украсть вас сразу, или покажете, над чем работали?

Лина моргнула недоуменно, пока до нее доходил смысл слов, а потом почувствовала, как вспыхнули щеки. И откуда он только здесь взялся? Неужели узнавал у матери, где ее искать?

Она поднялась со стула и едва не упала, зацепившись за ножку. Виктор подхватил ее под локоть, помогая вернуть равновесие:

— Не переживайте, Лина, я не настолько строгий… судья, как вам может показаться, — он говорил тихо, и ей приходилось прислушиваться и немного наклонять голову к нему; со стороны они, должно быть, казались увлеченной редкими экспонатами парой. — Я, конечно, неплохо знаком с культурой своей страны, но вряд ли смогу заметить, насколько искусна ваша работа. К тому же я уже восхищен тем, как вы рисуете.

— Все просто, — Лина немного отодвинулась и потянула его к экрану, который реставрировала, — если вы не видите изъянов и не видите того, что именно делал реставратор, его работа выполнена хорошо. 

Виктор послал ей нечитаемый взгляд и посмотрел на экран так, словно пытался разглядеть там отпечатки ее пальцев. 

— То есть вы, как бы шпион в мире искусства? — он говорил совершенно серьезно, но глаза его смеялись. — Заметаете следы, оставленные временем.

— Отчасти да, не считая того, что никаких секретов я не узнаю.

— Неужели? Мне кажется такие вещи могут рассказать очень многое о прошлом. А вы получается выведываете у них не просто тайны, а тайны прошлого, — Виктор зловеще понизил голос, и Лина, почувствовав, как отступает напряжение, даже рассмеялась:

— Звучит очень романтично. 

— Из вас вышла бы прекрасная расхитительница гробниц.

— Лина, рад вас видеть, — к ним подошел Тарас Вадимович, прерывая странный и очень смущающий Лину диалог, пожал руку Виктору и переключил все внимание на нее, — поздравляю, вас очень хвалят наши китайские коллеги. Вы замечательно поработали. То Лао и вовсе в восторге.

— О, спасибо, — она улыбнулась, неловко покосившись на Виктора, и удивилась тому, как помрачнело его лицо. 

Кажется он заметил ее удивленный взгляд, потому что слегка приподнял уголки губ и посмотрел уже более доброжелательно:

— Прошу меня извинить, хотел как раз переговорить с коллегой, — он осторожно пожал руку Лины, — я вернусь через несколько минут, не исчезай, пожалуйста. 

— Какой… интересный молодой человек, — проговорил Тарас Вадимович, не без любопытства глядя вслед Виктору. — Вы встречаетесь?

— Нет-нет, — Лина приложила ладонь к пылающей щеке, – это коллега моей матери. Ему… нравятся мои картины.

Она отвела взгляд, изображая заинтересованность в происходящем вокруг, чтобы хоть как-то уменьшить смущение. И почему она не могла пойти в отца? Тем, кто постоянно смущается нельзя иметь такую светлую кожу. Кажется у нее горела даже шея.

— О, это замечательно, — Тарас Вадимович выглядел слишком уж обрадованным. — Лина, я помню, что обещал взять вас в штат.

Он помедлил и тоже слишком пристально принялся наблюдать за журналистом, активно переписывающим в блокнот текст с информационной таблички. 

Вспыхнула фотокамера, на мгновение ослепив Лину, недовольный голос смотрительницы вызвал холодные мурашки: словно это она провинилась и угрожала сохранности экспонатов.

— Да? — дурное предчувствие неприятным тяжелым узлом свернулось где-то в животе.

— Дело в том, что… — Тарас Вадимович помялся, — я бы с радостью. Но есть небольшая сложность

— Я что-то сделала не так? 

— Не совсем, Лина… Точнее совсем нет. Вы чудесно справлялись, — Тарас Вадимович отвел глаза. — Меня настоятельно попросили взять другого человека. И я не могу отказать, потому что… Вы еще очень молоды, Лина. И немного опыта, может быть поездить по объектам, в регионах очень нужны руки. Я бы рекомендовал вам обратить внимание на фрески, там больше всего наберете практики.

— Может быть хотя бы на полставки? — Лина сложила руки на груди: хотелось обнять себя за плечи, но это она сделает, когда останется наедине с собой. И поплачет всласть тоже. 

Просить не хотелось, но она уже видела понимающую и очень сочувственную убытку матери: “Я же тебе говорила, не переживай, я все утрою”. 

Лина сжала кулаки, прогоняя тяжелые мысли, задвигая их в дальний уголок сознания до того момента, когда сможет остаться одна и не сохранять нейтральное выражение лица,

— Простите Лина, — Тарас Вадимович неловко похлопал ее по плечу. — Я бы с радостью, но сами понимаете, вопросы финансирования. 

Лина кивнула:

— Это моя мать?

— Ваша мать? — переспросил Тарас Вадимович, хмурясь. — Ах нет, боюсь, что это был вот он.

Тарас Вадимович указал на приближающегося Виктора.

— Что? — выдохнула Лина. — Он? Но как? Какое отношение?...

— Он в попечительском совете нашей мастерской, — понизив голос, шепнул Тарас Вадимович. — Финансирование в том числе. Вы должны знать, что он известный меценат. Простите, Лина. И извините, если этим я испортил вам вечер.

Он еще раз похлопал ее по плечу и слишком поспешно оставил одну посреди оживленной толпы. 

Лина стояла, все так же сложив руки на груди, глядя на Виктора, на то, как уверенно он идет к ней. Казалось, что люди расступаются, но почему-то сейчас это вызывало не любопытство или восхищение, а тревогу. 

Он был ей чужим, но его просьба написать портрет и его знаки внимания… Неужели ее мать права, и она совсем не разбирается в людях?

 Лина вспомнила чувство страха и неловкости, которое всегда возникало рядом с Виктором. И как она при всем этом легко села в его машину, пустила в мастерскую и согласилась на ужин. 

— Все в порядке? — Виктор приблизился слишком быстро, гораздо быстрее, чем она смогла придумать что-то существенное, что позволило бы ей уйти.

— Д-да, — она кивнула, безотчетно отодвигаясь и замечая, как он едва нахмурился, когда она сделала маленький шаг в сторону, едва не столкнувшись с фотографом, увлеченно запечатлевающим один из экспонатов — веер династии Мин — теперь уже без вспышки. 

Она помогала подбирать цвета для восстановления росписи с изящными пионами на этом веере. Ей всегда нравилась восстанавливать живопись. Сейчас под выставочным светом краски были яркими и живыми, и Лине казалось, что вокруг веера плывет золотистое сияние.

Она моргнула, переводя взгляд на Виктора, тот вглядывался в ее лицо с легкой тревогой.

— Кажется, вам нехорошо?

— Да, — Лина кивнула и, не зная, что еще сказать, поторопилась к выходу. — Мне надо на свежий воздух. Здесь слишком душно.

Ей действительно было нехорошо. Она поверила в искренний интерес человека, пусть чужого, рассказала ему о своих тревогах, а он сделал то единственное, что могло нарушить все ее планы. 

Лина прикрыла глаза и оступилась, едва не шагнув мимо ступеньки, в последний момент ухватившись за перила. Уверенные руки поддержали ее, и она вдохнула порывисто, чувствуя, как бешено колотится сердце. 

— Лина…  — начал было Виктор, но она отстранилась, осторожно, словно он был диким зверем и мог набросится.

— Скажите, Виктор, — она откашлялась, чтобы голос не звучал так хрипло, — вы правда рекомендовали Тарасу Вадимовичу сотрудника в его команду?

Виктор, нахмурился, словно просчитывая или вспоминая что-то, и кивнул:

— Да, им требовался специалист для работы с китайскими гравюрами, я посоветовал свою коллегу. 

— Понятно, — Лина вцепилась в перила, стараясь как-то собраться, найти нужные слова и не разреветься позорно, оседая на ступени.

— Лина, что-то случилось? — Виктор аккуратно придержал ее за локоть и потянул вниз по лестнице, она хотела было вырваться, но не было сил сопротивляться. 

— Меня не возьмут в штат.

— О, это безусловно очень печально, — лицо Виктора выражало искреннее сочувствие. — Но ведь вы хороший специалист, экран получился идеальным. Почему же…

— Вы правда не понимаете? — Лина остановилась, и ей пришлось запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза: он был и так высок, а она успела шагнуть на ступень ниже. — Вы посоветовали человека, и его взяли. 

Виктор помедлил мгновение:

— Вы хотите сказать, что из-за моей рекомендации…

— У них сформирован штат, и конечно, предпочтение отдали тому, у кого больше опыта, — тихо закончила Лина.

— Лина, мне очень жаль. 

— Вы сделали это специально? — она пристально смотрела в его лицо, кажется он был действительно удивлен.

— Специально? Разумеется нет! Меня просто попросили порекомендовать специалиста, круг достаточно узкий, мы все друг друга знаем. 

— Ясно, — убито кивнула Лина, — значит, мне просто не повезло.

Почему-то было облегчением узнать, что Виктор, кажется, не виноват. Либо очень хорошо это скрывает. 

— Я понимаю, что вы не слишком в настроении сейчас, — осторожно начал Виктор, помогая накинуть ей плащ, — но все-таки хотел бы предложить вам поужинать со мной. Может быть я смогу чем-то помочь? Раз уж стал невольным виновником ваших бед.

Часть ее хотела отказаться, спрятаться в маленькой квартирке в Ковенском переулке, которую они делили с Ниной. Забиться в кресло с ногами и порыдать над всеми несбывшимися мечтами. А потом собрать вещи и, поджав хвост, вернуться к матери. 

Можно было конечно поискать какую-то другую работу. Уж куда-нибудь она бы точно устроилась, но это все равно означало бы сдаться. К тому же Лина была уверена, что уж тогда мать непременно примчится и вынудит вернуться. Лучше уж вернуться самой. 

— Я буду не слишком внимательной собеседницей, — сказала Лина, следуя за Виктором. 

— Ничего, если это хоть немного отвлечет вас, я буду уже рад.

До ресторана они дошли пешком, Лина рассеянно молчала, но Виктора, это кажется, не смущало, он рассказывал про свою работу меценатом, про искусство, про то, как скучает по дому. 

В ресторане оказалось немноголюдно, и когда они сели за столик на двоих в углу у окна, Лина отстраненно подумала, что матери бы понравилось это место.

— Вы знаете, Лина, что несмотря на то, что мы, я имею в виду, мой народ, китайцев, очень ценим красный цвет, считается дурным знаком писать иероглифы красным?

— Правда? — Лина словно стряхнула с себя оцепенение: ей всегда нравилась каллиграфия, а после шуток Тараса Вадимовича ей и вовсе хотелось узнать больше: возможно, она действительно не достаточно старалась, слишком погрузившись в свои переживания о работе, она и не подумала, что может узнать что-то новое. Пусть не выучить язык, но хотя бы попробовать новые материалы.

. — А почему так? Я немного знаю о каллиграфии. Я могу рисовать тушью, но меня всегда восхищало то, как можно сразу красиво написать иероглиф. Это выглядит, как… волшебство?

Виктор улыбнулся:

— Ничего сложного, главное — соблюдать последовательность черт, тогда получится гармонично. Главное — это гармония. Хотите научу?

Виктор достал ручку, блеснуло в свете свечей золотое перо:

— Вот только, боюсь здесь не на чем писать.

Бумажных салфеток Лина на столе не увидела, только тканые, причудливо свернутые. Персонал ресторана явно не обрадуется, если они решат попрактиковаться на таких.

— Как чувствовала хотела взять скетчбук, — Лина кивнула на маленькую сумочку, — но не поместился. Но у меня есть идея!

Она после недолгого колебания протянула ему руку ладонью вверх:

— Не знаю, как у вас, а мы всегда писали шпаргалки прямо на руках — надежный способ не столько списать, сколько запомнить.

Виктор улыбнулся, огонь свечи качнулся в его темных глазах:

— Никогда такого не делал, пожалуй, следует выбрать какой-нибудь действительно красивый иероглиф. 

Он подхватил ее руку снизу, теплые сильные пальцы слегка сжали, удерживая на весу, а ладони осторожно коснулось прохладное перо. 

— Вы наверняка это знаете: все иероглифы пишутся сверху вниз, — перо щекотно прошлось по ладони, вызывая мурашки, — и слева направо.

Чернила ложились быстрыми черными штрихами, едва ощутимо царапая кожу. Лина чуть дернула рукой, когда Виктор закончил иероглиф маленьким быстрым росчерком.

— Простите, Лина. Я сделал вам больно? — он продолжал удерживать ее руку, и Лина поспешила отвести взгляд, сделав вид, что ее очень интересует то, что он написал на ее руке.

— Нет. Вовсе нет. Что он означает? – она осторожно отняла руку и поднесла ладонь ближе к свечам на столе: в приглушенном цвете и из-за игры теней, ей казалось, что маленький черный рисунок шевелится.

Чернила высыхали на ее руке, линии были тонкие, быстрые. 

— Думаю, что небольшое исследование отвлечет вас от грустных мыслей, — Виктор снова улыбнулся. 

— Придется не мыть руку, — в тон ему ответила Лина и рассмеялась. 

— А потом попробуйте повторить. Просто возьмите тетрадь в клеточку и потренируйтесь.

Виктор улыбался, но по спине у Лины пробежал озноб, темный взгляд затягивал, и появилось совершенно иррациональное желание немедленно найти тетрадь и начать прописывать. Она моргнула и наваждение пропало.

— Но ни в  коем случае ни красным? — Лина продолжала держать ладонь на весу, хотя чернила уже высохли.

— Считается, что если имя человека написать красным, то за ним придут демоны. Не стоит забывать и про то, что совершая зло, мы его притягиваем и к себе, — Виктор выглядел совершенно серьезным, и Лина даже зябко поежилась. — Так что никаких красных иероглифов. Если только не хотите навлечь на себя различные беды.

— Они и так меня преследуют, — пробормотала Лина.

— Может быть, это знак? Как любят говорить — знак от Вселенной.

Очарование момента разрушилось, Лина нахмурилась, отодвинулась немного: 

— Если бы я верила подобным знакам меня бы здесь сейчас не было, — довольно резко отозвалась она, сцепляя пальцы и ничуть не беспокоясь, что чернила на ее ладони могут размазаться. 

— Простите, я обещал помочь вам отвлечься, а не портить настроение еще больше, — повинился Виктор,  едва заметным жестом подзывая официанта. — Просто я разговаривал в вашей матерью, и она так уверенно говорила о том, что вы вернетесь к живописи, что я позволил себе в это поверить.

В это время подошел официант, прервав разговор, и Лина была благодарна за эту небольшую передышку. 

Когда он, разлив по бокалам вино, отошел, Лина подмедлила, собираясь с мыслями. Кое-что ей не давало покоя, спрашивать было неловко, и она пригубила вино, чтобы еще потянуть время. 

Терпкое и словно густое, оно сладко обожгло язык, и тепло разлилось по небу, Виктор, отзеркаливший ее движение, одобрительно кивнул. И Лина решилась:

— Виктор, скажите… понимаю, это прозвучит странно, — решив, что лучше знать точно и не питать никаких романтических надежд, проговорила она, нервно покрутив бокал, — но я не могу не спросить. Это моя мать вас попросила?

— Что Татьяна попросила?.. — начал было Виктор, едва заметно нахмурившись, словно не сразу понял, о чем речь. — О! Нет. Что вы, Лина. Мне правда нравится ваша живопись, — голос, кажется, звучал с искренней уверенностью. — Моя цель помогать талантам, мне даже жаль, что я не имею никакого отношения к реставрации, поэтому здесь я невольно поддерживаю вашу мать — вы не должны бросать живопись.

— Я не бросаю, но я не хочу рисовать то, что… — Лина сбилась, понимая, что  говорит слишком громко и резко, и скорее всего ее слова прозвучали обидно. Она поспешно огляделась, но зал ресторана был практически пуст, и никто не обращал на них внимания. — Простите Виктор, мне не следовало повышать голос.

Лина отвела взгляд, вновь чувствуя себя неловко. На другом конце зала за таким же, как у них маленьким столом на двоих сидела пара. Лине было неудобно разглядывать слишком пристально, но она зацепилась взглядом за точеную девичью фигуру в темно-красном платье настолько глубокого оттенка, что его можно было бы принять за черное, если бы не алые искры, вспыхивающие на шелке, когда на него попадал свет свечей и уличного фонаря за окном. Они так гармонично сидели в полукруглой арке окна — эта девушка и ее элегантный спутник. Хотелось взять скетчбук и зарисовать. Уже второй раз за вечер он мог бы понадобиться, но именно сегодня сумочка оказалась слишком мала для всего, кроме документов и телефона. 

Лина вздохнула и сощурилась: на мгновение показалось, что вокруг пары поблескивают золотые искорки. Как все-таки живой огонь свечей делает все волшебным! Она едва заметно качнулась из стороны в сторону, силясь поймать этот удивительный свет, но ничего не вышло. 

— Вы ведь и сами не уверены, —- проговорил Виктор тихо, но Лина все равно вздрогнула всем телом — так глубоко она ушла в свои мысли. — О чем вы сейчас думали, когда смотрели на них?

Виктор указал взглядом на пару: молодой человек протянул руку через стол и нежно погладил пальцы девушки. Лина поспешно отвела взгляд и почувствовала, как вспыхнули щеки, когда поняла, что все это время Виктор молчаливо за ней наблюдал. Его взгляд внимательный и тяжелый практически ощущался на коже. Лина сама себе показалась глупым мотыльком с серебристыми крылышками, который стремится к опасному свету.

— Что вокруг них словно магия, — сказала она первое, что пришло в голову, решив, что это будет менее неловко, но взгляд Виктора неожиданно стал еще более пристальным.

Лина, чтобы как-то себя занять и отвлечься, вытащила телефон, которой стоял на беззвучном режиме, высветилось с десяток пропущенных, и, когда она уже хотела перезвонить, чтобы узнать, кто мог быть таким настойчивый, телефон завибрировал у нее в руках. Она вздрогнула, едва не роняя его: Виктор успел перехватить телефон и протянул ей.

— Извините, — едва слышно прошептала Лина, потому что его прикосновение вызвало волну неожиданных мурашек, — кажется, это срочно.

— Не извиняйтесь, — он ободряюще улыбнулся.

Она поспешила принять вызов, чувствуя благодарность за то, что Виктор уткнулся в свой экран и изобразил полную незаинтересованность в ее разговоре.

Сначала послышалось радостное “нин хао”, которое Лина хоть как-то разобрала, потом ещё несколько слов на китайском и, наконец, собеседник перешел на английский. Несмотря на небольшое количество выпитого алкоголя, Лина никак не могла уловить смысл, выхватывая только отдельные слова.

— Простите… Простите, пожалуйста, вас плохо слышно, и я совсем ничего не понимаю! 

На том конце провода воцарилась тишина, и Лина уже подумала было отключиться, когда раздался знакомый голос:

— Лина? Лина, добрый вечер, меня слышно?

— Тарас Вадимович? Да, да, слышно. Добрый вечер.

Она поймала заинтересованный взгляд Виктора, и прижала трубку к уху сильнее, как будто это могло не позволить ему расслышать внезапное предложение.

— Лина, сможете завтра подъехать к нам? — Тарас Вадимович звучал по-обыкновению деловито. – Понимаю, что ваша практика уже закончилась, но надолго мы вас не задержим, заодно документы заберете.

Сердце Лины в очередной раз упало: вот и все. Теперь точно придется возвращаться к матери.

– Что-то случилось? – она тревожно нахмурилась, зябко поведя плечами: даже в тепле ресторана ей померещилась всепроникающая сырость Петербурга. — Делегация нашла недостатки в моей работе?

Волнения, несмотря на вопросы, почему-то не было. То ли были виноваты пару глотков вина, которые она успела сделать, то ли сам факт, что выставка уже работает, а значит вряд ли какие-то недостатки команда экспертов могла пропустить. Часто сомневающаяся Лина чувствовала, что работа была сделана очень хорошо, но до этого Тарас Вадимович никогда ей не звонил. Да еще и в такое время. Неужели так торопится избавиться от нее, что появилась срочная необходимость официально зафиксировать завершение практики?

Лина невольно оторвала на мгновение трубку от уха, чтобы взглянуть на экран. Четверть первого: надо же было настолько потерять счет времени! Виктор все это время вглядывающийся в ее лицо, протянул руку и коснулся успокаивающим жестом ее предплечья. Она послала ему натянутую улыбку, и слегка шевельнула пальцами, словно бы проверяя, сможет ли освободиться.

— Лина, я понимаю, что это очень неожиданно, но То Лао понравилась ваша реставрация. Вы ведь искали работу? Он предлагает вам поехать с ним. И на пару-тройку месяцев, на полгода максимум, стать частью команды, восстанавливающей ранее закрытые для посетителей помещения в Запретном городе. 

– Но… — Лина растерялась, распахнутыми глазами глядя на Виктора и не видя его: предложение было столь внезапным и вместе с тем своевременным, что она разом растеряла все слова. — Я же… 

Запретный город. Это же в Пекине. Ее приглашают на работу в Китай? Вчерашнюю студентку?

– Не отказывайтесь так сразу, — в голосе Тараса Вадимовича прозвучала добрая усмешка: от него явно не укрылась ее растерянность. — Работа будет схожая с той, что вы уже делали, там тоже инкрустация. Да даже, если не схожая, это отличная возможность.

— Но это, наверное, неудобно… — неуверенно проговорила Лин, все еще не до конца осознавая.

Но кажется затаенная радость появилась в ее глазах, или что-то еще ее выдало, потому что Виктор заинтересованно приподнял брови.

— Лина, если бы это было неудобно То Лао не предлагал бы, а вы вернетесь с бесценным опытом. 

— Я… — она поймала пристальный, словно желающий проникнуть в ее мысли взгляд Виктора, и осеклась: почему-то не хотелось ничего обсуждать при нем, — мне надо подумать.

— Конечно, — согласился голос Тараса Вадимовича, – но вы же понимаете, что от таких предложений не отказываются? В общем, думайте до утра, завтра в три, приезжайте в “деревню”, обсудим детали. У То Лао позже встреча с нашим директором, так что, Лина, будьте добры не опаздывать.

– Д-да, – кивнула Лина, хотя собеседник не мог ее видеть, а вот Виктор наоборот смотрел так пристально, что она всей кожей, физически ощущала его взгляд, — хорошо.

— Вот и отлично, до завтра, Лина.

В трубке раздались короткие гудки, и Лина нажала на красный кружочек, завершая звонок.

Ей предложили работу! Причем такую, что это даже не работа мечты, это еще и волшебный подарок и шанс. 

— Хорошие новости? — Виктор вежливо улыбался, но его взгляд неожиданно стал таким цепким, что Лина, только что готовая все ему рассказать, замялась.

— Скорее неожиданные, — осторожно подбирая слова, ответила она: вдруг совершенно расхотелось делиться, не до того, как она убедится, что предложение и правда в силе. 

А еще лучше будет молчать до самого отъезда в Китай. 

— Подруга позвонила, радуется, что поедет в отпуск, — сочинила на ходу Лина, сама удивляясь, как ровно и спокойно звучит ее голос, а ведь она врала Виктору в глаза. 

— Тогда предлагаю…

— Простите, Виктор, — Лина поспешно встала с места. — Подруга очень просила приехать…

— Я вас провожу, — Виктор начал было подниматься с места, и Лина замерла, потому что ровный, приказной тон словно бы пригвоздил ее, только что стремящуюся бежать, к месту. 

Она вздохнула, придумывая правдоподобный отказ, когда подошел официант:

— Что-нибудь желаете?

Виктор перевел на него взгляд, и Лина, словно сбросив оцепенение, поспешно подхватила маленький клатч:

— К сожалению, мне пора идти,  — она повернулась к Виктору и, робея, легонько дотронулась до его руки, глядя в глаза. — Была очень рада нашей встрече.

— Лина, — взгляд Виктора был тяжелым, словно он почувствовал, что она что-то скрывает, и это его рассердило. 

— Простите, Виктор, — она слегка сжала его руку, — но я правда должна торопиться.

И, не дожидаясь его ответа, Лина поспешила выйти из ресторана настолько быстро, насколько это позволяли приличия. 

По улице она едва ли не бежала, хотя Виктор, конечно же, ее не преследовал: Лина была уверена — подобное не в его характере, да и оглянулась пару десятков раз, чтобы в этом убедиться.

Она сбавила шаг только, когда вышла к Неве, неторопливо катящей свинцовые волны. 

Свет фонарей дворцового моста рябил и дрожал, напоминая ей легкие листочки потали. Столь внезапное и, что уж там, щедрое предложение стоило обдумать, хотя внутренне Лина приняла решение сразу: кроме того, что работа в Китае манила неизведанностью, это была отличная возможность уехать дальше от удушающей опеки матери и от странного, почти пугающего интереса Виктора. Да и когда еще она поедет в Китай?  

Одна мысль о том, что можно будет прикоснуться к действительно старинным творениям, узнать как работали мастера, прикоснуться к многовековой истории – вызывала у нее приятное чувство предвкушения. Как перед чем-то сложным, но увлекательным. 

Ей не придется возвращаться к матери. 

Было у Лины подозрение, что Тарас Вадимович замолвил за нее словечко, потому что просто так попасть к такому мэтру, как То Лао не представлялось возможным. И ведь явно не бескорыстно, а чтобы потом получить уже опытного реставратора. 

Какие бы ни были мотивы у самого То Лао, его предложение одним махом решало все ее проблемы. Оставалось только решиться, и здесь стоило заручиться поддержкой подруги.

Нина ответила на звонок сразу, и спустя четверть часа они обе неторопливо  шли под руку под липами на Маяковского, не обращая внимания на падающие с листьев капли и лужи под ногами. Начавшийся было дождь закончился, сменившись приглушенным светом белых ночей. Ночная свежесть приятно бодрила и делала голову такой легкой и пустой, какой она может быть только от прогулки после бессонной ночи.

— То есть ты меня бросаешь? Надо будет искать себе новую соседку, — проговорила Нина, подставляя лицо ветру.

— Прости, я правда не знаю, как поступить, — пробормотала Лина, замедляя шаг, — наверное, все же откажусь.

— Лина, ты что! Ты с ума сошла? — Нина и вовсе остановилась, глядя на нее круглыми глазами. — О, Тинторетто и все его последователи, дайте мне терпения! Ты это серьезно? Это же такой шанс!

— Но ты же сама…

— Я пошутила. По-шу-ти-ла, — по слогам повторила Нина. — Нет, ты что реально подумала, что я могу обидеться? Да я рада за тебя! Это же невероятно!

— Не знаю, — с сомнением проговорила Лина, не замечая, что крутит пуговицу от плаща, и та уже висит на одной нитке, — неужели ему правда так понравилась эта мозаика, что вот прям взял и пригласил? Меня и в штат здесь не хотели брать. Да Тарас Вадимович первые недели меня всерьез не воспринимал и постоянно шутил, что я китайский не знаю!

— Лина-а, я тебя  стукну сейчас, — пригрозила Нина, но ободряюще сжала ее ладонь. — Запихни свой синдром самозванца в… избавляйся от него уже! Тебе доверили отдельный фрагмент, ты делала его сама! Ты была лучшей на своем курсе! Да никто не может так чахнуть над… да над чем угодно от красок до твоей мозаики.

— Но ты же тоже…

— Я, в отличие от тебя, не забываю поесть и посмотреть на часы! Да тебя однажды закрыли в мастерской на всю ночь, потому что ты увлеклась и сидела, как мышь церковная! 

— Всего-то один раз…Надо же будет документы, и где-то там жить. А если я не справлюсь?

— Подставь ладонь, — потребовала Нина.

— Что? Зачем?

— Подставь, говорю!

И когда недоумевающая Лина протянула ей руку, Нина ловко оторвала висевшую на честном слове пуговицу с плаща и вложила ей в ладонь:

– Вот, держи на удачу. Носи с собой и все будет хорошо. А я подумаю, как бы выбраться к тебе. Может перенесу отпуск.

— Что ты…? Ты зачем мне пуговицу оторвала?!

— Ты все равно ее открутила и точно потеряла бы. А так будешь носить в кармане и вспоминать меня, и не забывать поесть. А там я приеду.

— Нина… — прошептала Лина и бросилась на нее с объятиями.

— Да, все-все, перестань, я и так еле стою: последний бокал явно был лишним, — рассмеялась Нина. — Вперед, в Поднебесную! Посмотришь, как выглядит настоящее мейд ин Чайна.

Дракон защищал мир от демонов и не всегда мог быть рядом с возлюбленной, и познакомил он ее со своим другом — Сунь Укуном, который прикрывал их встречи и всячески поддерживал их.

— Lǎowài! — донесся ей в спину недовольный голос,

Активно поработав локтями, Лина практически вывалилась из битком набитого людьми автобуса на Площади Небесного спокойствия, проигнорировав вовсе не вежливый окрик. Подумаешь, случайно наступила кому-то на ногу! Не удивительно, — в такой давке. И ведь она даже извинилась, пусть и на английском.

 Ее знание китайского теперь ограничивалось кратким курсом каллиграфии для художников-реставраторов, который оказался обязательным по приезду в Пекин пару месяцев назад. Простые фразы и приветствия запоминались неплохо, во многом благодаря То Лао, который с таким заразительным энтузиазмом вовлекал ее в культуру Китая, что Лина ни разу не пожалела, что решилась поехать.

Лина согласилась на работу в Запретном городе на следующий же день после внезапного предложения. И старательно игнорировала звонки матери и Виктора до тех самых пор, пока не оказалась в аэропорту Пекина. Совершенно одна с небольшим чемоданом, большую часть которого занимали художественные материалы и без каких-либо знаний языка.

Лина периодически думала записаться на языковой курс, как делали многие экспаты, в число которых она так внезапно попала, но пока не успевала. Для работы было достаточно того, что она могла неплохо воспроизвести любой иероглиф, но смысл почти всегда оставался таким же зыбким, как дымка, стоявшая в это утро над Пекином. 

Жемчужная серость окутывала город, скрадывая очертания, и Лина надеялась, что это туман, а не извечный смог, накрывающий столицу Поднебесной большую часть года. Проверять индекс качества воздуха каждое утро здесь стало такой же обыденностью, как посмотреть прогноз погоды перед выходом из дома в Петербурге.

Первые недели все было непривычно, но постепенно она освоилась и привыкла и к маленькой тесной квартирке в районе хутунов, и к тому, что ее слишком выделяющаяся на фоне местного населения внешность привлекает внимание и даже порой вызывает пугающее восхищение. 

Лина привычным жестом заправила непослушную, волнистую от влажности прядь за ухо и спрятала озябшие пальцы в рукава. Для начала октября по местным меркам было весьма холодно, хотя в родной Москве она, вероятно, уже бы куталась в теплое пальто и шарф, а не ходила бы в тонком свитере.

“Золотая неделя” выходных и праздников закончилась, в значит именно сегодня То Лао расскажет об основной работе, которая ей предстояла. Два месяца, по словам главного реставратора, были возможностью освоиться и расширить кругозор. 

Верилось в это с трудом, и Лина сначала даже искала подвох, но все равно была искренне благодарна и вопросов не задавала, погружаясь в работу. 

Ей нравилось оставаться одной и возвращать утраченную яркость краскам, или даже просто снимать старые слои лака и пыль со старинных деревянных колонн, поддерживающих изящные крыши пагод. 

Поначалу ей доверяли самые простые задачи, и если многие из ее старших коллег, с которыми они часто работали в небольших группах, смотрели снисходительно, то То Лао, выглядел весьма довольным приобретением помощницы в ее лице. Он охотно делился советами, рассказывал легенды и частенько задерживался вместе с ней, когда остальные уходили домой. Он мог часами рассказывать про пигменты, каллиграфию, историю и как в древности китайские мастера передавали не то, что видели, а сущность увиденного, одним лишь росчерком туши. 

Лин быстрым шагом пересекла практически безлюдную в этот ранний час площадь, прошла через ворота Умень, мимо еще закрытой билетной кассы, кивнула на приветствие хорошо знавшего ее охранника и, торопливо перепрыгивая через ступени мостиков, поспешила в главный императорский зал. 

То Лао уже ждал ее: он неизменно приходил раньше, но никогда не начинал работать один. Иногда Лин казалось, что ему неинтересно без зрителей, восхищающихся его мастерством. Но эти странные мысли настигали в минуты усталости и она гнала их прочь, не желая допускать даже тень неблагодарности. 

Предложение То Лао было ее волшебным шансом, неожиданным и внезапным, и Лина, даже когда спина ныла после долгого дня на лесах, чувствовала радость, что занимается ровно тем, чем всегда хотела. 

Удивительно, но чем больше рабочего времени она проводила, как реставратор, тем чаще на выходных бралась за кисть, или просто черкала в блокнотах драконов и крыши пагод, улыбчивых старых китайцев, случайных прохожих или живописную зелень садов запретного города. У нее был всего один выходной раз в две недели, но и его она занимала творчеством. Словно любимое дело давало дополнительные силы. 

— Лин На, nǐ hǎo! — заметив ее, улыбнулся То Лао, в глазах блеснуло лукавство, словно он знал что-то ей неведомое и ему не терпелось рассказать.

Если бы Лин спросили возраст То Лао, она бы растерялась точно так же, как растерялась при самой их первой встрече. Главный реставратор был необычайно бодр, ходил быстро, зрение его было острым, даже в полутьме некоторых залов он мог сразу идеально подобрать нужный оттенок, а движения руки, держащей кисть всегда оставались точны. Но китайцы славились своим долголетием. А когда однажды Лин поинтересовалась, сколько ему лет, То Лао рассмеялся и ответил, что знал еще императора-дракона.

— Nǐn hǎo ma, То lǎoshī, — отозвалась Лин, радуясь, что хотя бы приветствие она может сказать понятно, и продолжая уже на английском. — Над чем сегодня будем работать? Не терпится начать.

— Все торопишься, Лин На, — То Лао частенько посмеивался над ее рвением, заставлял отдыхать и шутливо бранил, если она задерживалась после окончания рабочего дня. — Гугун стоит уже больше пяти веков, и драгоценные росписи и инкрустации золотом, перламутром и нефритом не осыпятся и не превратятся в прах, даже если мы сейчас же ими не займемся. 

Лина только рассмеялась, сам реставратор ведь уже ждал ее, и она знала, так же горел работой, как и она:

— Мне хочется успеть осмотреть все комнаты, все-все залы, которые только есть в Запретном городе!

Он усмехнулся:

— Как будто ты не сунула свой нос уже везде, куда тебя пустили. 

Лина почувствовала, как краснеет. Это не было упреком, но То Лао подшучивал над ней. Наверное поэтому они и были столь близкими друзьями с Тарасом Вадимовичем — не только по роду деятельности, но и по умению вгонять в краску новичков, а Лина по-прежнему считала себя новичком. 

– Ты ведь знаешь, что Император пожелал, чтобы в городе было десять раз по тысяче комнат? — То Лао милостиво сменил тему, но глаза его все еще весело поблескивали. — Но во сне ему явился сам Нефритовый дракон, сказавший, что не подобает сыну Неба иметь столько же комнат, сколько в его небесном жилище. Правитель испугался и приказал построить девять тысяч девятьсот девяносто девять  с половиной залов…

— Но на самом деле их еще меньше, — подхватила Лина. — Да, я знаю.

— Торопишься опять, — покачал головой То. — Вот не расскажу тебе продолжение, а его только старый То Лао и помнит… 

— Ну, что вы, То, расскажите, пожалуйста! 

— Ну хорошо, так и быть. Нефритовому дракону все равно не понравилось, что залов почти равное количество, и, потому разрушил он почти все перегородки в том Дворце, который сейчас называется Дворцом земного спокойствия, и повелел придворному художнику в центральном зале написать себя, чтобы следить за порядком в городе. 

Император боялся Дракона, но был очень недоволен, потому что, как ты знаешь, Дворец земного спокойствия возвели для первой жены Императора. А еще была у него дочь. И была дочь его прекрасна, как цветок лотоса, легка, как воздушный змей в утреннем небе и ослепительна, как праздничные фейерверки в ночном. Кожа ее была бела, словно лунный свет, а волосы подобны солнечному… вот прям, как у тебя…— вновь лукаво улыбнулся То Лао, заметив, с каким интересом Лина его слушает.

Она покраснела и неловко улыбнулась: во внешности ее не было ничего особенного — слишком бледная кожа (когда бы она загорела в Петербурге?) да пшеничные волосы. Но многие китайцы смотрели с обожанием, и первое время Лина страшно смущалась и даже пугалась, когда с ней настойчиво хотели сфотографироваться или пытались дотронуться. 

— Прекрасна была императорская дочь, — продолжил тем временем То. — И тогда, чтобы Нефритовый дракон не мог подглядывать за ней, повелел Император не рисовать на фреске глаза дракону, а художнику, который боялся гнева Нефритового дракона, велел говорить, что работа затягивается, так как каждую чешуйку надо было прорисовать, каждый блик сделать драгоценным золотом и перламутром. А потом художник умер, и сам Император отправился в Небесный дворец, а может и к Желтым источникам, а на фреске так и остался дракон без глаз. 

— Красивая легенда, — улыбнулась Лина.

— Не боишься? 

— Чего бояться? Она же совсем не страшная, — Лина удивилась странному вопросу: в китайской культуре было столько жутких легенд про злых духов, которые что только ни делали с несчастными, забывшими, например, установить фигурки драконов на скатах пагод, что эта казалась скорее выдумкой старого реставратора. 

— А как же гнев ослеплённого Нефритового дракона? — То легко подхватил свою объёмную сумку из тонко выделанной потертой кожи, в которой носил особо редкие пигменты и любимые кисти, заставив Лину в который раз удивиться его ловкости.

Она сама иногда еле разгибалась после долгой работы, потому что любой художник знает — удобнее всего рисовать, скрючившись в немыслимой позе. У То таких проблем не возникало. Пожалуй, стоило присоединиться к старичкам-китайцам, которые каждое утро ходили босиком по дорожкам, выложенным круглой и весьма больно впивающейся в ступни, галькой и практикующих цигун на лужайке в парках и даже на узеньких улицах хутунов, где Лина снимала крошечную квартиру. 

— Что ж, раз дракон тебя не пугает, — продолжил реставратор, — а он, должен тебя предупредить, по легендам однажды украл любимую дочь уже другого императора, когда придворный художник несколько столетий назад реставрировал фреску и всё-таки нарисовал ему глаза, то пойдём. Покажу тебе кое-что.

Лина с любопытством последовала за То Лао. Судя по хитрому блеску глаз реставратора, сегодня они должны были работать над чём-то особенно интересным. Бок о бок они прошли через ворота Небесной чистоты, и Лина поняла, что их путь лежит в Нэнтин — внутреннюю часть запретного города, которая была резиденцией императора и его семьи. 

Они остановились у величественного красного строения с двухъярусной четырехскатной крышей, которая из-за желтой черепицы даже в пасмурный день казалась залитой солнцем. Во Дворце земного спокойствия, скрытая от посторонних глаз за надежными стенами Внутренних покоев когда-то проходила повседневная жизнь императора и императрицы.  

— О, разве здесь есть что-то, что нуждается в реставрации? — удивилась Лина, которая хоть и не обошла все комнаты Гугуна, но все, что было доступно  для туристов осмотрела с восторженной тщательностью ещё в первую неделю после приезда. 

— Не все комнаты открыты для любопытных глаз, — загадочно улыбнулся То Лао. 

Они обошли дворец со стороны садов, и очутились у неприметной дверцы. Вокруг не было ни души. Даже охранники, которые на самом деле всегда находились на территории, пусть и одетые в штатское, куда-то пропали. 

То Лао, покопавшись в своей сумке, вытащил на свет небольшой металлический ключ. Лина успела разглядеть шёлковый шнурок, продетый в петельку, и, кажется, завязанный в узел Пан-Чанг, а потом щелкнула пружина замка, и То Лао, открыв протяжно скрипнувшую дверцу, поманил ее за собой.

Они прошли через короткий тесный коридор практически наощупь, скрипнула ещё одна дверь, открывшаяся в просторную, неожиданно светлую и совершенно пустую комнату. Первое, что заметила Лина — огромное, практически во всю стену, круглое окно, которое оплетали искусно вырезанные из дерева цветы лотоса. По стене вокруг, вытканные на золотом шелке, словно живые разлетались журавли. Она могла поклясться, что снаружи не видела никакого окна, да и его вид был совершенно не типичным для китайской архитектуры.

— Это так красиво, — прошептала Лина, осторожно ступая и останавливаясь так, чтобы окно оказалось прямо перед ней. Было пасмурно, хмурое небо за стеклом, вставленном в целях сохранности помещения, грозило всё-таки пролиться дождем. Но деревянные водяные лилии, казалось, светились, как и золотящаяся ткань, полностью покрывавшая стену. — Я никогда...

— О, ты не туда смотришь, — рассмеялся То Лао и развернул ее за плечи в противоположную сторону. 

Лина хотела было что-то сказать, но все слова вместе с мыслями вылетели у неё из головы. Она рвано выдохнула, непроизвольно отступая назад: прямо перед ней, свивая своё массивное чешуйчатое тело в великолепные, сияющие нефритом кольца, распахивал усатую, полную клыков пасть, огромный дракон. Золотые гребни и нефритовая чешуя тускло поблескивали.

Сначала ей даже показалось, что он шевелится в неверном, пасмурном свете, но нет, это была всего лишь роспись. Самая прекрасная роспись, которую она когда-либо видела. 

— О-о, — протяжно, на выдохе, прошептала Лина, перескакивая взглядом с одной детали на другую: чешуйки казались настоящими, мех на голове зверя — мягким, а когти и зубы — действительно острыми. 

Опасаясь неизвестно чего, она разглядывала оскаленную пасть, скользнула взглядом по белоснежному ряду зубов, по огромным раздувшимся гневно ноздрям, по перламутровым мелким чешуйкам на носу, и отступила ещё на шаг назад, почувствовав, как бешено заколотилось сердце — у прекрасно прорисованного дракона не было глаз.  

— Говорят его написал сам Цю Ин, — голос То Лао за спиной, вырвал ее из благоговейного оцепенения.

— Восхитительно, — прошептала Лин, с трудом отводя взгляд от нарисованного дракона и пытаясь собрать мысли, разлетающиеся следом за вытканными на противоположной стене журавлями. — Неужели он требует реставрации? Краски такие яркие, не вижу изъянов…

— Часть чешуек выполнена из перламутра и нефритовых пластинок, — пояснил То. — За многие века часть откололась, многие утеряны. Так что нам предстоит их восстановить. Потому тебя и позвали, работа очень похожа на то, что ты проделала с экраном. 

— Даже не верится, я боюсь к ней прикасаться, — она неверяще улыбнулась, покачав головой. 

— Ты просто не привыкла, — ободряюще похлопал ее по плечу То Лао, — поэтому мы начнем с того, что оживим краски на балках, пока рабочие будут монтировать леса и подготовят материалы. 

Лина аккуратно клеила фиксирующие квадратики микалентной бумаги на потрескавшийся фрагмент росписи, чтобы закрепить красочный слой, когда хлопнула дверь, всколыхнув застоявшийся сухой, прохладный воздух.

— Huo, ni hao, qin ding, — раздался бодрый голос вездесущего То Лао.

Вот и сейчас он, казалось, только что был наверху на лесах, скрупулезно подбирая нужный оттенок для изящных рогов, венчающих оскаленную морду дракона, а теперь стоял внизу у дверей, опираясь на свою неизменную золотую трость.

— Laoshi, nin hao!

Сердце Лины сделало кульбит, и она чуть было не уронила банку с клеем, потому что, голос и интонации прозвучали так знакомо. 

Лина поправила опять выбившуюся из небрежного пучка  прядь и оглянулась, придерживая свободной рукой банку и краем глаза следя, чтобы клей не капал с широкой мягкой кисти. 

Со странным чувством разочарования она поняла, что это вовсе не Виктор, как ей показалось по голосу, а незнакомый молодой китаец. Он тоже был высок, даже по европейским меркам, и одет во все чёрное, что и заставило ее обознаться.

— Лин На, подойди,  — поманил ее То Лао, заметив, что она смотрит. — Познакомься, это — Хуо. 

Лина аккуратно отодвинула банку и, на ходу вытирая руки порядком замызганным полотенцем, приблизилась.

— Привет! — молодой мужчина энергично тряхнул ее руку, и Лина едва не поморщилась, потому что хватка у него была сильная, и ее пальцы он сжал отнюдь не бережно.

— Ni hao, – Лина вежливо улыбнулась отнимая руку, чувствуя, как неприятно липнут пальцы — клей она все-таки оттерла не до конца — и отмечая, что ее новый коллега не только высок, но и весьма широк в плечах, и кажется не пренебрегает спортом.

— О, прости, я сделал тебе больно? — говорил на английском он бегло, хоть и с ужасающим акцентом, но Лина все равно порадовалась: остальные ее коллеги из команды То Лао были намного старше и разговаривали между собой только на китайском. Да и с ней максимум вежливо здоровались, или обращались по необходимости, когда надо было передать или попросить материалы. 

Выглядел при этом новый коллега настолько раскаивающимся, что Лина невольно рассмеялась:

— Нет, вовсе нет, — она пошевелила пальцами, — думаю, что смогу удержать кисть. А вот вас я могла испачкать клеем.

— Поосторожнее с моей помощницей, – То Лао усмехнулся и похлопал Хуо по плечу. — Она мне нужна целой и невредимой. А ты, Лин, можешь смело просить его таскать за собой ведра с краской, если вдруг понадобится. И поосторожнее с ним. Знаешь, что означает иероглиф Хуо в его имени?

Лина качнула головой, заинтересованно отметив, что Хуо кажется покраснел, а То Лао откровенно веселится:

— Огонь! Так что будь осторожна с огнем, Лин. Ну, приступайте к работе! Нечего стоять!

Тут То Лао окликнули, и он, постукивая тростью по полу, поспешно ушел к группе реставраторов у окна, которые снимали старый лак, чтобы освежить краски на балках.

Хуо нерешительно помялся, а потом сверкнул белозубой улыбкой:

— Покажешь мне тут все? Я работал с учителем Лао раньше, но здесь еще не был. 

— Конечно, — Лина поманила его за собой.

 Удивительно, но теперь не она была не новичком!

— И давно ты в Пекине? — поинтересовался Хуо, ловко подхватывая палочками рис и отправляя в рот.

То Лао разрешил им сделать перерыв в работе, и как-то незаметно для себя Лина оказалась в маленьком кафе, где подавали только традиционные блюда.

Они сидели за крошечным, круглым металлическим столиком, практически соприкасаясь коленями. Хуо это, кажется ничуть не смущало: он быстро и очень аккуратно ел свой рис с овощами.

У него были большие, сильные руки: длинные пальцы ловко управлялись с палочками, и Лина едва не потянулась к скетчбуку, чтобы зарисовать, как красиво подрагивающий свет уличных фонариков подчеркивает вены и ложится теплыми бликами на костяшки. 

— Wei, ты здесь? — в голосе Хуо прозвучала улыбка.

Лина вскинула на него взгляд, понимая, что слишком засмотрелась. Он улыбался, сощурившись, и она тоже невольно улыбнулась в ответ, убирая торопливым жестом кудрявую непослушную прядь себе за ухо:

— Да, прости, — Лина кивнула на палочки в его руках, — у тебя так ловко получается, чувствую себя ужасно неуклюжей.

Она осторожно поковыряла свою лапшу.

– Ты просто не привыкла, — со знанием дела успокоил Хуо, — какие планы на вечер? Я бы мог показать тебе город,  самые секретные места, — заговорщицким тоном добавил он и подмигнул.

— Например? — побродить вечером было интересно, но обычно она не решалась гулять одна слишком поздно и теперь энтузиазм Хуо казался особенно заразительным.

— Ну например, я могу тебе показать самую лучшую чайную, или магазин, где можно пополнить запас материалов. Ты же рисуешь  помимо реставрации?

— Как ты узнал? — Лина на мгновение напряглась, но Хуо пожал плечами и сказал, вызывая у нее румянец:

— Все мы рисуем в свободное время, разве нет? То Лао, когда я первый раз работал под его начальством заставил меня серьезно заняться каллиграфией. Чтобы рука была тверже, —- пояснил он, поймав вопросительный взгляд Лины. — К тому же у тебя волосы держит то карандаш, то кисточка.

Он улыбнулся и неожиданно быстрым движением потянулся через стол и прежде, чем она успела что-то сделать, вытащил из пучка карандаш, который она действительно воткнула сегодня утром, потому что резинка для волос куда-то запропастилась.

Светлые кудри рассыпались по плечам.

— Эй, ты что делаешь, отдай! — Лина поспешно скрутила волосы в узел и требовательно протянула ладонь. 

Хуо только улыбнулся и ловко прокрутил карандаш в своих невозможно длинных пальцах:

— Ты очень красивая, — он сказал это так спокойно, так просто, что Лина замерла, чувствуя, как пылают щеки и не сразу нашлась, что сказать.

Хуо положил перед ней карандаш:

— Стоило, конечно, пообещать тебе его отдать, если ты согласишься на свидание, но думаю, что ты и так согласишься.

— Ты… — Лина снова не находила слов: никто и никогда не говорил ей таких вещей. 

Она не слишком хорошо сходилась с людьми: слишком была занята творчеством, да и то, что она скрывала от матери свою специализацию в конечном счете не способствовало открытости с одногруппниками. Она редко ходила куда-то со всеми, и чаще общалась с Ниной. Бывало она ловила на себе заинтересованные взгляды одногруппников, но это ни разу не привело ни к чему большему, чем просто дружеские отношения. К тому же сложно было бы найти молодого человека, которому бы не устроила проверку мать, а объяснять, почему надо скрывать, на кого именно она учится, казалось странным. 

Виктору она доверилась, и к чему это привело? Ее секрет мать узнала в тот же вечер. И хорошо, что заветный диплом уже был у нее в руках.

— Прости, не хотел тебя напугать, — Хуо выглядел действительно расстроенным. — Просто я действительно рад, что есть кто-то моего возраста, с кем можно поговорить о чем-то, кроме работы. Ну и потренировать английский. 

Лина рассмеялась в ответ на последнее заявление. Она не первый раз слышала подобные фразы от местных. 

С Хуо было на удивление легко и она подалась вперед, поддерживая его игру:

– Только если ты научишь меня каллиграфии. Чтобы моя рука тоже была тверда.