Глубинная экскурсия

Море в этот час было похоже на жидкое зеркало, в которое кто-то щедро плеснул расплавленного золота. Блики играли на мелкой волне так, что больно было смотреть, а воздух, пропитанный солью и едва уловимым ароматом цветущих где-то на берегу акаций, казался густым и сладким, как ликёр.

Яхта «Северный Рассвет», тридцатиметровая красавица цвета слоновой кости с тиковой палубой и латунными поручнями, начищенными до солнечного блеска, мягко покачивалась на холостом ходу в трёх милях от берега. Её владелец, Игнат Северьянович Булатов, стоял на верхней палубе, облокотившись о прогретый солнцем леер, и смотрел на воду с тем особым чувством превосходства, какое бывает только у человека, который точно знает: всё, что он видит вокруг — включая этот горизонт и эту яхту — оплачено из его личного кармана.

Булатову было сорок два, но выглядел он на тридцать восемь — крепкий, поджарый, с короткой стрижкой тёмно-русых волос, уже тронутых на висках благородной сединой, и внимательными серыми глазами, привыкшими оценивать масштабы цехов и цифры в отчётах. Сегодня он позволил себе расслабиться: белая льняная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами открывала загорелую шею, на запястье удобно устроился массивный хронометр «Улисс Нардин» — подарок самому себе за успешный запуск нового прокатного стана. Лёгкие летние брюки и парусиновые туфли на босу ногу завершали образ человека, который если и думает о работе, то исключительно в прошедшем времени.

Позади него, в просторном кокпите, отделанном красным деревом и светлой кожей, расположилась компания гостей — человек семь, не считая прислуги. Был здесь его бессменный финансовый директор Аркадий Семёнович Мерзляков, сухой и желчный мужчина лет шестидесяти, который даже на яхте не расставался с потёртым кожаным портфелем, где лежал калькулятор «Ситизен» и пачка распечаток квартального баланса. Рядом с ним, занимая сразу полтора посадочных места, вольготно раскинулся начальник производства Борис Борисович Груздев — огромный, шумный, с вечно красным лицом и ручищами, способными согнуть арматуру. Груздев держал в одной руке бокал с коньяком, а в другой — бутерброд с сёмгой, и громко, на всю палубу, рассказывал анекдот про сталевара и министерскую проверку.

Чуть поодаль, в тени навеса, сидела Полина Эдуардовна Стрекалова — начальница отдела корпоративного имиджа и связей с общественностью. Женщина неопределённого возраста, одетая в нечто струящееся, цвета морской волны, с неизменным газовым шарфиком на шее, который она поправляла каждые три минуты. Рядом с ней томилась в шезлонге Алиса — высокая блондинка с ногами, начинавшимися, казалось, от самых ключиц. Булатов смутно помнил, что Алису привела Полина Эдуардовна в качестве «свежего взгляда на корпоративную культуру», но за два часа плавания свежий взгляд ни разу не отрывался от экрана телефона, где листался бесконечный инстаграм с фотографиями латте и закатов.

И наконец, двое партнёров из смежного бизнеса — братья Кулагины, Станислав и Владимир, владельцы транспортной компании, которая возила продукцию «БулатСтали» по всей стране. Оба плотные, лысоватые, в одинаковых синих поло, они больше напоминали ушедших на покой борцов, чем бизнесменов, и сейчас увлечённо играли в нарды, громыхая костями по доске.

За штурвалом в рубке стоял Борисыч — старый моряк с обветренным до состояния дублёной кожи лицом и седыми бакенбардами, делавшими его похожим на отставного адмирала из романов Жюля Верна. Он служил у Булатова уже седьмой год, знал все прибрежные воды как свои пять пальцев и обладал бесценным даром — вовремя прикидываться глуховатым, когда хозяин начинал рассуждать о модернизации флота.

Булатов повернулся к гостям, поднял свой бокал — тонкое стекло, в котором плясали пузырьки коллекционного шампанского урожая 2012 года — и сделал шаг вперёд, чтобы привлечь внимание.

— Друзья мои! Прошу минуточку тишины.

Груздев послушно замолчал на полуслове, братья Кулагины отложили кости, даже Полина Эдуардовна перестала теребить шарфик и подняла глаза. Только Алиса продолжала скроллить ленту, но этого никто не заметил.

— Я хочу поднять этот бокал, — продолжил Булатов, и голос его, глубокий и чуть хрипловатый — наследие многих лет, проведённых в грохочущих цехах — разнёсся над водой, — за наше производство. За то, чтобы оно текло рекой...

Он сделал паузу, и на лице его мелькнула та самая, особая улыбка — тёплая, чуть ироничная, словно он знает что-то, чего не знают остальные.

— ...но желательно чистой!

Гости дружно рассмеялись. Груздев одобрительно крякнул и хлопнул себя по колену. Мерзляков позволил себе тонкую улыбку, больше похожую на гримасу человека, у которого вдруг заболел зуб. Полина Эдуардовна захлопала в ладоши — деликатно, кончиками пальцев. Братья Кулагины закивали. Зазвенели бокалы, кто-то крикнул «Ура!».

Никто — абсолютно никто — не услышал в этом тосте второго дна. Для всех собравшихся завод «БулатСталь» был просто огромным механизмом, который делает деньги. Он стоял где-то там, в устье реки Белой, в двадцати километрах от моря, и дымил своими трубами в небо. Все знали, что вода вокруг завода немного... специфическая. Но это же промышленность! Так положено. Трубы для того и существуют, чтобы что-то куда-то утекало. А море большое, оно всё смоет.

Булатов отпил шампанского, чувствуя, как холодные пузырьки приятно щекочут нёбо, и снова повернулся к горизонту. Солнце начинало клониться к западу, окрашивая облака в персиковые и розовые тона. «Хороший день, — подумал он. — Очень хороший день. Квартал закрыли с превышением плана на семь процентов, новый стан вышел на проектную мощность на месяц раньше, акции подросли... Жить можно».

Где-то внизу, под ватерлинией, в зеленоватом полумраке, медленно дрейфовал остров. Нет, не остров в привычном понимании — скорее, плавучая свалка, слепленная течениями за последние несколько лет в одно чудовищное образование. Основанием ему служили старые автопокрышки, которые кто-то когда-то выбросил в реку, и они, гонимые течением, сплелись в плотную резиновую массу. Сверху на этот фундамент наслоились тысячи, десятки тысяч пластиковых бутылок — прозрачных, зелёных, коричневых, с этикетками от лимонада, пива и минералки. Их горлышки торчали в разные стороны, как растопыренные пальцы. Между бутылками застряли обрывки рыболовных сетей, куски пенопласта, ржавые консервные банки и даже один детский надувной круг с выцветшим рисунком утёнка. Всё это хозяйство обросло тиной, ракушками и водорослями, превратившись в некое подобие рифа — уродливого, мёртвого, но от того не менее опасного.

Обычно это образование дрейфовало мористее, но сегодня капризное течение пригнало его прямо на линию прогулочных маршрутов. И оно ждало.

— Борисыч, — лениво бросил Булатов через плечо, — доложи обстановку. Глубина какая?

— Под килем пятнадцать метров, Игнат Северьяныч, — донеслось из рубки. — Идём как по маслу. Через полчасика будем на траверзе Малого Камня, там обычно дельфины резвятся. Может, увидим.

— Отлично. Полина Эдуардовна, вы слышали? Дельфины обещаны. Готовьте фотоаппарат.

Полина Эдуардовна встрепенулась и тут же принялась рыться в своей объёмистой сумке из соломки, извлекая на свет маленькую цифровую «лейку» в кожаном чехле.

— Ах, дельфины! Это же так символично! — пропела она. — Символ чистоты и гармонии. Надо обязательно запечатлеть для корпоративного буклета. Экология, всё такое... Мы же заботимся о природе!

Груздев, услышав про экологию, подавился бутербродом и закашлялся. Мерзляков поспешил постучать его по спине сухоньким кулачком.

— Аккуратнее, Борис Борисович, — проскрипел он. — У нас в бюджете расходы на спасение подавившихся не предусмотрены.

Все снова засмеялись. Атмосфера была лёгкой, почти курортной.

Удар, когда он раздался, не был похож на столкновение с камнем. Камень — это резко, жёстко, с хрустом. А тут яхта словно наехала брюхом на огромную, податливую, но очень плотную подушку. Раздался глухой, утробный звук «ву-у-умп», корпус содрогнулся от киля до мачты, и «Северный Рассвет» резко клюнул носом, останавливаясь так внезапно, что незакреплённые предметы полетели вперёд.

Бокал выскользнул из руки Булатова и, описав красивую дугу, разбился о палубу, оставив на тиковых досках лужицу шампанского и россыпь острых осколков. Сам Игнат Северьянович едва удержался на ногах, вцепившись в леер обеими руками и больно ударившись грудью о металлический поручень.

В кокпите начался хаос.

Алиса взвизгнула так, что, наверное, было слышно на берегу. Полина Эдуардовна ахнула, прижав шарфик к груди, и замерла с открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Братья Кулагины, бросив нарды, вскочили, причём доска упала, и костяшки весело запрыгали по палубе, норовя скатиться за борт. Груздев, крякнув, схватился за стол, и в этот момент его многострадальный бутерброд с сёмгой, описав в воздухе замысловатую траекторию, шлёпнулся прямо на лысину Владимира Кулагина, где и застрял, прилипнув маслом.

— Что за...?! — Владимир схватился за голову, обнаружил там бутерброд и в сердцах швырнул его за борт.

Мерзляков, единственный, кто остался на своём месте, крепко сжимая портфель обеими руками, спокойно произнёс:

— Похоже, мы на что-то налетели. Надеюсь, это застраховано.

Булатов, переведя дыхание и ощупав ушибленную грудь, рявкнул в сторону рубки:

— Борисыч! Твою дивизию! Ты куда смотрел?! Мы налетели на риф?!

Рулевой уже высунулся из рубки, и его лицо, обычно красное от ветра и солнца, сейчас было бледным, как полотно. В руках он держал карту, которая теперь казалась абсолютно бесполезной.

— Какие рифы, Игнат Северьяныч! Тут отродясь рифов не было! Глубина пятнадцать метров, я ж говорю! Тут дно песчаное, чистое!

— Тогда во что мы врезались, разрази тебя гром?!

— Сейчас гляну, — Борисыч скрылся в рубке и через секунду донёсся его озадаченный голос: — Эхолот показывает какую-то ерунду. Будто под нами остров из мусора. Сигнал скачет, как бешеный. Сплошная стена из какого-то хлама, чтоб мне провалиться!

Судно тем временем снова дёрнулось. Снизу, из трюма, донёсся приглушённый крик матроса Вани — молодого парня, который обслуживал яхту и сейчас находился в машинном отделении:

— Пробоина! Вода прибывает! Не сильно, но течёт, зараза! Задели обшивку по левому борту!

— Вот тебе и дельфины, — мрачно резюмировал Груздев, поднимаясь и вытирая руки о штаны. — И главное, сёмгу жалко. Хорошая была рыбка.

На палубе началась суматоха. Гости, которые ещё минуту назад мило щебетали и пили шампанское, вдруг вспомнили, что они — сухопутные существа, и вода вокруг яхты внезапно перестала казаться им дружелюбной. Полина Эдуардовна металась по кокпиту, причитая:

— Мой шарфик! Он же из натурального шёлка! Ему нельзя намокать! Он потеряет цвет!

Алиса, забыв про телефон, цеплялась за руку Станислава Кулагина, который и сам был не в восторге от происходящего, и громко, на одной ноте, повторяла: «Я не умею плавать! Я не умею плавать! Мамочки!».

Борисыч, ругаясь сквозь зубы на каком-то причудливом диалекте, состоявшем из морских терминов и непечатных выражений, пытался дать задний ход. Винт взбил за кормой бурун, но яхта только сильнее заскрежетала брюхом по подводному мусору.

— Не идёт! — крикнул рулевой. — Винт, кажется, намотал на себя какую-то дрянь! Леску, что ли, или верёвку... Приехали.

И в этот самый момент, когда все взгляды были устремлены на корму, где из-под воды начало всплывать огромное, мутное, радужное пятно из ржавчины и пластиковой крошки, Игнат Северьянович Булатов решил действовать. Он был хозяином. Он нёс ответственность за судно и за людей на борту. И ещё — он терпеть не мог чувствовать себя беспомощным.

— Ваня, держись! Я сейчас помогу с помпой! — крикнул он в сторону люка машинного отделения и, забыв об осторожности, перегнулся через борт, пытаясь разглядеть пробоину.

Вода внизу была мутной, взбаламученной, но кое-что он всё же увидел. Прямо под ватерлинией, вцепившись в борт яхты, торчал огромный, ржавый автомобильный скат. Его стальной корд лопнул, и острые, как ножи, концы проволоки вонзились в стеклопластик корпуса. А рядом, покачиваясь в такт волнам, плавали сотни, нет, тысячи пластиковых бутылок — целое кладбище человеческой беспечности.

«Господи, — мелькнула в голове Булатова мысль, — это же всё оттуда... Из реки... От завода... И не только от нашего. Но и от нашего тоже...»

Додумать он не успел. Яхту качнуло особенно сильно — это набежавшая откуда-то волна, поднятая проходящим вдали сухогрузом, докатилась до «Северного Рассвета» и тряхнула его, как щепку. Подошва дорогой парусиновой туфли скользнула по мокрой от шампанского и брызг палубе. Булатов взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, потерял равновесие и с глухим, каким-то очень нелепым стуком ударился затылком о планшир.

Мир перед глазами завертелся: небо, вода, белый борт яхты, лицо Полины Эдуардовны с округлившимися от ужаса глазами, снова небо — и оглушительный, холодный, как жидкий азот, удар о поверхность воды.

Вода сомкнулась над ним, и сразу наступила тишина. Такая глубокая, звенящая тишина, какую на суше никогда не услышишь. Только далёкий, приглушённый шум винтов где-то в стороне и стук собственного сердца, отдающийся в ушах гулким набатом.

Холод сковал тело мгновенно. Майская вода только с виду была тёплой — на глубине она хранила зимнюю стужу. Одежда намокла и потянула вниз. Булатов попытался грести, но руки не слушались, стали ватными, чужими. Перед глазами поплыли разноцветные круги — сначала яркие, потом всё более тусклые.

«Вот так глупо, — пронеслось в гаснущем сознании. — Не в домне, не в аварии на прокатном стане, как мечтал в юности... А в гостях у Нептуна, посреди мусорной кучи, которую сам же, получается, и помог создать. Иронично. Смешно даже...»

Он начал проваливаться в темноту, которая мягко, почти ласково, принимала его в свои объятия. И в этой темноте он вдруг почувствовал прикосновение. Что-то крепкое, сильное ухватило его за шкирку — за воротник льняной рубашки — и резко дёрнуло вверх.

Лёгкие обожгло воздухом, вернее, не совсем воздухом — какой-то странной, прохладной, пахнущей водорослями и озоном смесью. Булатов закашлялся, выплёвывая солёную воду, и с трудом разлепил глаза. Ресницы слиплись, перед взором всё плыло, но он всё же сумел сфокусироваться.

Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, в толще зеленоватой воды висело существо. Нет, не существо — девушка. Но девушка необычная.

Она была совсем молодой, может быть, лет двадцати с небольшим. Круглое лицо с острым подбородком было усыпано веснушками — таким количеством веснушек, что они сливались в сплошные золотистые дорожки на носу и щеках. Огромные, чуть раскосые глаза с вертикальными, как у кошки, зрачками смотрели на Булатова с неподдельным, жадным любопытством. Цвет этих глаз был удивительным — не зелёный, не голубой, а какой-то морской, изменчивый, как вода на мелководье, где солнце играет с песком.

Длинные, густые волосы цвета старой меди — не рыжие даже, а именно медные, с проблесками червонного золота — разметались вокруг её головы, словно водоросли в течении. Они были заплетены в две толстые косы, но косы эти давно растрепались, и отдельные пряди свободно плавали в воде.

Одета незнакомка была... да, в общем-то, никак. Верхнюю часть тела прикрывало нечто вроде короткого топа, сплетённого из тонких кожаных ремешков и мелких, идеально отполированных морем ракушек — перламутровых, розоватых, с вкраплениями синего. На шее болтался кулон — крупный, хищно изогнутый акулий зуб на шнурке из кручёной жилы.

А ниже талии, там, где у обычной девушки должны были бы начинаться бёдра и ноги, тело плавно переходило в длинный, мощный хвост. Чешуя на нём переливалась всеми оттенками изумрудного и малахитового, а по бокам тянулись полупрозрачные плавники с тонкими, как паутинка, лучами. Хвост заканчивался большим, элегантно изогнутым плавником, похожим на веер, который медленно, лениво двигался, удерживая девушку на одном месте.

Русалка. Самая настоящая, живая русалка. Из тех, про кого бабки в прибрежных деревнях сказки сказывают, а мужики под это дело пьют и посмеиваются.

Она крепко держала Булатова за шиворот левой рукой — пальцы были длинные, с едва заметными полупрозрачными перепонками между ними, а ногти отливали перламутром. В правой руке она сжимала небольшой трезубец, сделанный, судя по виду, из кости какого-то крупного морского животного, с нанизанными на зубья яркими бусинами.

Русалка склонила голову набок — движение плавное, текучее, какое невозможно на суше — и внимательно осмотрела свою добычу. Её губы, бледно-розовые, чуть припухшие, приоткрылись, и она произнесла звонким, с лёгкой хрипотцой голосом, который удивительным образом был слышен под водой так же ясно, как если бы они стояли в тихой комнате:

— Извините, конечно, что отвлекаю от процесса утопления, но у меня к вам пара вопросов. Вы наш? А то у нас сегодня, видите ли, гостевой день. Всё по записи, всё чин чинарём, отец распорядился. А вы без приглашения свалились. И прямо сверху. Непорядок.

Булатов открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только жалкий бульк и струйка пузырей. Он вдруг осознал, что, во-первых, находится под водой, а во-вторых, до сих пор дышит. Как это возможно, он понятия не имел. Но факт оставался фактом: он не задыхался. Вокруг его головы образовался какой-то невидимый, прохладный пузырь, наполненный воздухом — или тем, что здесь заменяло воздух.

Русалка, видя его замешательство, вздохнула — из уголка её рта вырвалась вереница крошечных, серебристых пузырьков, которые весело устремились к поверхности.

— Ладно, вижу, вы не в том состоянии, чтобы поддерживать светскую беседу. Бывает. Сейчас разберёмся.

Она ловко, одним движением перехватила его поудобнее, подхватив под мышки, и, сильно взмахнув хвостом, устремилась вниз, в зеленоватую глубину. Позади них оставалось мутное, грязное облако от «Покрышечного рифа», а впереди, в сумраке подводного мира, начали проступать очертания чего-то огромного, тёмного, с рядами иллюминаторов, в которых горел мягкий, приглушённый свет.

Это был старый, затонувший пароход. «Адмирал Чапаев», судя по полустёртой надписи на обросшем ракушками борту.

Самый дорогой заплыв в жизни Игната Северьяновича Булатова, владельца «БулатСтали», только начинался.

«Адмирал Чапаев» лежал на дне уже очень давно. Он покоился на ровном песчаном плато, слегка накренившись на правый борт, словно старый, уставший великан, прилёгший отдохнуть после долгой дороги. Время и море поработали над ним старательно, но бережно: корпус густо оброс кораллами всех мыслимых оттенков — от нежно-розового до густо-фиолетового, а в пробоинах и открытых люках колыхались заросли ламинарий, похожие на колышущиеся занавеси. Из разбитых иллюминаторов лился мягкий, приглушённый свет — не электрический, не огненный, а какой-то живой, биолюминесцентный, пульсирующий в такт невидимому ритму.

Когда рыжеволосая русалка, крепко держа Булатова под мышки, вплыла через широкий пролом в борту (когда-то это был грузовой люк, а теперь — парадный вход), Игнат Северьянович успел заметить вырезанную на проржавевшей переборке надпись, сделанную аккуратным, каллиграфическим почерком прямо поверх старой корабельной краски: «Дворец Морского Князя Водослава Шестнадцатого. Посторонним В, но если вы уже здесь — добро пожаловать. Только ноги вытирайте».

Ноги вытирать было нечем, да и не обо что, но Булатов машинально поёрзал в воде, испытывая смутное чувство неловкости — как гость, явившийся в дом без звонка и с грязной обувью.

Внутри бывший сухогруз оказался перестроен до полной неузнаваемости. Переборки были снесены, палубы — превращены в анфилады просторных залов, соединённых широкими проёмами. Вместо дверей висели занавеси из тонких, переливающихся водорослей, сквозь которые свободно проплывали мелкие рыбёшки, выполнявшие, по всей видимости, роль домашней прислуги. Потолком служила верхняя палуба, в которой зияли многочисленные пробоины, но они были застеклены чем-то вроде толстого, идеально прозрачного слюдяного листа, и сквозь эти импровизированные окна лился рассеянный дневной свет, смешиваясь с мягким биолюминесцентным сиянием, исходившим отовсюду — от стен, от мебели, даже от пола.

Пол, кстати, был выложен мозаикой из перламутровых раковин, отполированных морем до зеркального блеска. Узоры изображали сцены подводной жизни: вот дельфины гоняются за косяком сардин, вот осьминог играет в прятки с крабом, вот русалка расчёсывает волосы, сидя на камне, а вокруг неё вьются рыбы-бабочки. Всё это было сделано с огромным вкусом и тщательностью, но в то же время с какой-то наивной, почти детской непосредственностью, словно художник не столько следовал канонам, сколько просто радовался жизни.

Вдоль стен, на специальных подставках из коралловых веток, лежали и стояли предметы, явно поднятые с затонувших кораблей: сундуки с потемневшей бронзовой оковкой, старинные астролябии, ржавые якоря, пузатые амфоры, из горлышек которых выглядывали любопытные мурены, и даже одна мраморная статуя древнегреческой богини без головы, зато с пышными формами, которую кто-то заботливо обмотал гирляндой из светящихся медуз — видимо, чтобы не скучала.

Русалка, не снижая скорости, пронесла Булатова через анфиладу залов, распугивая по пути стайки серебристых рыбёшек, и вплыла в самое большое помещение — бывший машинный зал, превращённый в тронный зал.

Здесь было просторно и торжественно. Огромные поршни паровой машины, когда-то двигавшие судно, теперь стояли по бокам, как почётный караул, начищенные до блеска и увитые гирляндами из светящихся водорослей. В центре, на возвышении, сложенном из больших морских камней и покрытом ковром из мягкого зелёного мха, стоял трон. И трон этот заслуживал отдельного описания.

Он был собран, по всей видимости, из обломков самых разных кораблей: спинкой служил кусок резного дубового штурвала с «Испаньолы» (так, во всяком случае, гласила прибитая рядом медная табличка), подлокотниками — два бронзовых корабельных колокола с «Титаника» (табличка уверяла, что подлинные), а сиденьем — роскошное автомобильное кресло из салона «Роллс-Ройса» 1923 года, каким-то чудом оказавшееся на дне и заботливо обтянутое шкурой морского леопарда.

Над троном, прикреплённый к потолку цепями, висел огромный, светящийся изнутри шар — кажется, это был старый батискафный иллюминатор, но кто-то вставил в него целую колонию фосфоресцирующих микроорганизмов, и теперь он сиял ровным, приятным для глаз жемчужным светом.

На троне сидел Морской Князь Водослав Шестнадцатый.

Это был пожилой мужчина — очень пожилой, но возраст его угадывался не столько по морщинам, сколько по какому-то особому, спокойному достоинству, разлитому во всей фигуре. Лицо у него было широкое, добродушное, с крупным носом картошкой и седыми, кустистыми бровями, которые, намокнув, свисали вниз, придавая ему слегка комичный, но оттого не менее внушительный вид. Длинная седая борода, заплетённая в две косы и украшенная мелкими жемчужинами, свободно плавала в воде перед грудью. Глаза, выцветшие до цвета старого серебра, смотрели внимательно и чуть устало, как у человека, который видел многое и уже ничему особенно не удивляется.

Одет Князь был в просторную мантию, сшитую из тончайших зелёных водорослей, которые мягко колыхались при малейшем движении воды, создавая иллюзию, будто он окутан живым, дышащим облаком. На голове покоилась корона — на самом деле, это был старый медный корабельный компас без стекла, надетый набекрень, из которого торчали во все стороны пучки светящихся актиний. В одной руке Князь держал скипетр — длинный, отполированный морем обломок весла с навершием в виде крупной жемчужины, а в другой — небольшую трубочку из раковины, из которой время от времени выпускал струйку мелких, маслянистых пузырьков, пахнущих йодом и чем-то терпким.

Рядом с троном, опираясь на него локтем, стояла ещё одна русалка — постарше Лады, с такими же рыжими волосами, но заплетёнными в сложную причёску, утыканную гребнями из рыбьих костей. У неё было строгое, но не злое лицо, и она смотрела на Булатова с тем выражением, с каким смотрят на внезапно забежавшую в дом соседскую курицу: не то чтобы неприятно, но хлопотно.

Лада, всё ещё держа Булатова за шиворот, подплыла поближе к трону и, слегка запыхавшись (если это слово вообще применимо к русалке под водой), доложила:

— Отец, я гостя привела. Свалился прямо на «Покрышечный риф». С яхты какой-то. Говорить пока не может, видать, наглотался нашей атмосферы с непривычки. Но дышит, живой. И часы у него тикают, представляешь? Под водой тикают! Я проверила.

Князь Водослав подался вперёд, прищурился, разглядывая Булатова, и выпустил из трубочки особенно замысловатое колечко пузырей. Потом перевёл взгляд на Ладу, потом снова на Булатова, и на его лице медленно, как восход солнца в туманное утро, проступило выражение узнавания, смешанного с лёгкой растерянностью.

— Булатов, — произнёс он наконец голосом, похожим на рокот далёкого прибоя. — Игнат Северьянович, если не ошибаюсь? Собственной персоной. А я всё думаю: когда же вы к нам пожалуете? По документам, ваш завод стоит аккурат в устье реки Белой. В наших, так сказать, прихожих.

Он сделал паузу, затянулся из трубочки и продолжил, и в голосе его не было ни гнева, ни угрозы — скорее, лёгкое недоумение, как у хозяина, обнаружившего, что гости принесли с собой не цветы, а ведро машинного масла.

— А у нас тут, знаете ли, в последнее время вода отдаёт... э-э-э... как бы это помягче выразиться... металлическим привкусом. С утра, бывало, глотнёшь — и такое ощущение, что ложку оловянную обсосал. Сом Поликарп, бедняга, жалуется, что жабры забиваются чем-то бурым. Раки панцири меняют чаще обычного, а новые — какие-то тусклые, не блестят. Это вы нас так поздравляете с праздником? С наступающим Днём Водяного?

Булатов наконец справился с дыханием и смог выдавить из себя звук. Голос в этом странном подводном пузыре звучал глухо, как через подушку, но разборчиво.

— Я... э-э-э... ваше... мокрейшество? Я не нарочно. То есть, яхта налетела на этот... на риф. Я даже не знал, что такое бывает. Простите, я, кажется, не совсем понимаю, где я и что происходит. Вы — настоящий?

Князь усмехнулся в бороду, и усмешка эта была по-стариковски тёплой, почти ласковой.

— Настоящий, настоящий. Водослав Шестнадцатый, владыка здешних вод, хранитель затонувших секретов и, по совместительству, председатель местного общества защиты речных раков от излишнего внимания промышленности. А это, — он кивнул на строгую русалку, — моя старшая дочь Милава. Она у нас за порядком следит. А ту, что вас притащила, вы уже знаете — младшая, Лада.

Лада, которая за время разговора успела выпустить Булатова и теперь плавала кругами вокруг него, с живейшим интересом разглядывая его наручные часы, на мгновение отвлеклась и помахала рукой:

— Ага, это я. А вы правда тот самый Булатов? У которого завод? Я про вас в «Вестнике Прибрежных Новостей» читала. Там писали, что вы запустили новую линию и что прибыль выросла на двенадцать процентов. Поздравляю, кстати.

Булатов моргнул. «Вестник Прибрежных Новостей» был маленькой местной газетёнкой, которую он иногда просматривал в приёмной. Мысль о том, что её читают под водой, почему-то поразила его больше, чем всё остальное.

— Спасибо, — машинально ответил он. — А как вы... под водой... газеты?

— А у нас почтовые крабы разносят, — охотно пояснила Лада. — Они, правда, медленные и иногда путают адреса, но зато бесплатно. И газета не намокает, её в специальный пузырь заворачивают. Очень удобно.

Князь тем временем перестал улыбаться и посмотрел на Булатова серьёзно, даже чуть печально.

— Вы, Игнат Северьянович, не думайте, что я вас виню. Я никого не виню. Каждый делает свою работу. Вы — металл, мы — воду. Но беда в том, что работы эти... пересекаются. И не всегда удачно. Я не требую от вас закрыть завод или разориться на фильтрах. Я просто хочу, чтобы вы увидели. Своими глазами. А то ведь с поверхности многое не разглядишь, верно?

Он пошевелил плавниками, устраиваясь поудобнее, и вздохнул, выпустив целое облако мелких пузырей.

— Лада, будь добра, покажи гостю наши хоромы. А заодно и то, о чём я говорю. Пусть посмотрит. Он, кажется, человек неглупый, должен понять.

Лада просияла и тут же ухватила Булатова за рукав.

— Пойдёмте! У нас тут столько интересного! Вы коралловые сады видели? Нет? А грот со светящимися медузами? Тоже нет? Ну, тогда у вас сегодня насыщенная культурная программа!

Булатов открыл было рот, чтобы возразить — его, наверное, уже ищут наверху, там яхта с пробоиной, гости в панике, — но Лада уже тянула его к выходу, и её глаза горели таким искренним, детским восторгом, что возражать было совершенно невозможно. Да и, честно говоря, не очень-то и хотелось.

— Ладно, — сдался он. — Показывайте ваши красоты. Но потом мне нужно будет как-то вернуться. У меня там, наверху, совет директоров, наверное, уже милицию вызвал. И водолазов.

— Не вызовут, — уверенно заявила Лада, увлекая его за собой в коридор. — У них там своя суматоха. А мы пока быстренько всё посмотрим, и я вас обратно доставлю. Честное русалочье!

Она подмигнула, и Булатов вдруг почувствовал, что, несмотря на всю абсурдность происходящего, ему, пожалуй, даже интересно. В конце концов, не каждый день попадаешь в подводное царство и знакомишься с Морским Князем. Может, и правда стоит посмотреть, что они там показывают.

А где-то наверху, на яхте «Северный Рассвет», Полина Эдуардовна рыдала над намокшим шарфиком, братья Кулагины пытались завести подвесной мотор спасательной шлюпки, а Борис Борисович Груздев, стоя по колено в воде в машинном отделении, мрачно изрекал:

— Вот тебе и «желательно чистой»... Знал бы, что так обернётся, пил бы минералку.

Но это было уже совсем неважно. Потому что внизу, в зеленоватом сумраке затонувшего парохода, начиналось путешествие, которое изменит всё. И начнётся оно, как и обещала Лада, с красот — чтобы потом, по контрасту, стало по-настоящему больно и понятно.