Головная боль Горыныча

– Вот скажи мне, Веселина, почему ты одна? Вроде и собой не дурна, и нрава доброго, а до сих пор не замужем?

Я на мгновение замерла. Пальцы крепко сжали слуховую трубку, которой я только что прослушивала сердцебиение ребеночка.

– Тебе сколько уже годков? Двадцать пять? Я в твоем возрасте уже троих имела, – не унималась Агафья, тяжело поднимаясь с кровати.

Она оправила нижнюю рубаху, накинула на плечи цветастую шаль и запахнула ее на большом животе. Недельки через две придется держать знахарскую сумку наготове, чтобы примчаться в Мыски и принять на свет ее пятое дитя. Четвертое тоже появилось благодаря мне. С тех пор, как моя бабушка отправилась на погост, благими делами во всех соседних деревнях занимаюсь я одна.

– Двадцать шесть, – сухо ответила я, положив слуховую трубку в отведенный ей кармашек в сумке.  

Меня бабушка приучила, что в сумке знахарки каждая вещь должна иметь свое место. В нашем деле всякое случается. Когда голова занята спасением жизни, руки должны безошибочно найти нужное.

– Неужто двадцать шесть? – ахнула ее старшая сестра Матрена. – Время–то как летит! Я же тебя девчонкой помню!

– И уже тогда была пухлощекой, – добавила Агафья, скользя взглядом по моей фигуре.

Нет, чтобы отметить, какие у меня густые волосы, ровные белые зубы, румяное лицо, Агафья обязательно ткнет в излишне крупную грудь или пышные бедра. Сегодня очередь дошла до моих щек. Как будто сама была первой красавицей на селе. Да, я отличалась формами и прочими выдающимися способностями, но это не делало меня непривлекательной. Просто я была другая.

Местные жители – сплошь голубоглазые, белобрысые и конопатые, всегда удивлялись моим темным вьющимся волосам с чудным для здешних мест красным отливом, карим глазам и гладкой белой коже без единого пятнышка, про которую бабка говорила «кровь с молоком».

Я и сама не знаю, в кого такая удалась. Я помню себя с момента, когда стояла перед лесным домиком с узелком в руках, и ее, бабушку. Она смотрела на меня с высоты крыльца и разговаривала со мной на языке, который я не понимала. Это потом она рассказала, о чем тогда сокрушалась. «Успею ли я тебя, дитятко, выучить всему, что умею?»

Успела. И талант свой передала. Правда, прошлое мое так и не вернула, да и не особо старалась. Будто ее устраивало, что я не помню себя. Тогда все для меня было внове, будто с чистого листа. И все казалось странным. Словно я попала в чужое тело и в чужой, чуждый для меня мир. Я даже в зеркале себя не узнавала.

Бабушка не сразу меня вывела к людям. Пока не убедилась, что мои странности исчезли, и я не поведу себя, точно дикарка. А я, чтобы заполнить пустоту, поселившуюся во мне, впитывала ее учения, как губка. До женихов ли мне было в то время?

Вместо того, чтобы лузгать семечки на посиделках за околицей, я читала книги. А на праздники держала коня наготове, чтобы по первому зову кинуться на помощь захворавшему ребенку или мужику, покалеченному в кулачном бою.

Если бы не мое упорство и хождение за бабкой по пятам, чтобы перенять ее мастерство, сейчас всем им пришлось бы тащится до ближайшего города. А это три часа на телеге. А если ты тяжелая и тряска опасна, то все четыре.

Да и где найти жениха, если местным бабам самим не хватает? Война каждый второй дом разорила. Куда ни придешь, или вдова с кучей детей, или при муже, но держится за него будто клещ, хотя мужик из себя никудышный.

На малолеток заглядывать мне совесть не велела, хотя встречались случаи, когда жених сильно младше невесты. С тоски да безвыходности бабы сами себе мужей растили, забирая их у мамки, где он лишний рот, и терпеливо дожидались восемнадцати годочков.

Многие мои ровесницы – кто из отчаянных, в город подались. Там найти свою половинку в разы проще. А мне куда было от старой бабушки бежать? И людей без знахарской помощи не оставишь.

– Давай, Матрена, твоя очередь, – сказала я, вытирая тщательно вымытые руки полотенцем, протянутым Агафьей. 

Старшая сестра резко сорвалась с места, плюхнулась на кровать и задрала рубаху. Я попросила их заранее раздеться, чтобы не терять время. Меня еще в Выселках ждут.

– Ох, руки холодные, – взвизгнула она, когда я сомкнула на ее животе ленту с насечками.

Я посмотрела на циферки и заточенным пером, макнув его в чернильницу, внесла в тетрадь. Вздохнула, отметив небольшую разницу с прошлой записью. Нехорошо это. Причин всяких полно, но по мему разумению, или слишком мало в животе вод, или с ребеночком неладно.  

Матрена смотрела на меня напряженно, словно от моего слова зависела ее жизнь. Жаль, что не всякий раз женские ожидания заканчиваются благополучно.

– Маловат живот для твоего срока, – сказала я, поискав на столе слуховую трубку. Не найдя, вспомнила, что в досаде от вопросов Агафьи, сунула трубку по привычке назад, в кармашек.

Матрена сморщила лицо, собираясь плакать.

– Погоди рыдать, дай сердце ребенка послушать, – оборвала я ее стенания. Пусть немного грубовато, но за всхлипами могу пропустить важное.

– Ну что там? – не выдержала Агафья, переживая за сестру, когда я в десятый раз переставила трубку с места на место.

– Бьется, – сказала я с улыбкой, обращаясь к Матрене. – Хорошо бьется. Время есть, может, наберет еще вес. Отдыхай больше, тяжелую работу мужу оставь.