Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

Город дышит влажным, пропитанным бензином и прибитой пылью, воздухом. Дождь стучит по жестяным крышам, по асфальту, стекает ржавыми ручьями по облупленным стенам, монотонный, бесконечный, как моё похмелье. Я стою под козырьком и затягиваюсь сигаретой. Телефон снова вибрирует в кармане. Вера. Третий раз за час.

— Олег, пожалуйста, забери меня!

Её голос дрожит. Сейчас в нём нет тех игривых ноток, к которым я привык за время нашего общения в «Лабиринте».

— Пожалуйста, мне больше некого просить, — умоляет она. И я слышу страх.

Я не знаю её. Ну, то есть, знаю, конечно, но только как знают ночных бабочек: запах пота и тяжёлых духов, привычку кусать губы, тепло тела на заднем сиденье автомобиля или в подсобке ночного клуба, где она работает стриптизершей. Ни прошлого, ни будущего. Но сегодня что-то заставляет меня бросить сигарету в лужу и шагнуть под дождь.

Переулок тёмный, как дуло пистолета, который я всегда ношу при себе, даже после ухода из органов. Фонарь мигает, бросая на стены трепещущие тени. Вера стоит под ним съёжившись. В промокшем плаще, с лицом, искажённым от страха.

— Ты одна? — хриплю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она вздрагивает, будто не ожидала, что я приду. Глаза огромные, блестящие. То ли от дождя, то ли от слёз. Делаю шаг к ней и останавливаюсь. Вера тоже продолжает стоять, не предпринимая попыток приблизиться. Что-то тут не так.

— Почему ты здесь?

— Олег, я… — её голос срывается.

Выстрел.

Грохот разрывает тишину трущоб. Пуля с металлическим лязгом отскакивает от стены, выбивая бетонную крошку. Где-то лают собаки, но никто не выглядывает. В этом городе все знают: если стреляют, надо закрыть окна и прибавить звук телевизора. Ещё один выстрел, и по плечу растекается жар. Я даже не сразу чувствую боль. Вторая пуля бьёт ниже, отбрасывая меня на спину и пробивая лёгкое. Я падаю в лужу.

Отдалённо слышу жалобный вой. Это воет Вера, размазывая дешёвую тушь по щекам. Выстрелы стихли, но она не приближается, не ищет укрытия и не зовёт на помощь. Она отступает. Медленно. Шаг за шагом скрывается в темноте переулка, исчезает, как крыса в канализации.

— Прости, — шепчет одними губами.

Её не трогают. И это ответ на мой вопрос: почему она здесь.

Закрываю глаза, а когда открываю, Веры уже нет, как и стрелявших. Зато есть кровь. И её слишком много. Я лежу на спине, дождь бьёт в лицо. Воздух со свистом вырывается из пробитого лёгкого.

Встать. Мне надо встать. Перекатываюсь на бок, стиснув зубы, сдерживая стон. Руки скользят по мокрому асфальту. Надо ползти. И я ползу. Ползу по разбитому тротуару, мимо закрытых дверей и зарешеченных окон, мимо заколоченного магазина, где уже лет пять никто не работает. Я цепляюсь за стены, за канализационные решётки, оставляя за собой кровавый след, который дождь тут же размывает.

Где-то воет сирена, но это просто фон. Полиция в эти кварталы не суётся. Разве что за трупами. А я не труп. Пока что. Из груди вырывается хриплый смех и обрывается. От боли.

Ноги не слушаются. Каждый метр даётся как последний. Лицо заливает то ли дождём, то ли потом.

— Не сдохни... Только не сдохни...

В глазах темнеет, но я упрямо продолжаю двигаться вперёд. Ворон не сдастся, даже если будет харкать кровью.

Больница. Белое здание. Подарок избирателям из трущоб от нашего мэра. Падаю на лестницу и бьюсь головой об ребро ступени. Последнее, что я вижу, — заляпанные кровью ботинки медбрата.

— Пулевые... Плечо… Лёгкое…

Чужие голоса плывут надо мной. Хочу что-то сказать, но вырывается лишь стон. Провал.

На миг прихожу в себя. Ничего нет. Только ослепительный свет заливает всё пространство. Я думаю, так и должен выглядеть рай. Склонившийся в белоснежных одеждах ангел подтверждает мои мысли.

— Ты существуешь… — шепчу я, заворожено разглядывая светящийся ореол вокруг головы неземного создания.

Пытаюсь дотронуться, но не могу.

— Не двигайтесь, — говорит ангел и всаживает иглу мне в руку.

Наступает блаженная тьма.

Сознание возвращается вместе с тупой болью в груди. Белые стены. Потолок. Я лежу, изучаю трещины на штукатурке и вздрагиваю, когда устоявшуюся тишину нарушает скрип двери. В открытом проеме появляется она. Миниатюрная, голубоглазая, в белом халате.

— Перевязка.

Бросив короткую фразу, она подходит ближе. Её волосы убраны под аккуратную шапочку. Меня обдаёт лёгким ароматом фруктовых духов. Жадно втягиваю воздух и кашляю.

— Тише… тише… — Её ладонь в успокаивающем жесте опускается мне на лоб. — Вам нельзя шевелиться.

— Я знаю тебя. — Кашель проходит, и мои губы растягиваются в самой глупой улыбке. — Ты — ангел.

— Меня зовут Алиса. Алиса Александровна, — говорит ангел. — Я работаю медсестрой в этой больнице.

— Я буду звать тебя Ангел, — упрямо твержу я.

— Всё ясно. — Её лицо озаряется тёплой улыбкой. — Наркоз порой очень странно действует на людей. Ничего. Это пройдёт.

В руках ангела появляются бинты, ножницы и что-то ещё. Она скидывает с моей груди одеяло и, неодобрительно цокая, приступает к своей работе.

— Кто это вас так?

— Бандиты. — Каждое слово даётся с трудом. — Я так думаю.

— Бандиты? — удивляется ангел. Ну да. Откуда ей в раю знать про бандитов? Сюда таких не завозят. — Вы их видели?

— Нет, но догадываюсь.

— И за что?

— Тебе лучше не знать.

— Мне вы можете не говорить, — ангел пожимает плечами. — А вот товарищу из полиции рассказать придётся.

— Товарищу из полиции? — из горла вырывается смешок, который тут же отдаётся болью в лёгком.

— Да, мы обязаны сообщать обо всех огнестрельных ранениях. А почему вы смеётесь?

— Они нам совсем не товарищи.

Неодобрительно покачав головой, ангел забирает с собой окровавленные бинты и уходит, оставив меня одного. Я бы мог многое рассказать ей, но зачем? Веки снова тяжелеют, глаза закрываются. Постепенно исчезают все звуки.

Алиса

Утренние лучи солнца льются через окно, наполняя перевязочную мягким светом. Я раскладываю инструменты, напевая под нос незатейливый мотив, услышанный по радио.

— Алисонька, ты как глоток свежего воздуха в этом царстве хлорки! — улыбается сухопарый дядя Коля, укладываясь на кушетку.

— Да что вы, дядь Коль, — смеюсь я, обрабатывая и меняя повязку на колотой ране, которую он, видимо, получил, не поделив что-то с собутыльником.

Судя по количеству шрамов на худом теле, дядя Коля — человек с характером. Взрывным, неуступчивым, привыкшим решать вопросы кулаками, а то и ножом. Но здесь, в больнице, он ведёт себя тихо, настолько, чтобы его не выгнали за нарушение режима.

Я догадываюсь, почему: у нас хорошо кормят.

— Ну как, полегчало? — спрашиваю, завязывая крепкий узел.

— Твои руки творят чудеса, — кряхтит он, а в глазах светится благодарность.

Я улыбаюсь в ответ с лёгкой грустью, поскольку знаю: он вернётся после выписки, не пройдёт и месяца. С новой раной и прежней историей.

Но это будет потом, а сейчас меня ждёт бабушка Клава, случайно обварившая руку кипятком. Глубоко вздохнув, поправляю ворот халата. Старушка заходит сразу после дяди Коли. Сев на его место, она отсутствующим взглядом обводит помещение.

— Ну что, Клавдия Петровна, покажите свою боевую рану, — говорю я как можно бодрее, доставая перевязочный набор.

Она медленно поворачивается. Глаза красные, то ли от боли, то ли от слёз.

— Скажешь тоже, боевую… — бормочет она. — Разве у такой старой развалины, как я, могут быть боевые раны? Только глупые…

Я беру её руку с красным пятном ожога. Аккуратно обрабатываю.

— И никакая вы не старая развалина, — возмущаюсь как можно строже, — Вы ещё ого-го!

— Старая и никому не нужная, — продолжает невесёлую мысль бабушка Клава.

И я знаю причину: с момента поступления к нам её никто не навещает.

— Только ты со мной и возишься, — вздыхает она.

— Это моя профессия, — с улыбкой напоминаю ей.

— Делать тебе больше нечего, как со стариками возиться!

В этом вся бабушка Клава: настроение меняется со скоростью урагана.

— А с кем же мне возиться?

Убираю бинт, антисептики и ножницы в специальный контейнер.

— С детьми! Замуж тебе надо! Ну, Максим Алексеевич, — старушка поворачивается к вошедшему доктору, молодому, года два, как закончившему ординатуру.

— Что?! — Максим удивлённо рассматривает бабушку Клаву.

— Что же у вас девка хорошая пропадает? Когда уже замуж её отдадите?

— Замуж? — Максим аж икает от неожиданности, а кончики его ушей наливаются розовым. — Нам Алиса Александровна здесь нужна!

Старушка осекается, переводит взгляд с доктора на меня и обратно, и с хитрым прищуром покидает перевязочную.

— Я тебе кофе принёс, — говорит Максим и ставит мне на стол картонный стаканчик. — С молоком и сахаром, как ты любишь.

Вдыхаю насыщенный терпкий аромат и делаю глоток. Горячий напиток обжигает губы, а на языке разливается сладкая горечь. Первое впечатление уходит, оставляя послевкусие пережжённых зёрен.

— Да, кофе из автомата, дешёвый, но крепкий, а это то, что нужно после смены, — кивает Максим, поднося ко рту точно такой же стаканчик.

— Спасибо. Как наш новый пациент?

— Жить будет. Из полиции приходили, но, кажется, ничего интересного он им не сказал.

— Ужасно. Наш мэр ничего не делает с преступностью, бандиты совсем распоясались.

— Говорят, кого-то они всё-таки опасаются, и этот кто-то явно не из полиции.

— Ты о Карателе? Да ну это просто городская легенда…

Наш разговор прерывает скрип открываемой двери. Оборачиваюсь. На пороге стоит он, тот самый новый пациент. Обводит цепким взглядом помещение. А я смотрю на него.

Вошедшего мужчину нельзя назвать красивым. Скулы резкие, будто вырубленные топором, с едва заметным шрамом в виде тонкой белой нитки на левой щеке. Подбородок упрямый с многодневной небритостью. Нос слегка кривой, сломанный когда-то и не сросшийся правильно. Брови густые и тёмные. Правая чуть приподнята, придавая лицу вечно скептическое выражение. А глаза… Глаза тёмно-серые, как грозовые тучи, как дым после выстрела. В его взгляде нет мягкости, но есть что-то другое, неуловимое и глубокое. Его губы обветрены, и когда он улыбается, левый уголок поднимается над правым. Ему идёт улыбка. Жаль, что он улыбается слишком редко.

Этот человек кажется мне смутно знакомым. И пока я раскладываю всё необходимое, пытаюсь вспомнить, где я могла его видеть раньше. Он садится на кушетку и задирает больничную пижаму, обнажая рельефные мышцы. Бросаю быстрый взгляд в его сторону и вспыхиваю, а мои пальцы против воли начинают дрожать.

— Мы с вами где-то раньше встречались?

Подхожу к нему, снимаю использованные бинты, осматриваю шов, наношу антисептик и снова перевязываю. На сильном теле много шрамов: пулевых, ножевых, старых и новых. Заворожённая зрелищем, в самый последний момент отдёргиваю пальцы, чтобы не погладить толстую белёсую линию.

В его глазах мелькает мука, но тут же уступает место привычной мрачности.

— Не думаю, Ангел.

Краем глаза замечаю, как напрягается Максим. Он всегда помогает мне со сложными пациентами, когда те переходят границы дозволенного, но сейчас явно не тот случай. Пациент уже готов уйти, но я продолжаю держать его за руку. И вспоминать.

Пять лет назад. В такую же сырую слякотную  осень я, студентка медицинского колледжа, бегу на остановку, стараясь вернуться домой засветло, чтобы не стать новой жертвой маньяка. А потом, пугаясь собственной тени, врываюсь в подъезд и взлетаю на свой этаж.

— Его поймали!

В голосе мамы слышится торжество и облегчение. Она сидит перед телевизором, где идёт прямая трансляция следственного эксперимента, во время которого убийца рассказывает о своих преступлениях. Волосы шевелятся от подробностей, а к горлу подкатывает тошнота. Я опускаюсь рядом с мамой. А несколькими днями позже, внимательно изучая криминальную хронику в газетной статье, я вижу фотографию его. Того, кто спас наш город от маньяка. Того, кто на долгие годы стал моим кумиром. Того, кого не узнала в этом небритом и вечно хмуром мужчине.

— Это вы. Вы Олег Воронов.

Он поднимает на меня взгляд, полный досады. И я не понимаю причины.

— Вы тот самый герой…

— Никакой я не герой! — раздражённо выплёвывает он, поворачиваясь спиной и покидая перевязочную.

А я остаюсь смотреть ему вслед. Спаситель нашего города… Теперь он здесь, злой и раненый.

Олег Евгеньевич Воронов

Алиса Александровна Русакова

В остросюжетном любовном романе

Олег

Герой… В голове до сих пор звучит певучий голосок Ангела. Стоит смежить веки, как я вижу её глаза, два бездонных озера, сияющие восторгом и восхищением.

— Девочка, если бы ты только знала… — слова вырываются с хрипом.

Доковыляв до палаты, падаю на больничную койку. К счастью, мои соседи заняты собственными хлопотами: кто-то играет в карты, кто-то в домино, кто-то обсуждает политику. И никому нет дела до сдавшегося пять лет назад труса.

Прикрываю глаза, проваливаясь в воспоминания.

Дождь. В этом чёртовом городе всегда льёт дождь, неотступно следуя за каждым жителем. Он стучит по жести крыш, как слепой по клавишам расстроенного пианино. Мой кабинет пропах плесенью, дешёвым табаком и кровью. Той самой, что запечатлена на фотографиях, разложенных передо мной.

Четыре девушки. Вернее, то, что от них осталось.

Лера. Нашли в канаве на окраине города. Марина. Обнаружили в канализационном коллекторе. Катя… Катю удалось опознать только по вытатуированной на бедре розочке, которую она гордо показывала в баре. И теперь Злата. Все убийства имеют одинаковый почерк, а ещё все жертвы работали в «Лабиринте».

Я закуриваю. Пепел падает прямо на разбитую губу Златы, и я смахиваю его со снимка. За окном ветер воет, как те девчонки, чьи крики  никто не услышал.

Их никто не искал.

Родные? Вздыхают в трубку: «Мы лет восемь её не видели». Друзья? Разбежались, как тараканы от света. И только я сижу над этими фотографиями, чувствуя, как в горле встаёт ком: не то от злости, не то от стыда.

Расследование идёт медленно, со скрипом. Кто-то доносит на местного психа. Говорят, что его видели в том клубе рядом с одной из девочек. Беру парня в разработку. Буквально не вылезаю из участка. Признание почти у меня в кармане, но что-то не даёт мне покоя: псих не помнит важных деталей, не смакует подробностей, как должен это делать маньяк. И вот, как ответ на все вопросы, поздно вечером раздаётся звонок.

Звонит сестрёнка Златы. Она говорит такое, от чего у меня поднимаются волосы на затылке, и я срываюсь в ночь.

— Злата уходила с ними…

Девчонка трясётся и заикается от страха. Мы сидим в шумном баре, но я слышу каждое её слово, произнесённое тихим шёпотом. Сколько ей? На вид не больше восемнадцати. Ей бы дома сидеть, а не демонстрировать своё нежное тело тупоголовым толстосумам.

— Они все уходили с ними…

Судорожно оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Но все посетители бара заняты своими делами, вернее, стаканами и уровнем их наполненности.

— С кем? — спрашиваю я, незаметно опуская ладонь на рукоять пистолета.

— С Мухой, — прячет голову и еле шевелит губами. Мне приходится напрячь слух. — И его друзьями.

— Кто это?

— Глеб. Глеб Мухин. Племянник…

— Мэра, — заканчиваю за неё.

Её прорывает. Она рассказывает про Глеба и про каждого участника его банды. Богатенькие отморозки, возомнившие себя чистильщиками трущоб. Она плачет, а я обещаю засадить каждого.

Коньяк в стакане золотится, как звёзды на погонах полковника, когда я врываюсь в кабинет начальника.

— Твоё здоровье! — Шеф салютует мне и залпом опрокидывает янтарную жидкость. — Подозреваемый во всём сознался. Вот, — он протягивает мне исписанный синими чернилами лист. — Признательные показания.

Я вглядываюсь в неровные каракули, а начальник продолжает вещать:

— Это твоя заслуга. Ты хорошо поработал. Это определено повышение. Повышение и премия.

Слушаю пафосную речь и закипаю от гнева. С трудом удерживаюсь, чтобы не скомкать лист.

— Самооговор. Василий Николаевич, парень никого не убивал. Он не знает, где бросил трупы, не помнит, какие удары наносил. Он же все следственные эксперименты провалил!

Рассказываю шефу всё, что мне успела поведать Рада, сестрёнка Златы.

— Надо допросить Мухина и его банду. Их всех надо арестовать!

Василий Николаевич хмурится.

— Олег, я ценю твоё рвение. Но преступник уже найден. Завтра об этом объявят прессе.

— Василий Николаевич, это ошибка. И ценой её будут новые смерти.

— Не будут.

Шеф закуривает сигарету и выдыхает в потолок дым.

— Ты — наш лучший оперативник, но даже лучшие из лучших иногда ошибаются. Ты поверил россказням какой-то проститутки. Её, конечно, можно понять: она напугана, у неё совсем недавно погибла сестра. Вот только у всех, кого она оговорила, есть железобетонное алиби. Мухин уже месяц, как улетел на лечение в Швейцарию. Остальных тоже нет в стране.

— Парень невиновен.

— Это уже суд решит.

Я молчу, и шеф принимает моё молчание за согласие.

— В общем, надень завтра парадный китель для прессы, награды не забудь. Ведь ты теперь герой, спасший город от маньяка. Премию в конце месяца получишь, на юг съездишь, отдохнёшь. И забудешь об этой истории, как о страшном сне…

Шеф осекается и вздрагивает, когда ему на стол с металлическим лязгом падает мой нагрудный жетон, следом летит удостоверение. Самым последним я кладу табельный «Макаров».

Церемонию награждения я смотрю по старому пыльному телевизору, глотая водку из горла. Василий Николаевич произносит торжественную речь, объясняет моё отсутствие какой-то острой производственной необходимостью на благо города и страны. А дальше на меня обрушивается слава. Липкая, как старая повязка на гноящейся ране.

Я сижу в баре. Здесь неоновые огни режут глаза, а виски слишком разбавлен, чтобы дать блаженное забытьё. На стене за стойкой висит газета. С моим лицом. И заголовком: «Полицейский, спасший город».

Ложь.

Бармен, жирный, с потными ладонями пододвигает мне четвёртую стопку:

— За счёт заведения, герой.

Я опрокидываю. Стекло бьётся о зубы.

Я не герой.

Настоящий маньяк там, в Швейцарии, пьёт дорогое вино и смеётся над нами. А я...

Я — ширма. Портрет. Дурацкая вывеска, которую повесили, чтобы город поверил в закон.

А ночью, вернувшись в квартиру и включив свет, извлекаю из ящика стола папку, которую тайком вытащил из архива. В ней фотографии девушек, за которых так никто и не отомстил. Пальцами ощущаю глянцевую гладкость снимков. Лера, Марина, Катя, Злата. Здесь они ещё молоды и красивы, и не обезображены рукой палача.

Из потайного сейфа достаю купленный на чёрном рынке глок, проверяю магазин и кладу сверху на папку.

— В этом городе царит произвол. Кто-то должен навести в нём порядок.

Ливень за окном превращается в вертикальную толщу воды.

Город не спит.

И я теперь тоже.

— Обе-е-ед! — зычный голос раздатчицы вырывает из тягостных флешбэков. — Все на обед!

Побросав дела, пациенты нестройной вереницей тянутся к выходу из палаты. Я подхожу последним, получаю порцию больничного супа и какой-то размазни, гордо именуемой кашей, и возвращаюсь на своё место. После первой же ложки намерение свалить из клиники лишь усиливается. Нет, пища вполне съедобна и наверно питательна, но пресна. К тому же после неё остро тянет закурить, а нельзя: лечащий врач, как его там, Максим, строго запретил мне это, и Ангел Алиса тщательно следит за моим состоянием, а мне не хочется её расстраивать. И я нахожу забавным хоть ненадолго побыть примерным мальчиком, но скоро я отсюда свалю, как только лёгкое немного затянется.

В последнее время ломка становится особенно невыносимой, и я уже готов нарушить запрет, наплевав на последствия. Последнюю сигарету я выкурил, когда шёл за Верой. С того дня прошло полнедели. От воспоминаний рот наполняется вкусом табака, а пальцы дёргаются, стряхивая пепел с фантомного окурка. Не хватает ещё виски. К сожалению, разбавленный чай похож на него только цветом.

После обеда мои соседи возвращаются к прерванным делам, а я к призракам прошлого.

И снова вечер. Нудный дождь. Бар с самым дешёвым пойлом в округе и соответствующим контингентом. В кармане вибрирует телефон. Вытаскиваю его, не глядя на номер, и кладу на стол экраном вниз. Пусть звонит. Пусть хоть сорок раз на дню звонит. Все эти журналисты, блогеры, «правдорубы» — им всем нужно одно: мёртвая легенда, удобная картинка, а не живой человек с запятнанной совестью.

Нестерпимо хочется курить. Зажав сигарету в зубах, я одной рукой подношу зажигалку, а второй прикрываю её пламя от сквозняка. Первая затяжка — и горький дым заполняет лёгкие, как старый друг. Он обжигает, но это хорошая боль. Знакомая.

В баре за стойкой бармен, тот самый, с вечно потными ладонями и желтоватыми ногтями, пододвигает мне стакан.

— Опять пресса? — хрипит он, вытирая бокал тряпкой, которая явно не знала, что такое чистящее средство.

Я выдыхаю дым колечками, наблюдая, как они растворяются в тусклом свете неоновых огней. Телефон замолкает.

— Герой, — усмехается бармен.

Сигарета тлеет между пальцев. Я затягиваюсь снова, глубже, будто пытаюсь втянуть в себя весь этот проклятый город — его грязь, ложь, кровь. Дым щиплет глаза, но я не моргаю.

Тянусь к стакану. Его содержимое взрывается во рту жгучей горечью. Меня называют героем, но герои не прячутся в подворотнях, не бьют морды отморозкам, а после не стирают с рук следы крови перед тем, как зайти в помещение. Герои выходят к миру с открытым лицом. А я не герой.

Смотрю на сбитые до мяса костяшки.

Накануне я снова был в «Лабиринте», хотел узнать, как дела у Рады, сестрёнки Златы, но её там не оказалось. Она не вышла на работу. Предчувствуя дурное, узнал её адрес и приехал к ней домой. После долгих уговоров Рада открыла мне дверь, но то была не она. Не та девчонка с пусть испуганными, но живыми глазами, а избитая тень. Я не знаю, каким надо быть зверем, чтобы так обойтись с человеком, слабым и беззащитным.

— В полиции не приняли заявление, — прошептала Рада.

— Имя? — коротко спросил я. И она назвала.

Я нашёл его через час. Он сидел с друзьями в баре, пил виски, смеялся. Когда он увидел меня, то лишь недоумённо пожал плечами. В его взгляде читался немой вопрос. Я показал ему фотографию Рады.

— Узнаешь её?

Его глаза округлились. Он всё понял.

Первый удар сломал ему нос, второй выбил зубы. Я не остановился, пока его мерзкая рожа не превратилось в кровавое месиво, пока он не начал хрипеть, умоляя о пощаде.

— Если тронешь ещё хоть одну — вернусь, — сказал ему на прощание.

А потом я заехал в банкомат и снял с карты все грязные деньги: всю премию, выданную в качестве платы за молчание. Их я отдал Раде.

— За что? — прошептала она, сжимая конверт так, что её пальцы побелели.

— Чтобы ты завязала с этим дерьмом, — ответил я. — Найди нормальную работу.

Она не плакала. Только кивала и благодарила.

Бармен подливает виски в опустевший стакан и косится на мой разбитый кулак. Выпиваю залпом, делаю последнюю затяжку и гашу окурок в пепельнице. Заведение, как всегда, забито под завязку. До меня доносятся голоса. Люди что-то обсуждают, планируют. А я слушаю. И вглядываюсь. И запоминаю. Я сдал жетон, но бывших оперов не бывает.

— Пора принимать лекарства!

В палате появляется медсестра. Отрываюсь от размышлений и от созерцания больничного двора за окном. Смотрю на вошедшую девушку. Молодая, хорошенькая, но не Ангел. Кто-то начинает с ней заигрывать, но она строго отбривает шутников.

— Где Алиса? — спрашиваю я.

— У Алисы Александровны закончилось дежурство. Так что этим вечером я за неё.

Медсестра выдаёт горсть таблеток и следит за тем, чтобы я всё принял. Я не спорю. Мне нужно как можно скорее отсюда выбраться, и дело не только в сигаретах. Меня ждёт город: обидчик Рады стал первым, кто ушёл от заслуженного наказания, но не от возмездия. У меня есть свои осведомители. Те, кто понимает, что происходит в трущобах, куда не дотягиваются руки закона. Они знают мой номер и звонят, чтобы сообщить имена, места, детали. А я проверяю. И если информация правдива, то в дело вступает Ворон. Его поступь не слышна, а правосудие неотвратимо. В кварталах для нищих он — последняя надежда на порядок.

— Кто-то стрелял в меня, — бормочу я, когда медсестра уходит. — Я должен выяснить, кто.

Алиса

Переодеваюсь и вешаю белый халат в шкаф, шапочку кладу на полочку для головных уборов. Смена окончена, и я наконец-то могу вздохнуть свободно. В коридоре бросаю взгляд в сторону палаты, где лежит главный пациент нашей больницы, и выхожу. На улице уже темно. Осенний воздух обжигает щёки, но мне это даже нравится.

Дождь прекратился, и я неспешно иду на остановку, старательно обходя лужи. Кратчайший путь лежит через сквер, где в хорошую погоду бабушки кормят голубей, а подростки катаются на самокатах и скейтах, но сейчас там пусто и тихо. Нерешительно останавливаюсь, вглядываясь в тёмные аллеи, и, опустив руку в карман плаща, дотрагиваюсь до перцового баллончика. Вздрагиваю, когда за спиной раздаётся знакомый голос:

— Алиса!

Оборачиваюсь. Максим догоняет меня, ключи от машины позвякивают в его руке.

— Я тебя подвезу.

— Да тут недалеко до остановки…

— В этом районе небезопасно, да и что ты будешь мёрзнуть в ожидании автобуса или трамвая?

Он говорит это всякий раз, когда совпадают наши смены, и я всякий раз сначала отказываюсь, но потом соглашаюсь. Максим — хороший парень, добрый, надёжный. Коллеги уже шепчутся, что между нами что-то есть. Но между нами только дружеская забота.

— Ладно, — соглашаюсь с улыбкой. — Спасибо.

В машине пахнет кожей и пластиком. Максим включает климат-контроль и подогрев сиденья.

— Замёрзла?

— Немного, — признаюсь я, подставляя озябшие ладони под тёплый обдув.

Максим ведёт автомобиль аккуратно, как и всё, что делает в жизни. Смотрю в окно на мелькающие фонари и невольно думаю о нём. О Воронове.

Тогда пять лет назад, он был героем, и я не подозревала, что когда-нибудь познакомлюсь с ним достаточно близко. А теперь… Теперь он лежит в нашей больнице, подстреленный и вечно хмурый. И когда он смотрит на меня своими серыми глазами, мне кажется, будто вижу грозовое небо перед дождём: такое же тяжёлое, налитое болью, но бесконечно живое. И мне хочется прикоснуться к нему, разгладить глубокие морщины на лбу, пальцами провести по подбородку и ощутить колкую небритость многодневной щетины. Увидеть его ответную улыбку и прильнуть к едва заметной ямочке на левой щеке, которая появляется в те редкие минуты, когда он улыбается. В такие моменты он выглядит почти мальчишкой, тем самым, каким был до того, как жизнь искромсала его в клочья.

Он называет меня «Ангелом». Пожалуй, это самое забавное в сложившейся ситуации. Потому что, если бы он знал, какие неангельские мысли иногда посещают мою голову... Вот, например, сейчас.

Прикрываю лицо ладонью, чтобы скрыть от Максима залитые жаром щёки и кончики ушей, но тот смотрит на дорогу.

Я не знаю, что произошло с моим героем за эти пять лет. Мне остаётся только догадываться. Или спросить. При следующей встрече.

Машина останавливается у моего дома.

— Спасибо, — говорю я Максиму, но он уже выходит, чтобы проводить меня до подъезда.

Убедившись, что внутри светло и нет посторонних, он поворачивается ко мне.

— Кажется, там вполне безопасно?

— Всё в порядке, — киваю я.

— Тогда до встречи?

— До встречи.

Максим ждёт, пока я зайду в подъезд. Я машу ему рукой и поднимаюсь на четвёртый этаж.

В квартире, доставшейся мне в наследство от бабушки два года назад, пахнет лавандой и старыми книгами. Зажигаю верхний свет, ставлю чайник. Пока он закипает, открываю окно и включаю радио. Играет джаз.

Труба Четa Бейкера заполняет комнату, как тягучий мёд, обволакивает стены, потолок, мои уставшие плечи. Снимаю заколку, и волосы падают на спину. Первый шаг босыми ногами по прохладному паркету. Закрываю глаза. Тело само вспоминает движения.

Плавный взмах рукой, лёгкий поворот бёдер. Я не танцую — я растворяюсь в звуках. Пальцы рисуют в воздухе невидимые узоры. Ветер из распахнутого окна ласкает кожу, смешивается с запахом лаванды. Я кружусь и смеюсь про себя: вот бы мои пациенты увидели свою строгую медсестру сейчас.

Внезапно представляю, как он — высокий, угрюмый, весь в шрамах — стоит в дверях и смотрит. Как его серые глаза темнеют, скользят по моей фигуре. Как он делает шаг вперёд… Ко мне…

Открываю глаза. Комната пуста. Его нет…

Слышится свист чайника. Снимаю его с плиты, бросаю в чашку заварочный пакет с ромашкой и заливаю кипятком. Пока чай настаивается, стою у окна и смотрю на тёмные улицы. Снова начинается дождь. Он заводит свою мелодию, смешиваясь с ритмами джаза, стучит по крышам и зонтам редких прохожих. Закрываю окно, и обрушившаяся с небес вода смывает с него накопившуюся грязь и пыль.

Возвращаюсь за стол и делаю глоток остывшего чая. Он горький, как и мои мысли: я не увижу Олега целых два дня. Достаю из холодильника молочную плитку. Ромашковый чай с кусочком шоколада — мой любимый вечерний ритуал, после которого следует душ и чтение книги.

Завтра я поеду на другой конец города, чтобы навестить маму, встречусь с подругой, а после загляну в бассейн.

— Как будто в нашем городе и так мало воды! — смеюсь собственным мыслям, поглядывая на разбушевавшуюся за окном непогоду и радуясь, что успела домой до дождя.

Но на самом деле каждую свободную минуту я буду смотреть на телефон, и тайно, не признаваясь самой себе, надеяться, что случится форс-мажорная ситуация, и меня срочно вызовут на работу.

В такие вечера, как этот, когда мне особенно одиноко, я достаю с верхней полки книжного шкафа старый фотоальбом, листаю страницы, смотрю на фото отца, погибшего в страшной аварии, после которой я и решила стать медсестрой. Но долго не задерживаюсь: некоторые раны лучше не тревожить.

Включаю любимый бабушкин ночник и засыпаю под стук дождя по подоконнику, надеясь, что во сне ко мне придёт он, мой герой с глазами цвета грозового неба.

Два дня выходных тянулись бесконечно медленно. Я навестила маму в её маленькой квартирке на окраине. По своему обыкновению она накормила меня досыта вкуснейшими сырниками с малиновым джемом и завалила расспросами о моей работе и о том, почему же я до сих пор не замужем.

— Максим такой хороший молодой человек, — вздыхала она, — добрый.

— Да, — соглашалась я, — хороший.

— С ним бы ты была в надёжных руках, — продолжала мама, но я лишь отмахивалась, думая о других руках: в шрамах, со сбитыми костяшками.

Потом я встретилась с Леной, подругой по колледжу. Мы сидели в кафе, и она, увидев мой рассеянный взгляд, сразу заявила:

— Лиска, ты чего, влюбилась, что ли?

— Что?! Нет, конечно! Скажешь тоже!

— А на телефон что посматриваешь? Звонка ждёшь?

— Мало ли, вдруг с работы позвонят!

— Ну да, ну да, а там Максим!

— Да что вы заладили со своим Максимом? Мы просто коллеги!

Слова подруги впились в мозг, и вечером, плавая в бассейне, я обдумывала наш разговор. Два часа я нарезала круги, пока мышцы не заныли от усталости. Вода смывала все мысли, но не смогла избавить от одного образа: высокого, угрюмого, с глазами цвета бури.

И вот, наконец, утро рабочего дня.

Я ставлю на стол Максима бумажный стаканчик с кофе и свежий круассан, купленные в пекарне по пути в клинику.

— Спасибо, — он улыбается, но я уже спешу в перевязочную.

Меня ждут пациенты. Дядя Коля привычно шутит про царство хлорки, бабушка Клава выглядит гораздо бодрее, чем в нашу последнюю встречу. Причина оказывается достаточно тривиальной: накануне её навестила внучка.

Олег приходит позже всех, как всегда. Шаркает босыми ногами в казённых тапочках, но в глазах уже нет той мутной боли, только колючая решимость.

— Садитесь, — говорю, разворачивая бинты.

— Не стоит. Я пришёл попрощаться.

— Что? — мои пальцы замирают в воздухе. — Вам ещё минимум неделю!

— Я в порядке.

— Вы едва держитесь на ногах!

Олег усмехается. Его рука непроизвольно тянется к груди, где под пижамой скрывается заживающий шов.

— Ангел, не надо меня спасать.

В его взгляде непреклонное упрямство. Я с сожалением вздыхаю.

— Подождите здесь.

Выхожу из перевязочной и тороплюсь в кладовую. Я собираюсь нарушить правила и потому иду слишком быстро, чтобы не передумать. Достаю его вещи: пробитую на груди куртку, зашитую мной в одно из дежурств, разряженный телефон, джинсы, свитер и...

— Мой глок? — Олег в изумлении поднимает бровь и оглядывается, когда я отдаю всю груду ему. — Ты рисковала.

— В суматохе о нём все забыли, — пожимаю плечами. — А потом… Потом не вспомнили.

Олег хватает оружие, проверяет магазин. Действует уверенно. Затем неожиданно берёт мою ладонь, впервые намеренно. Его пальцы шершавые, тёплые.

— Спасибо.

Опустив руку в карман куртки, он извлекает оттуда какую-то поцарапанную визитку, переворачивает её и пишет что-то на обороте.

— На всякий случай, — говорит, протягивая мне.

На карточке номер телефона. Всего несколько цифр, но мои пальцы дрожат, принимая её.

— Если вдруг... — Олег не заканчивает.

Я хочу сказать, что он не прав. Что уходить ещё слишком рано. Что ему нужны антибиотики. Что город опасен, и его шов не зажил. Но вместо этого киваю:

— Берегите себя.

Олег уже в дверях. Ненадолго останавливается, бросает на меня быстрый взгляд и выходит. Я смотрю ему вслед, а после переворачиваю визитку. «Лабиринт» — написано на лицевой стороне.

Максим заходит в перевязочную, доедая круассан.

— Что-то случилось?

— Нет, — убираю визитку в карман. — Просто выписался сложный пациент.

Я чувствую, как бумажка жжёт бедро сквозь ткань халата.

Олег

Выхожу из больницы и впервые за две недели вдыхаю полной грудью. Дождь только что закончился, асфальт блестит под тусклыми фонарями. В кармане лежит пистолет, тот самый, который Ангел сохранила для меня. До сих пор чувствую на ладони тепло её пальцев, когда передавал ей визитку. Глупо. Очень глупо оставлять следы, связывать себя с кем-то. Особенно с ней. Особенно сейчас. Но когда она развернула мою куртку, и я увидел аккуратные стежки на подкладке... Чёрт. Никто не возился с моими вещами вот так, с такой заботой. А ещё она сохранила для меня пистолет. Я бы ушёл раньше, но задержался, чтобы попрощаться с ней. В другое время с удовольствием бы пригласил её на чашечку кофе, но Ангел принадлежит иному миру, чистому, где нет места грязи. Надеюсь, ей никогда не придётся воспользоваться моим номером.

Нашарив в кармане полупустую пачку и зажигалку, зажимаю сигарету зубами, подношу огонь и с блаженством затягиваюсь прямо на крыльце клиники и делаю шаг вниз. Кашляю, когда дым обжигает больное лёгкое. Мне некуда идти, разве что в полупустую холостяцкую берлогу на окраине, где меня никто не ждёт. И где настолько тоскливо, что я предпочитаю и вовсе там не появляться, нося при себе всё необходимое: деньги, глок, сигареты и зажигалку.

Ноги сами ведут меня к «Лабиринту». Там есть виски, музыка, девочки и там работает Вера. Пальцы сжимаются в кулак при мысли об этой двуличной твари. Застану ли её там? Если у неё есть мозги, то она больше никогда не появится в клубе. Продажная шкура. Сколько ей заплатили за меня? И, главное, почему не добили? Не хотели? Или их кто-то спугнул? Я должен всё выяснить.

«Лабиринт» встречает меня знакомой смесью запахов дешёвого алкоголя, терпкого, сладкого до тошноты, парфюма, удушливого пота. Охранник на входе сторонится, без слов пропуская внутрь. Подхожу к барной стойке:

— Виски.

Гриша, бармен, ставит передо мной стакан и плещет в него янтарную жидкость. Опрокидываю в себя.

— Где Вера? — спрашиваю его. — Она уже пришла?

Бармен качает головой.

— Она здесь не появлялась. С неделю как.

— Где же она?

— Да кто же её знает? Может, подцепила богатого папика и ублажает его за оверпрайс. Соскучился, что ли?

Гриша хмыкнул. Он в курсе, что постоянный клиент Веры — я.

— Может, и соскучился, — пожимаю плечами. — В больничке неделю провалялся, сейчас бы бабу какую-нибудь.

— Так, выбирай любую.

— К Вере привык. Не знаешь её адресок, случайно?

— Я-то знаю, а ты почему нет?

— Как-то нужды не было.

Протягиваю Грише банкноту. Тот прячет её в карман и шепчет мне адрес.

Что же, я иду к тебе, Вера. И если ты достаточно умна, то уже давно свалила отсюда.

Серые сумерки окутывают город, словно грязная марля. Воздух тяжёлый, наполненный гарью и отчаянием. Я стою перед дверью в убогое пристанище на окраине. Здесь даже стены пропитаны безнадёгой, а тараканы дохнут от подъездной вони. Думаю, хозяева квартир приплачивают арендаторам, чтобы те не съезжали.

Вера… Удивительно, что такая яркая женщина живёт в подобном клоповнике. Я бы не рискнул появиться в этом районе без оружия. Рука самопроизвольно тянется к пистолету, но я останавливаю себя. Нет, сначала вопросы. Она расскажет мне. Расскажет всё. Потом... потом посмотрим.

Стучу и слышу приглушённые шаги за дверью. Вера дома. Какая беспечность: кинуть Ворона и не свалить на другой континент. Закрываю ладонью глазок и жду.

Дверь осторожно приоткрывается на цепочке. Я вижу лицо продавшей меня женщины. Её глаза огромные, испуганные, будто перед ними только что предстал призрак.

— Олег... я...

Бью плечом в дверь. Дерево трескается, цепочка рвётся. Врываюсь внутрь.

Вера не успевает вскрикнуть. Её тонкое тело отлетает к стене. Я хватаю её за горло, прижимаю. Чувствую, как под пальцами бьётся её пульс. Она сипит, царапает мне руки в бесплодных попытках вырваться. Сильнее зажимаю в тисках. Лицо её багровеет. Глаза вылезают из орбит.

— Почему? — мой голос звучит чужим, хриплым.

Она не может ответить. Её зрачки расширяются, а губы начинают синеть.

Эти синеющие губы, издающие сейчас грубые гортанные звуки, ещё совсем недавно шептали мне какой-то ласковый бред в тесной темноте подсобки. Её щека прижималась к моему лицу, царапаясь нежной кожей о небритый подбородок. Её бёдра дрожали под моими ладонями.

Отшвыриваю её на пол. Вытираю руку об джинсы. Мне противно к ней прикасаться.

Вера падает, давится кашлем, слезами, трёт шею.

— Прости... — она хрипит. — Они обещали... не убьют тебя...

Я достаю пистолет. Не чтобы стрелять. Просто чтобы она видела.

— Кто?

Она смотрит на ствол, потом на дверь соседней комнаты и на меня. В её глазах животный ужас.

— Не надо!

— Кто? — повторяю с нажимом.

— Не стреляй… пожалуйста…

— Кто? — Щёлкаю магазином, присаживаюсь перед ней на корточки и доверительно сообщаю: — В обойме семнадцать патронов. Хватит и на тебя, и на свидетелей. Хотя твои соседи, скорее всего, не высунутся из квартир даже на звуки взрыва.

— Я не знаю, правда, не знаю, — Вера отчаянно плачет. И почему-то я начинаю ей верить.

— Сколько? — задаю новый вопрос.

— Что? — Она не понимает или делает вид.

— Сколько тебе заплатили за меня.

— Нисколько…

— Не верю.

— Нисколько! У меня не было выбора! — Вера кричит и осекается, когда дверь соседней комнаты открывается и оттуда с загипсованной ногой на костылях выходит долговязый подросток.

— Ма-а-ам? — спрашивает он, переводя испуганный взгляд с неё на меня. — Что происходит?

— Ничего, милый. — Как же преображается лицо Веры, когда она говорит с сыном. В глазах светится нежность, а в голосе звучит материнская мягкость. — Всё в порядке. Вернись в свою комнату. Мне надо поговорить со старым знакомым.

— Всё нормально? — не унимается мальчишка. Сколько ему: лет тринадцать?

Незаметно убираю глок под куртку, чтобы не пугать ребёнка.

— Да, Саш, — кивает Вера. — Это дядя Олег. Он скоро уйдёт.

— Ну-у-у… ладно, — Саша нерешительно соглашается, бросает на меня настороженный взгляд и скрывается за дверью.

Вера прячет лицо в ладонях. Она так и продолжает сидеть на полу. Её плечи вздрагивают. А я, кажется, начинаю понимать, в чём дело.

— Сашка — всё, что у меня есть. Его отец бросил нас, когда узнал о беременности. Я не решилась сделать аборт тогда, надеялась, что он опомнится и вернётся. Дура набитая. Не опомнился. Не вернулся. Родители от меня отказались. Мне пришлось уйти из балетной школы. Думала, продолжу учиться после академа, но… Не было смысла. На зарплату балерины всё равно не проживёшь. А Сашка… Он, знаешь, какой хороший? У него в школе одни пятёрки. Я ему репетиторов нанимаю, чтобы он учился в самой лучшей гимназии, чтобы у него одежда была нормальная, телефон. Дети ведь такие злые, готовы затравить любого, кто отличается от них...

Вера говорит, а я оглядываюсь по сторонам, подмечая малейшую деталь. Порядок и чистота в её квартире настолько контрастируют с грязью и вонью не только подъезда, но и всего района, что кажутся чем-то нереальным. На стенах висят совместные фотографии её и сына. В шоке опускаюсь на диван. Я знаю Веру достаточно давно, но её слова становятся для меня откровением: она слишком тщательно оберегала свой маленький мирок от посторонних.

Вера, наконец, поднимается с пола и пересаживается на стул.

— Его сбила машина две недели назад, — голос у неё прерывистый. — А потом… Потом мне позвонили и сказали, что следующий удар станет смертельным. И если я не хочу потерять сына, то сделаю, как они прикажут.

Она сжимает кулаки, глядя на закрытую дверь, за которой находится Саша.

— Они знали, что ты приходишь ко мне. Знали, что я единственная, кого ты…

Не договаривает. Не нужно.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом серый, больной город. Тот самый, за который я когда-то был готов умереть.

— Они обещали, что не убьют тебя. Только накажут, — Вера всхлипывает, и я перебиваю её.

— Почему ты не сказала мне?

Она поднимает на меня красные воспалённые глаза.

— Мне запретили.

— Нет. Почему ты ни разу не заговорила со мной о сыне? Я только сейчас узнаю, что у тебя, оказывается, есть ребенок.

— Как будто тебе есть дело до моей жизни? — Вера грустно усмехается. — Кто я для тебя? Стриптизерша и шлюха, хоть ты и был моим единственным клиентом.

Поднимаюсь с дивана. Эта напуганная женщина вряд ли скажет мне больше. Достаю бумажник, извлекаю из него пачку купюр и бросаю на журнальный столик.

— Купи малому витамины.

— Спасибо.

Вера собирает деньги дрожащими руками. Она не отказывается. И я понимаю, что её гордость давно сломлена нуждой и желанием во что бы то ни стало вырвать сына из нищеты, дать ему другую жизнь.

— Если вспомнишь что-то важное, ты знаешь, где меня найти.

— Да, — лепечет Вера в ответ, и я выхожу из квартиры.

Дверь с глухим стуком захлопывается за мной.

— Чёрт!

Руки дрожат. Не от слабости. От ярости, которая ещё не остыла, но уже превращается в стыд. Достаю сигарету. Закуриваю.

— Я чуть не убил её.

Сжимаю кулаки, разжимаю. Пальцы помнят тепло её шеи, как она хрипела, как глаза полезли на лоб.

Паскудство!

Я никогда не бил женщин. Руку ни на одну, ни разу не поднял. Ненавидел тех, кто обижает слабых. А сейчас? Я чуть не стал тем, кого ненавижу.

Ветер бьёт в лицо, но мне плевать. Иду по грязному переулку, и в голове крутится одно: почему её предательство настолько сильно вывело меня? Я что, считал её своей? Смешно. Она — ночная бабочка, я — клиент. Всё. Никаких чувств, никаких обязательств. Никаких разговоров по душам.

Но тогда почему мне так больно? Не от раны в пробитом лёгком. Глубже.

Потому что где-то внутри себя я поверил в её игривые слова и признания, произнесённые в моменты страсти? Потому что её смех и притворная нежность вдруг, оказалось, имели значение для замкнутого одиночки? Может, потому я и пришёл за ней в тот день?

А она подставила меня.

— Нет, не так, — мотаю головой и снова затягиваюсь. — Ей угрожали. Обещали убить сына.

Сын… Сашка… Её миниатюрная копия. Она ни разу не обмолвилась о нём. Я для неё просто клиент. Не станет же она рассказывать клиенту, что её сын занял первое место на олимпиаде или получил четвёрку за контрольную по физике.

Я останавливаюсь, опираюсь о мокрую стену. Кто я после этого?

Раньше я знал ответ. Я был тем, кто наводит порядок. Тем, кто защищает.

А сейчас? Я чуть не задушил женщину в припадке ярости.

Мерзко. Я просто убийца, который ещё не сделал последний шаг.

Вытираю ладонью испарину со лба. Нужно напиться.

«Лабиринт» встречает меня всё тем же удушливым запахом духов и разложения.

Гриша за стойкой поднимает бровь:

— Вернулся? Нашёл Веру?

— Угу, — сажусь на барный стул. — Нашёл. Плесни чего покрепче.

— А что так? Она тебе не обрадовалась?

Протерев стакан, Гриша наливает виски. Выпиваю залпом и кривлюсь.

— Не обрадовалась. Плесни ещё.

Гриша ставит передо мной бутылку.

— Пей сколько хочешь.

И я пью. Огонь растекается по горлу, но не глушит стыд.

— Выбери другую. Сколько их тут, — Гриша обводит взглядом помещение.

Я морщусь:

— Не хочу.

— Как знаешь.

Бармен пожимает плечами и отворачивается к другим посетителям.

Рассвет я встречаю в обнимку с опустевшей бутылкой. Хлопаю себя по карманам в поисках сигарет, но пачка тоже пуста. Осоловевший Гриша пододвигает мне новую. Расплачиваюсь и закуриваю.

Вываливаюсь из «Лабиринта», и промозглый воздух бьёт в нос, как удар бойца, заставляя кашлять. Голова гудит, ноги заплетаются, но я упрямо шагаю вперёд. Давно я так не напивался. Но алкоголь не помогает. Он только усугубляет пустоту внутри.

Я иду по грязным улицам, окутанным белёсым туманом, и город вокруг кажется чужим. Огни фонарей расплываются в глазах, тени на стенах шевелятся, как живые.

Я один. По-настоящему. Ни друзей, ни коллег, ни родных.

Кто остался?

Сам не замечаю, как меня выносит к маленькому ателье на цокольном этаже многоэтажки. Несмотря на ранний час окно тускло светится. Рада либо уже пришла, либо ещё не уходила.

Эта девчонка сумела правильно распорядиться деньгами, что я ей когда-то дал, желая как можно быстрее от них избавиться. Она отучилась на швею и устроилась на работу в швейную мастерскую, поднаторела и открыла своё ателье.

Останавливаюсь. Смотрю. Толкаю дверь. Не заперто. Рада поднимает голову и видит меня. Её лицо оживает.

— Олег!

Она откладывает работу в сторону и бросается ко мне.

— Ты пьян, — говорит Рада, но в её голосе нет осуждения. Лишь сухая констатация факта.

— Да.

— Садись.

Я плюхаюсь на стул. Она наливает мне воды.

— Пей, — просит Рада.

И я пью. Вода холодная, чистая. Не то, что та дрянь из бара. Вода освежает мысли.

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — хриплю я.

Она садится напротив, смотрит мне в глаза.

— Что случилось?

Я молчу.

— Я же вижу: что-то произошло, — не унимается Рада.

— В меня стреляли.

— Как стреляли?! — ахает она, цепляясь взглядом за продырявленную и зашитую куртку. — Кто?

— Не знаю.

— Думаешь, это из-за твоей работы сыщиком?

После ухода из органов я решил, что не стоит терять приобретённые знания, умения и навыки, открыл что-то типа детективного агентства. Но моими заказчиками были в основном обманутые мужья и жёны, требующие найти доказательства измен своих дражайших вторых половинок.

— Вряд ли.

— Может, чей-нибудь разобиженный муж, пойманный на горячем, решил таким образом отомстить?

— Хрен знает.

— Может, кто-то из прошлого?

Я вздрагиваю. Рада — единственная, кто знает о моей второй жизни, а точнее, догадывается. Взгляд её смягчается, и она меняет тему разговора:

— Олег, ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

Усмехаюсь:

— Как к старшему брату?

— Почти, — улыбается она. — Ты тот, кто спас меня, дал шанс начать новую жизнь. И я тебя прошу: спаси теперь себя. Оставь всё это. Сам начни новую жизнь.

— Ради чего?

— Ради самого себя.

— Я нужен городу.

— Ты нужен себе! Найди правильную женщину, которая даст тебе стимул, раз одному сложно!

— У меня много незакрытых дел.

— Так закрой! Закрой, пока не поздно.

— Я не знаю, как жить по-другому.

— Я тоже не знала… А теперь… — Рада смущается и протягивает мне руку: — Угадай, что изменилось?

Рассматриваю её тонкие пальцы. На безымянном красуется простенькое колечко.

— Ты выходишь замуж?!

Она кивает:

— Свадьба через два месяца. Вот, платье себе шью.

Я только сейчас замечаю белый шёлк, над которым Рада так упорно трудилась в момент, когда я ввалился в ателье.

— Поздравляю. Рад за тебя.

— Спасибо, надеюсь, что скоро скажу тебе то же самое.

Из ателье я ухожу, когда появляется первая клиентка. Возвращаюсь в своё холостяцкое логово и замираю на пороге. Остатки алкогольных паров моментально выветриваются из меня. Нащупываю под курткой ствол и осторожно извлекаю. Прижимаюсь к стене, внимательно прислушиваясь: не раздаются ли из квартиры какие-либо звуки. А после осторожно толкаю висящую на одной петле дверь.

Квартира встречает меня сквозняком и хаосом. Холодный ветер врывается через разбитое окно, гуляет среди разбросанных вещей, шуршит обгоревшими листами, поднимая мусор и пыль. Замираю на пороге. Пальцы крепко сжимают рукоять глока. Тишина. Никого. Только стекло хрустит под ботинками, да где-то капает вода из сорванного крана.

Осматриваюсь и прохожу внутрь. Мебель перевёрнута и сломана, диван вспорот, книги сброшены с полок. Кто-то искал что-то конкретное, воспользовавшись моим длительным отсутствием. В центре комнаты высится эмалированный таз с пеплом. Подхожу ближе, ворошу носком ботинка чёрную массу. Фотографии, распечатки переписок, ксерокопии чеков, заметки — всё, что копил годами, теперь превратилось в золу. Фотоаппарат разбит, объектив торчит из обугленного корпуса. Рядом с ним груда оплавленного пластика, в котором я узнаю останки своего ноутбука.

Сгорело? Да и хрен с ним! Мне плевать на остатки этой бутафорской жизни. Всё, что меня интересует, это…

Одним прыжком оказываюсь у шкафа, срываю дверцы, сметаю одежду на пол. Ногти царапают фанеру, пока не нащупывают щель.

Щелчок.

Сейф. Металлический. Несгораемый. Тайный.

Руки вдруг становятся мокрыми. Сердце колотится так, будто я снова в том переулке, с дырой в лёгком.

Открываю.

Она тут.

Серая папка. Неприметная. Смертоносная.

Листаю дрожащими пальцами: досье на Мухина и его друзей, дело Свиридова — бывшего наркоторговца, схемы братьев Гладких — поставщиков живого товара зарубеж. И многое другое. Тщательно собираемое и хранимое с одержимостью маньяка. Всё на месте.

Выдыхаю. Только сейчас чувствую, как челюсть сводит от напряжения.

Быстро сую папку под куртку. Достаю дорожную сумку, кидаю кое-какие вещи, патроны, деньги, уцелевшие в сейфе документы, паспорта на разные фамилии.

На прощание оглядываю квартиру. Ну и погром! Своим расследованием я явно перешёл кому-то дорогу. Знать бы, каким именно. Возвращаю перевёрнутый журнальный столик в исходное положение, оставляю на нём для хозяев пачку купюр на ремонт. Они не виноваты, что в этих стенах велась война.

Больше нет смысла оставаться здесь. И я ухожу в поисках нового жилья. Улица встречает меня лучами осеннего солнца и блеском луж. Хорошая погода — слишком редкая гостья в наших краях. Город просыпается, полусонные прохожие кутаются в куртки, спеша по своим делам. Я иду против толпы, перекинув сумку через плечо.

Мне нужно новое убежище. Какое уже по счёту? Без разницы. Итак, какие у меня варианты?

Первая мысль: найти временное укрытие в «Лабиринте». У клуба есть подсобки, каморки для персонала, думаю, попроси я Дамира Асхадова, его владельца об услуге, и для меня, как для постоянного посетителя, нашёлся бы там угол. Но в клубе слишком много глаз.

Мотель для дальнобойщиков или хостел в промзоне где-нибудь на окраине? Там не требуют документов и не задают вопросов. Имеется нехилый шанс проснуться с перерезанным горлом, зато анонимно.

Можно занять какое-нибудь заброшенное здание в той же промзоне или любую пустующую развалюху в аварийном доме. Я даже знаю несколько таких. Приходилось там прятаться во время операций.

Или снять комнату у какого-нибудь деда. В трущобах много пожилых людей, которым не хватает денег, но это значит, ненароком подставить старика. Но, на мой взгляд, лучше воспользоваться старым проверенным способом. Достаю телефон и набираю знакомый номер одного подпольного арендодателя. Цена у него в три раза выше рынка, зато без документов и лишних вопросов.

— Мне нужна новая квартира, — говорю просто и без затей.

В ответ мне называют адрес и сообщают, где взять ключи. Что же, очень удобно. Устрою себе сегодня выходной в честь переезда. И отсыпной.

Алиса

Снова переворачиваю визитку в пальцах. «Лабиринт» — выцветшие буквы на потрёпанном картоне на лицевой стороне, а на обороте его неровные цифры, написанные наспех. Кладу карточку на тумбочку. Через минуту снова беру в руки. Проверяю, не стёрлись ли чернила.

«На всякий случай».

Он не договорил тогда. Эти три слова теперь крутятся в моей голове, как навязчивый ритм полузабытой песни.

Телефон лежит передо мной. Набираю номер. Стираю.

Зачем? Что я скажу ему?

«Вы выписались слишком рано. Нужно проверить ваши швы».

Нет. Это не причина звонить. Этот угрюмый мужчина лишь отмахнётся от моего искреннего желания помочь ему. Он сам сделает себе новую перевязку, предварительно залив заживающую рану алкоголем, и не поморщится.

Откладываю телефон. Проходит пять минут, и я снова беру в руки.

Нужен повод.

«Вы забыли лекарства» — смешно. Полбутылки виски на рану, полбутылки внутрь — вот и всё лечение.

«Максим Алексеевич спрашивал...» — враньё. Максим только вздохнул с облегчением, когда Олег ушёл.

Визитка мнётся в моих пальцах и отправляется в сумочку.

За окном темно, а на часах около полуночи.

— Слишком поздно для прогулок по улицам. — Правильная девочка внутри меня приводит достаточно веские аргументы в пользу того, чтобы остаться дома.

Её голос звучит убедительно. Я слушала её всю свою жизнь, но сегодня отмахиваюсь от её доводов. Смотрюсь в зеркало: джинсы, толстовка, неброский макияж. Неподходящий вид для постоянной посетительницы злачных мест. Извлекаю помаду и наношу её на губы густым красным слоем. Так-то лучше.

Бросаю в потайной карман к визитке перцовый баллончик и вызываю такси. Адрес клуба крепко засел в памяти. Впрочем, водителю достаточно одного названия, чтобы привезти меня на место.

Клуб встречает меня волной удушающего тепла, пропитанного запахом дешёвого парфюма, табака и чего-то кислого. Я замираю на пороге, ослеплённая мигающими неоновыми огнями.

Это не клуб. Это подвал ада.

На сцене полуголая девушка с выцветшими розовыми волосами медленно обвивается вокруг шеста. Внизу за столиками, мужчины в мятых рубашках что-то кричат, швыряют купюры. Одна банкнота прилипает к её потной коже, и она ловко снимает её зубами под одобрительный рёв толпы.

Я чувствую, как краснею.

Что я здесь делаю?

Но отступать поздно. Тряхнув волосами и гордо выпрямившись, иду к бару. Ругая саму себя за опрометчивость, сажусь на липкий стул, кладу сумку на колени и прижимаю крепче, чем нужно.

— Тебе чего? — бармен, здоровый детина с перебитым носом, вытирает стакан грязной тряпкой.

— Воды, пожалуйста.

— Огненной? — хмыкает он.

— Что? — не сразу понимаю, о чём идёт речь. — Нет, простой.

Бармен наливает и тут же теряет ко мне интерес, переключаясь на других посетителей. А я смотрю на стакан, мокрый, с разводами. Не уверена, что стоит из него пить.

На соседний стул с быстротой молнии, словно только и делал, что ждал моего появления, оседает незнакомый мужчина. Он одет в поношенный кожаный пиджак с вытертыми локтями, под которым проглядывает слишком тесная для его живота рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. На шее болтается золотая цепочка, чересчур толстая и блестящая, чтобы быть настоящей.

Лицо его обветренное, с нездоровым румянцем и сеткой лопнувших капилляров на щеках. Густые брови, сросшиеся над переносицей, придают взгляду угрюмую настырность. Когда он ухмыляется, видны жёлтые зубы с заметным отсутствием клыка слева. Руки у него крупные, с короткими пальцами, разукрашенными синеватыми татуировками, значение которых мне неизвестно.

Особенно неприятны его глаза: маленькие, близко посаженные, блестящие от выпитого алкоголя. Они бегают по моей фигуре с наглой оценкой, задерживаясь на груди и бёдрах. Взгляд липкий, как паутина.

Он наклоняется ближе. От него разит дешёвым одеколоном, перегаром и чем-то затхлым: будто непросушенные вещи раньше времени убрали в шкаф. Его дыхание горячее и тяжёлое, когда он начинает разговор:

— Водичку пьёшь? Давай я угощу тебя фирменным коктейлем? — Не дожидаясь ответа, мужчина делает жест бармену, и тот двигает в мою сторону бокал со странным содержимым, по краям которого стекают липкие красные полосы, а сверху красуется долька лимона. — Называется «Грех в стакане». Здесь водка, вишнёвый сироп и лёд. Ты же уже большая девочка, тебе можно, что покрепче?

Мне думается: этот коктейль — классический развод в подобных заведениях. За приторной сладостью не почувствуешь, что тебе что-то подмешали. Меня брезгливо передёргивает при взгляде на полный стакан, и я в очередной раз жалею, что пришла сюда.

— Нет, спасибо.

Когда я отказываюсь, лицо мужчины вдруг меняется: губы поджимаются, в глазах вспыхивает обидчивая злость. Он явно не привык, чтобы ему отказывали.

— Ну давай, не стесняйся! — он машет бармену, но тот лишь продолжает невозмутимо протирать стаканы.

— Я жду друга, — говорю я как можно чётче, хотя внутри всё переворачивается от страха, и я надеюсь, что мои слова хоть немного охладят настойчивого незнакомца.

— Какого друга? — он передвигается ближе и, судя по всему, отступать не намерен. — Вот я — твой новый друг.

Его рука ложится на моё колено. Я резко встаю, опрокидывая нетронутый бокал с водой.

— Я сказала — нет.

Вокруг всё затихает. Десятки пар любопытных глаз теперь смотрят на нас. Бармен перестаёт мыть стаканы.

— О, ну ты даёшь! — мой «новый друг» тоже поднимается. Лицо красное. — Припёрлась сюда, нос задрала... Ты знаешь, куда пришла?

Сердце в груди колотится так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь грохот музыки. Ладони влажные, пальцы судорожно сжимают ремешок сумочки. Этот тип в кожаном пиджаке уже наклоняется ко мне всё ближе и ближе. Смотрю по сторонам, взглядом умоляя о помощи, но никто не спешит ко мне. В голове единственная мысль: как быстро я смогу вытащить перцовый баллончик?

«Олег не придёт. Зря ты полезла в это болото», — кровь пульсирует в висках, заглушая все остальные звуки.

И вдруг его голос: грубый, хриплый, знакомый до мурашек:

— Она же сказала тебе, что ждёт друга.

Я оборачиваюсь. Он здесь.

Олег. Стоит за спиной, опираясь на стойку. Взгляд острый, как лезвие. Его лицо в лучах неонового света кажется ещё более измождённым, чем в больнице, падающие тени подчёркивают резкие скулы. Губы плотно сжаты. Но это он.

Кожаный пиджак вдруг съёживается, словно его ударили под дых.

— Ворон? Я ж не знал, что она с тобой.

«С тобой», — эхом отдаётся в голове.

— Со мной, — кивает Олег, чуть распахивая куртку и демонстрируя что-то, отчего незнакомец тут же отступает, будто получив пинка.

Я всё ещё не могу вымолвить ни слова. Олег садится рядом. Движения его медленные, чуть скованные. Видно, что рана ещё беспокоит, но он игнорирует боль. Глаза тёмные, почти чёрные из-за расширившихся зрачков. В них читается усталость, злость и что-то похожее на облегчение.

— Ну ты вообще, Ангел… — он качает головой. — Как тебя занесло в этот притон?

— Алиса, — поправляю его. — Меня зовут Алиса.

— Алиса, — соглашается он. — Так как ты, говоришь, тут оказалась?

— Просто… Шла мимо… — начинаю и осекаюсь.

Чувствую, как горят кончики ушей. Жар распространяется на лицо, заставляет сердце биться чаще. Я не приучена лгать, но и признаться в том, что искала его, не готова. Олег усмехается, словно читает мысли. Тут он видит забытый всеми стакан с подозрительным коктейлем и резким движением выплёскивает содержимое на пол, показывая бармену кулак. Тот пожимает плечами, но в глазах мелькает испуг.

— Не думаю, что это подходящее место для ангелов. — Олег помогает мне подняться и ведёт к выходу. — Был бы день, я бы пригласил тебя выпить кофе в кафе, но сейчас все приличные заведения закрыты. Будет лучше, если я провожу тебя до дома.