Город света

Только закрыв за собой дверь в прошлое,

можно открыть окно в будущее. 

Франсуаза Саган

 Мой старый «Плимут», дребезжа подвеской, боролся с неровностями проселочной дороги, пока я не выехал на ровный асфальт шоссе. Проехав в сторону Хаксвелла, я уже через двадцать минут оказался в одном из близлежащих небольших городков – Лэндсбурге. Заехав на холм, с которого открывался вид на город, я остановил автомобиль и, выйдя из него, сел на капот, поставив ноги на широкий бампер. Закурив и вынув из кармана плоскую флягу с виски, я решил предаться воспоминаниям.

 Большинство современных жителей Лэндсбурга понятия не имели в каком городе живут и откуда он взялся. А те старожилы, которые тут остались, вычеркнули это из своей памяти. Конечно, еще многие в Америке помнили эту историю, с которой были знакомы по теленовостям и газетам, но для них это изначально было скорее что-то эфемерное и далекое, нежели серьезное.

 Половина города теперь была пуста и многие дома и улицы заросли травой и бурьяном. А ведь это был город, основавшийся с самыми благими намерениями. Ни один город в мире, за все существование человечества, не появлялся по такой благородной причине. Основание этого города я отсчитываю, конечно, с момента нашего появления в нем – до того здесь были трущобы. Ни в одном городе мира никогда не жило столько светлых и безгрешных людей. Ни один город мира не создавали с надеждой сделать из него колыбель нового человечества. Человечества, которое должно было быть чистым в своих помыслах и бескорыстным в отношениях, терпимым к окружающим и мягкосердечно к инакомыслящим. Среди жителей этого города не было места алчным и жестоким, завистливым и праздным, похотливым и врунам. И одним из основателей этого великого, по своей миссии города, был я.  

 Мое участие было скорее случайным – я просто был другом, довольно близким другом, профессора физики Дэвида Куперштайма. Как его верный и надежный друг, я с ним и пережил всю эту историю до самого конца. Хотя, возможно, я мог бы сделать больше и теперь бы мы вдвоем сидели на этом капоте машины и предавались грустным воспоминаниям. Пусть у нас и не получилась наша мечта, но он, по крайне мере, был бы жив. Но случилось все так, как случилось и теперь не имело смысла кого-то винить.

 Надо заметить – у меня с самого начала было ощущение, что мы разинули рот на кусок, который был больше этого самого рта раз в сто. Но имея такое открытие профессора, грех было не попытаться изменить жизнь людей к лучшему.

 Вы уже достаточно заинтригованы и задаетесь вопросом – что же это было за изобретение, из-за которого два, пусть и не самых глупых дурака, решились бросить вызов устоявшемуся человеческому строю? Вы правы – сам бы на вашем месте уже доедал свою правую руку от нетерпения. Я и не против рассказать вам эту историю пятилетней давности. Расскажу, вот только сделаю глоток «Гленфиддика» и сразу начну…

 С Дэвидом мы познакомились еще в Массачусетском университете. Он преподавал физику, а я там работал лаборантом. Там мы и подружились. Позже ему выделили свою лабораторию в Серси и он пригласил меня к себе работать, на что я с радостью согласился. Дэвид умел поставить всех на уши и заставить сделать по-своему. В этой-то лаборатории все и началось. Нет, не в самом начале.

 Вначале мы полностью посвятили себя разработке и испытаниям тончайшей нанопленки для солнечных батарей. Солнечные батареи первоклассный источник электроэнергии, способный заменить атомные электростанции. Но они слишком дороги и ни у кого не было даже мысли попробовать запитать ими хотя бы небольшой город. Наша же пленка, основанная на нанотехнологиях, могла решить эту проблему, и мы грезили произвести настоящий переворот, освободив людей от такого опасного источника электроэнергии как многочисленные АЭС.  

 Конечно, мы делали это не ради славы или денег. Мы ученые и работали над этим ради самой цели.

 Дела шли очень неплохо и наш прототип пленки на первых испытаниях показал себя отлично. Я был поглощен этой работой и не подозревал, что Дэвида хватает еще на что-то другое.

 Однажды утром, придя в лабораторию, я увидел его в прекрасном настроении. Не просто в прекрасном, а в том невероятно сияющем настроении, в каком человек бывает, наверное, всего несколько раз в жизни.

- Что случилось, Дэвид? Ты не спал ночь и додумал нашу формулу? – спросил его я.

- Не угадаешь! Я закончил свои работы над моим детищем! – таинственно сказал он.

- Твоим детищем? Я не имею к нему никакого отношения? – Я понял, что речь идет не о нашей пленке.

- Извини, нет. Я не хотел до определенной поры тебя посвящать. Но сейчас все трудности позади, и теперь я могу тебе все рассказать, - заявил профессор.

- Ну, что же, я слушаю с нетерпением. Что это за очередное чудо техники? – с неподдельным интересом спросил я.

 Дэвид взял большую сумку и осторожно вынул из нее аппарат похожий на видеокамеру.

- Пока не придумал как его назвать, - сказал он. – Да это и не важно.

- И что это такое? – спросил я, внимательно разглядывая прибор.

- Этот визир или визор, не знаю пока, как его классифицировать, видит человеческое биополе.

- Ну, это не ново - давно изобретены ауро-камеры, - сказал я, пытаясь понять, в чем новизна.

- Ауро-камеры работают только в специальных условиях – надо усадить человека, положить его руки на контакты и все такое. Этот же прибор снимает биополе совершенно независимо от желания подопытного. И немного по-другому, в отличие от ауро-камер, - объяснял мне Дэвид.

 Он поднял к плечу прибор и подошел к открытому окну. Наведя прибор на проходящего мимо человека, он подозвал меня.

- Смотри на монитор. Человек сейчас серого цвета, - прокомментировал он.

- Гениально и что?

- Это цвет свечения его биополя. Цвет его совести. Баланс грехов и праведности, - высокопарно сказал Дэвид.

- Эна как! Как понять - баланс грехов и праведности? – не понял я.

- Ну как! Каждый человек в жизни совершает массу поступков хороших и плохих. Хорошие и плохие поступки влияют на состояние души человека. Хорошие поступки, забота о людях, отсутствие эгоизма, терпимость, короче жизнь без греха – это белый цвет. Чистый белый цвет у меня обозначается нулем. Таких чистых людей почти нет. Как правило, самые лучшие все равно, хотя бы, с легким оттенком серого. Ну, а ровная противоположность ему черный. Угольно-черный у меня под номером сто. Такие люди есть, хоть и не так много. Это первостатейные грешники, эгоисты без сердца и совести.

 Вот ты, - Дэвид посмотрел на меня сквозь свой прибор, отчего мне стало немного не по себе. – У тебя, например, светло-серый цвет. Цвет номер двадцать четыре. Ты хороший и не так часто шел на сделки с собственной совестью.

 Я с облегчением выдохнул. Этот прибор был, своего рода, глазом господа.

 Дэвид оказался еще светлее меня с цветом номер девятнадцать.

- Я назвал это свечением Куперштайма, если ты не против, - сказал он с деланно важным видом, и мы оба засмеялись.

- Ну, что я могу сказать… Изобретение безусловно интересное. Но как его можно использовать и для чего? – поинтересовался я.

- Брюс, тебе ли с твоими великолепными мозгами объяснять такие простые вещи?! Даже глупая блондинка с ходу поймет, где можно использовать подобную вещь! Кстати, здесь недалеко есть городская тюрьма! Это очень подходящее место для испытания моего прибора. Едем скорее! – предложил Дэвид.

 Мы подъехали на его «Бьюике» к тюремному двору, который был обнесен двойным забором из сетки с колючей проволокой. Во дворе прогуливались заключенные. Кто-то играл в футбол на небольшом поле, кто-то сидел на скамейке и курил, кто-то беседовал, обсуждая последние тюремные новости.

 Дэвид достал свою «кинокамеру» и мы оба вперились в монитор. Люди, на которые глядел этот чудоприбор, превратились в пятна с разной насыщенностью серого цвета. Основная масса заключенных была темно-серая, что говорило об их низменных интересах и перевесе плохих поступков над хорошими. Некоторые были совсем темно-серые – шкала на экране показывала величину оттенка от шестидесяти до семидесяти трех.  

- Обрати внимание, вон идут интересные персонажи – члены гаитянской банды, - сказал Дэвид, кивнув на вышедших только что из дверей тюремного корпуса нескольких темнокожих парней.

- Откуда ты так разбираешься? – с удивлением спросил я.

- Неважно, лучше глянь сюда, - он показал на монитор. Темнокожие парни были «темными» и внутри. Цвет свечения каждого из них был не меньше восьмидесяти, а первого, судя по всему, главаря, и вообще зашкаливал за девяносто.

- Серьезные ребята, - пошутил я.

- Согласен! Такие, как эти, приняв благословение от ведьм Вуду, которых они держат в бандах как талисманы, устраивают перестрелки в трущобах Майами, поливая всех из автомата. - Дэвид поводил своим аппаратом по тюремному двору и, улыбнувшись, сказал: - Теперь смотри кульминацию испытания моего детища! Вот сидит один интересный заключенный.

 В углу двора, в стороне от других, сидел человек с книгой. Посмотрев на монитор аппарата, я удивился – его цвет был едва серым и значился под номером четырнадцать! Он был существенно безгрешнее меня!

- Как это понять?! – воскликнул я от удивления.

- Это понять следует так – система американского правосудия несовершенна. Перед нами невиновный! И теперь подумай, насколько бы мог облегчить и сделать более объективным судопроизводство мой прибор, –  безапелляционно заявил коллега.

 Я замолчал и когда мы уже сели в машину, вдруг стал понемногу понимать всю серьезность открытия друга. Я вдруг осознал, какие возможности и в каких областях открываются у людей, у которых на службе будет такой прибор.

 С того дня мы тестировали прибор и постоянно думали над возможностями его применения в жизни. Это отвлекало нас от мыслей о нанопленке, но оно того стоило.

 Дэвид запатентовал свой чудо-аппарат, и мы составили приблизительный список областей, в которых применение прибора существенно облегчило бы жизнь людям. Дэвид предложил продемонстрировать прибор компетентным людям в этих областях и, если повезет, получить заказ. Это было бы здорово, но кто эти компетентные люди мы пока слабо представляли.

 Дэвид посетил одну местную фабрику. Он думал начать там производство приборов, в случае если ими заинтересуются. К счастью, особого оборудования не требовалось – производство прибора было на удивление простое, кроме пары деталей – матрицы и преобразователя.

 Как я уже упоминал, Дэвид был очень пробивной и мог заставить любого танцевать под свою дудку. Я жалел, что он не родился политиком – место губернатора было бы ему обеспечено. Но, тем не менее, и на месте физика он добился удивительных результатов.

 Мы подготовили подробный доклад о нашем приборе с видеоматериалами и презентацией, но основное впечатление Дэвид решил произвести демонстрацией на месте, с участием любого желающего. 

 Взяв отпуск, он решил не размениваться по мелочам и не обивать пороги судов штатов. Дэвид сразу поехал в управление федеральной системы судов США.

 Несколько дней отсутствия его в лаборатории прошли не зря – он очаровал их своим прибором, и они обещали заказать небольшую пробную партию. После этого, не теряя навыка коммерсанта, он отправился уже в Вашингтон, в Верховный суд США. Он сумел добиться одновременной аудиенции у троих из девяти верховных судей. Мне это казалось невероятным – я не мог представить, с помощью каких магических увещеваний это было возможно. Как он их убеждал, представить, в общем-то, не трудно – язык Дэвида был подвешен не как у физика, а как у еврея, впрочем, кем он и был.

 Вернувшись домой и попотчевав на лаврах один день, он опять сорвался и теперь уже в союзы работодателей. В этой области было много тонких моментов в общении между людьми, взять хотя бы те же собеседования при приеме на работу. А ныне модные в этом деле детекторы лжи, существенно проигрывали в эффективности и объективности изобретению Дэвида.

 Правда людей в этой области, тем не менее, удалось убедить с большим трудом, чем чиновников в сфере юриспруденции, но в результате и от них он добился заинтересованности в своем приборе.

 Вернувшись неделю спустя он был вымотан, но счастлив. Выспавшись и отдохнув, он занялся заботами производства. Я ему помогал насколько мог. Мы арендовали небольшой цех, заняли денег и оборудовали его. Точнее оборудовал я, Дэвид же в это время оформлял юридические документы. Потом мы нашли нескольких работящих и надежных парней, которые за относительно небольшую зарплату готовы были на нас поработать. Оформлено и сделано все было наспех, но сейчас надо было торопиться, а довести до ума можно было уже в процессе.

 Имея на руках документы на фирму, необходимые лицензии и патент, Дэвид снова уехал к своим судьям и работодателям, но теперь уже заключать контракты на поставку.

 Перечислять далее все технические и юридические мелочи, я думаю, смысла нет. Тем более что непосредственно к истории это отношения не имеет. Ведь все началось позже, когда голову Дэвида Куперштайма посетила новая, еще более сумасшедшая мысль.

 Это было почти полгода спустя с начала нашего производства измерителей свечения Куперштайма. Дэвид стал весьма богатым – спрос на его приборы превзошел наши ожидания. Я, как соучредитель и второй основатель фирмы, тоже существенно поправил свое финансовое положение. К этому времени мы уже арендовали всю фабрику целиком и еще несколько складов. Производство было налажено, а со сбытом не было никаких проблем – помимо судопроизводства и рынка труда появилось еще несколько областей применения нашего измерителя.

 Что касается работы над нанопленкой – нам пришлось оставить эту работу. Нас просто не хватало на все, хотя лично я жалел – мне была интересна эта тема.

 И вот в один прекрасный день Дэвид мне заявил о том, что у него созрела идея, равной которой у него в голове еще ничего и никогда не созревало. Я немного испугался - если изобретение сногсшибательного прибора и польза, которую он привнес в общество, по его словам, не могло сравниться с новой идеей, то можно было себе представить масштабы этой новой идеи.

- И что же это такое, коллега? – с опаской спросил я.

- Ты знаешь Брюс, я много думал о том, что мы делаем. Да, безусловно, мы молодцы, мы делаем нужное и доброе дело. Благодаря приборам, которые мы выпускаем, спасена не одна жизнь. Многим невинным не грозит теперь несправедливое наказание. Негодяям дают от ворот поворот частные и муниципальные работодатели. Полтора десятков террористов были без труда обнаружены и задержаны. И все это только за последние полгода! Но все чаще меня посещают мысли, которые заставляют двигаться дальше, - задумчиво говорил он.

- Ты нашел какие-то совершенно новые области применения измерителя? – попытался догадаться я.

 Он пожал плечами.

- И да, и нет. Нет, к этой теме это не имеет отношения. Это совсем другое. Ты даже не догадываешься, о чем я говорю, - окончательно заинтриговал меня Дэвид.

- Ну, уже выкладывай! Хватит туман нагонять, - не выдержал я.

- В общем… с чего бы начать… Я представляю нашу миссию несколько большей, нежели тупое производство и продажа приборов. Мы, в конце концов, не электрочайники выпускаем. У нас с тобой есть возможность отличать плохих людей от хороших. Тебе не приходит в голову, что это можно применять с гораздо большей пользой, чем мы сейчас это делаем?

- Куда с еще большей? Благодаря нашему прибору и так уже много людей спасли. Ты же сам только что сказал, – искренне не понял я.

- Верно, но мы можем сделать нечто большее. Нечто гораздо большее! Мы можем вообще убрать необходимость спасать.

- Так, я за виски, а ты, пожалуйста, перестань ходить вокруг да около и прямо объясни свой план, - сказал я и, предчувствуя серьезный разговор, пошел на кухню за бутылкой моего любимого «Гленфиддика».

 Когда я вернулся, мой гениальный друг продолжил:

- Понимаешь Брюс, если уж у нас есть возможность определять людскую греховность, то почему бы нам не попытаться создать что-то типа колонии новых и чистых людей? Людей, не совершающих грехов и чистых душой. Им легче будет жить вместе и это убережет их от соблазнов. Я пока не знаю, в каких масштабах – район или город, но это уже детали. А потом нас будет все больше и больше, и, может быть, когда-нибудь мы охватим весь мир! – с горящими глазами говорил профессор.

 Идея, конечно, мне сразу показалась из разряда воздушных замков, родственной имевшим самые благородные начинания, но потом превратившиеся в абсурд, как, например, коммунизм. Но ее отличало то, что она задумывалась не ради построения новой политической или экономической модели, а ради самого по себе добра, как такового и именно того правильного будущего, о котором мечтает каждый человек. Мечтает, но не может заставить себя жить в современном обществе по этим законам в силу внешних обстоятельств. Именно по этой причине она мне понравилась, и я ее поддержал.

- Идея имеет право на существование, но как ты себе представляешь ее осуществление? – спросил я.

- Думаю, надо подготовить поселение – построить дома и инфраструктуру и потом заселять ее желающими, которые будут отвечать нашим требованиям. В плане экономики ничего нового – люди также будут работать, получать зарплату, будут такие же магазины. Не надо изобретать велосипед, стандартная экономическая система вполне подходит.

 Конечно, готовые фирмы с людьми перевезти не получится – в них нужных нам людей, в лучшем случае, будет меньшинство. Поэтому бизнес придется растить с нуля. Но это все дело техники. Единственное, что будет отличать это поселение – въезд в него. Выезжать можно кому угодно, а вот въезд только людям с номером свечения не больше, скажем пятидесяти. Ну и… законодательство. Помимо законодательства штата, на наше поселение будет распространяться еще и наш небольшой свод законов.

- И ты будешь следить за тем, чтобы в этом поселении люди не грешили и соответственно цвет их свечения не темнел?

- Да, надо будет делать что-то подобное, - секунду подумав, ответил Дэвид.

 Мы сели всерьез прорабатывать нашу идею. Нам много пришлось обдумать. Эта идея была глобальнее, чем предыдущая, с производством наших приборов. За несколько дней мы составили довольно подробный план, и он занял приличное количество листов.

 И вот наступил день, когда Дэвиду пришла пора ехать к губернатору нашего штата и изложить ему наш проект. Нам надо было получить место и разрешение на его застройку. Надо было обсудить юридические моменты и оформить наш воздушный замок на бумаге как надо. Нам много чего было надо от губернатора. Мы рассчитывали на то, что хорошие отзывы о применении нашего прибора дошли до его слуха. Мы оба очень переживали и на случай отказа решили, что поедем к губернатору другого штата и так до тех пор, пока не разрешат.

 Отрепетировав свою речь и собрав некоторые вещи, Дэвид уехал. Мы постоянно были на связи, но новости пока были неутешительными. Наши надежды таяли с каждым днем, как вдруг связь с Дэвидом прервалась – его мобильный не отвечал.

 Я не находил себе места. Во-первых, я, конечно, переживал за него - что могло с ним случиться и почему его телефон недоступен? Во-вторых, переживал за нашу идею. В-третьих, на мне одном сейчас висел весь контроль производства и сбыта. И когда я очередной раз метался из угла в угол, улаживая по телефону и электронной почте дела, в дверь вошел мой друг профессор и, подойдя ко мне, обнял.

- Получилось! У нас все получилось, - сказал он.

 Уже при одном его виде мне полегчало, а после его слов настроение вообще резко сменилось в лучшую сторону.

- Почему твой телефон был недоступен? – насколько мог строго спросил я.

- Не поверишь – я его потерял и нашел в своей же машине, когда ехал обратно. Извини. Ну, это мелочи. Главное нам выделяют место и дают всевозможную поддержку. Даже выделяют некоторую сумму денег на первоначальные расходы из бюджета штата. Их на все, конечно, не хватит, поэтому я позже займусь поиском инвесторов… или в нашем случае, скорее, меценатов.

- И какое же место нам выделили? – нетерпеливо спросил я.

 Дэвид подошел к карте, висящей на стене, и ткнул пальцем рядом с Хаксвеллом.

- Пригород Хаксвелла. Тут есть крохотный городок Лэндсбург – пара сотен домов и брошенные склады. Это самое большое, на что я мог рассчитывать.

- А как же жители Лэндсбурга, которые сейчас в нем живут? Большинство же из них не будут отвечать нашим требованиям и куда их девать? Может нам построить город с нуля? – спросил я.

- Мы не потянем город с нуля. Там уже есть какая-никакая инфраструктура. А с жителями… Напрягу все свои еврейские способности и попробую договориться. Все равно лучшего места нам не найти, - он помолчал и предложил: - Давай посмотрим на себя еще раз через прибор. Последний раз мы делали это полгода назад.

 Я согласился и мы, достав прибор, посмотрели друг на друга. Номера наших свечений почти не изменились – слава и деньги нас не испортили. По-видимому, мы были одержимы самой идеей нового мира, а доходы и тщеславие нас не волновали, и я этому был рад.

 Этим вечером мы праздновали – накупив спиртного и закуски мы, по-мужски, отметили нашу очередную, и, пожалуй, самую крупную победу. Мы устали и нам надо было отдохнуть, поэтому решили весь следующий день посвятить отдыху и ничегонеделанию. А потом надо было снова впрягаться и тянуть тяжелую, а на мой взгляд, неподъемную телегу – ведь ни много ни мало нам разрешили стать теми, кто положит начало новому человечеству.

 Как Дэвид убедил состоятельных людей вложить деньги в наш город и что он им обещал, учитывая, что проект не был коммерческим, для меня, по большей части, оставалось загадкой. Но в ближайшие месяцы в Лэндсбурге развернулась впечатляющая стройка.

 Дэвид не вылезал с местного телевидения, рассказывая о нашем проекте и приглашая всех желающих пройти собеседование и проверку на «свечение», а также пытаясь вдохновить всевозможных меценатов идеей нового безгрешного мира. Все-таки лишний раз отмечу его невероятную способность убеждать людей. Будь я на его месте, наш проект закончился бы еще в… Массачусетском университете, не дойдя даже до дальних предков тех идей, которые мы сейчас воплощали.

 В свободное от дел время, мы, вдвоем с профессором, ездили по Лэндсбургу и заходили в дома и квартиры, рассказывая каждому жителю и каждой семье о том, что их ждет в самом ближайшем будущем.

 Мы вежливо, но настойчиво предлагали людям измерить свое свечение. Большинство из них, забавы ради, охотно соглашались. Мы же заносили их в свою базу данных. Результаты не удивляли – разумеется, у большинства жителей Лэндсбурга свечение было больше пятидесяти. Да и откуда было взяться здесь светлым людям, если это был бывший бедный негритянский квартал, в котором еще совсем недавно самым престижным считалось иметь свою пушку и быть членом банды.

 Куда девать этих людей я понятия не имел и, если честно, надеялся, что у Дэвида есть идея на этот счет. На самом деле это было большой проблемой. Оставшись, они бы сильно мешали нашему эксперименту. Конечно, можно было бы попробовать их перевоспитать, но как показывал опыт, это практически никогда не приносило результатов.

 Попытка же их выселить была чревата исками в суд – законы штата в нашем городе работали не хуже, чем в других городах. А начинать строить безгрешный мир, не вылезая из судов и отбиваясь от обвинений в принижении свободы, было делом, согласитесь, нелепым.

 Но профессор придумал выход из этой ситуации. Конечно, всех старожил Лэндсбурга таким методом выселить было нельзя, но большая часть согласилась. Дэвид купил на свои деньги, а они у него за полгода скопились немаленькие, почти целую улицу недорогих одноэтажных домов в соседнем городке Найтквилле. Я тоже помог деньгами в этом нелегком деле, пытаясь не оставаться в стороне.

 В результате нам удалось переселить почти триста человек! Это было очень неплохо. А что касается больших затрат, то мы даже испытывали некое чувство удовлетворения – наши деньги пошли не на развлечения и материальное ожирение, а помогли нам ближе подойти к нашей светлой цели.

 Но в городе еще оставались около двух сотен упертых горожан, не отвечающих нашим критериям, которые ни за что не хотели менять свое место жительство. И как поступать с ними, я уже точно понятия не имел.

 Наконец к нам стали приходить желающие заселиться в наш город. Мы проводили подробное собеседование, четко пытаясь понять, что за человек перед нами. Просили заполнить кое-какие бумаги и подписать наш свод правил, распространяющийся на новых горожан. И, конечно, же «просвечивали» его прибором Дэвида. Эти люди, как правило, бросали свой дом. Они хотели начать свою жизнь с нуля, с чистого листа и мы в этом им помогали.

 Мы создали специальный орган, занимающийся всеми проблемами новых жителей. Финансирование налаживалось – оказалось не так мало состоятельных людей, желающих безвозмездно перевести деньги на наши счета ради самой идеи.

 Что касается оставшихся «темных» коренных жителей, то они здорово портили картину. Мы внимательно наблюдали за ними и видели, что при контакте с новыми жителями они совращали их, пытаясь принять в свою уличную банду или продать траву.

 Однажды Дэвид пришел мрачнее тучи и молча сел за стол.

- Что случилось? – спросил я, чуя неладное.

 - Не мог подобру выселить группу местных жителей. Сейчас я, со своим спецподразделением, вывез двадцать человек вместе с вещами в Найтквилл, пригрозив расправой в случае обращения в суд, - пояснил он.

 Я обомлел от удивления.

- Как вывез? Какое спецподразделение? Откуда оно взялось?

- А оттуда! – Он вскочил и стал нервно расхаживать по комнате. – Они же не понимают, бараны, эти жители трущоб, эти подростки, дворовые банды, мать их, что мы тут делаем! Они общаются, несмотря на наши просьбы, с поселенцами и влияют на них! Влияют плохо! Как мне с ними поступать?! Деньги и новый дом они не хотят, видите ли, они родились здесь! Что мне делать?! Мне пришлось создать отряд для подобной грязной работы! В противном случае весь наш проект будет под угрозой срыва!

- Дэвид, но такими методами ты сам загубишь свой проект! Ты сам убиваешь свою идею, - возразил я.

- Нет! Я это делаю аккуратно! Никто ничего не видел. У меня не было выбора, и я это сделал! Но сделал, повторяю, аккуратно. Отряд, который работает на меня, разумеется, не из светлых людей, но им в виде исключения разрешено находиться в нашем городе.

- Но если их увидит кто-нибудь из жителей? Сейчас у многих на руках наши приборы, - спросил я.

- Не увидят. Чистильщики не появляются на улицах днем. Когда зачистки… переселение местных жителей закончится, они уедут, - уже спокойно пояснил профессор.

- Дэвид, имей в виду – я это никогда не одобрю! Я понимаю, что проблема щекотливая, но такие решения всегда должны оставаться за рамками допустимого, - строго сказал я.

 Я не знал чего делать. Дэвид не откажется от своего способа, и если я буду жестко стоять на своей позиции, то мне останется только уйти. Уйти не сложно, но это значит бросить его наедине с огромными проблемами, которые еще будут впереди. Нет! Так я поступить не мог. Я должен был остаться с ним.

 Заселение города «светлыми» людьми продолжалось. Многие приезжали целыми семьями. Это было не удивительно - как правило, будущие муж с женой сходились на одинаковых взглядах на мир и своего ребенка воспитывали, руководствуясь этими же принципами.

 Мы контролировали расселение, устройство на работу, способствовали с бизнесом, налаживали экономические связи с другими городами и штатами, в общем, пытались сделать все, как у обычных людей. Мы старались сделать наш город красивым и уютным, озеленить его. Уделяли внимание архитектуре новых зданий. Ветхие складские постройки, которых здесь осталось много, сносили, освобождая место. Также мы перенесли в этот город свою фабрику по изготовлению наших приборов. Здесь нам было гораздо удобнее контролировать производство.

 Каких-то специальных собраний, проповедей или чего-то подобного для жителей нашего города мы делать не собирались – они в этом не нуждались. Чистые и добрые люди на то и были светлыми, чтобы внутри себя беречь стержень тех принципов, благодаря которым сюда попали. Но, конечно, у нас в городе появились церковь, костел, синагога и все кто хотел, могли сами туда ходить в любое время.

 Что же касается контроля над «чистотой» горожан, то Дэвид придумал патрули, которые ездили на автомобилях, аналогично полицейским. Только вместо радаров для измерения скорости у них стояли приборы Куперштайма.

 Несмотря на контрольно-пропускной пункт, стоящий на дороге в город, чужие, как правило, грешные люди, все-таки попадали сюда. Забором город обнести не представлялось возможным, во всяком случае, пока. К тому же периодически «темнели» и некоторые жители из тех, которых заселили мы. Поэтому патрули не зря ели свой хлеб. Патруль брался за них сам, а если ситуация была серьезная, вызывал отряд ночной зачистки Дэвида. А ночной отряд хорошо знал свое дело, и указанные люди исчезали из города в ближайшую же ночь - их просто отвозили в тот же Найтквилл, заселяли, и брали подписку о невозвращении. Это не держалось в секрете – наши жители подписывали документ, в котором говорилось о принимаемых мерах к тем, кто не захочет жить согласно правилам высокой морали. Разумеется, любой житель мог покинуть город в любое время, если ему здесь не нравилось.

 Что же касается коренных жителей города, то их численность неумолимо сокращалась. За несколько недель она уменьшилась с двух сотен до нескольких десятков. Понятно, что по ночам их отлавливали или забирали прямо из квартир и вывозили из города те же ночные диверсанты. 

 Все это мне не нравилось. Я боялся, что все это уведет нас совсем в другую сторону. Но ничего другого я предложить не мог.

 Жизнь в городе налаживалась сама собой. Мы ничего не навязывали – поселенцы были взрослыми людьми со своими мозгами и понимали, что все бросили в другом месте не для того, чтобы здесь все загубить. Поэтому строили жизнь на совесть, руководствуясь самыми хорошими помыслами. Мы лишь контролировали их, оберегая от греха, хотя сами ради этого прилично запачкались. Но мы с профессором надеялись, что все не зря и все утрясется.

 В один из дней произошел митинг недовольства. Слухи о зачистках расползались через сарафанное радио, и с этим ничего нельзя было сделать. Людям не нравилось быть под плотным колпаком, и они боялись совершить незначительный проступок, за который попадут в лапы ночного отряда зачистки. Для меня не было в этом митинге ничего удивительного. Я такой реакции ожидал.

 Дэвид, как мэр города, которым его недавно назначили, и идейный вдохновитель, выступил с успокаивающей речью с балкона здания на центральной площади. Народ это выступление не особо успокоило, хотя, начиная со следующего дня, о подобных недовольствах я больше не слышал.

 Приближалась первая годовщина нашего города. В заботах шли дни. Мы вдвоем решали массу вопросов, наживая себе седину. Радость, которая охватывала нас поначалу, год спустя как-то поубавилась. Все вроде получалось и все шло нормально, но Дэвид стал нервным и замкнутым, да и я помрачнел.

 Однажды, сидя вечером за стаканчиком виски, мы подводили итоги проходящего года и решили очередной раз посмотреть друг на друга через неподкупное око нашего прибора. Последний раз, год назад, мы имели весьма светлые свечения.

 Поставив стаканчик «Гленфиддика» на стол, я отдал прибор профессору. Долго и внимательно рассматривая меня он расстроено причмокнул губами и сказал:

- Ты потемнел, Брюс. Значительно потемнел.

 Я предполагал такое. У меня не была чиста совесть после того, как я не смог убедить Дэвида прекратить насилие и закрыл на это глаза. Но все равно мне было чертовски неприятно, и я почувствовал, как от волнения на лбу выступила испарина.

- И какой у меня теперь номер? – настороженно спросил я.

- Полтора года назад, когда мы с тобой мерили первый раз, у тебя было двадцать четыре.

- Да, я помню. А сейчас?

- Сейчас сорок один, - сказал профессор.

 Это было настолько обидно, что меня сразу посетило желание очиститься и отработать свои грехи.

- Теперь ты посмотри на меня, - предложил Дэвид.

 Я взял похожий на видеокамеру прибор и, направив на коллегу, посмотрел на экран. Сначала мне показалось, что прибор расстроен, но когда я понял, то на минуту потерял дар речи – на экране сидел человек темно-серого цвета. От былого, почти белого, не осталось и следа.

- Ну, что там? – нетерпеливо спросил профессор.

- Семьдесят три, - сказал медленно я.

 Он вскочил и, обойдя вокруг кресла, снова сел.

- Дэвид, одними переселениями коренных жителей такой цвет заработать невозможно. Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросил я, глядя на неподвижно сидящего в кресле темно-серого человека.

- А что ты хочешь услышать? – угрюмо спросил Дэвид.

- Ну, для начала, куда девались несогласные коренные жители? Ты правда отвозил их в Найтквилл и поселял там или нет?

- Только самых первых. Но они все подали на меня в суд штата сразу по нескольким статьям. Голодные адвокаты и журналисты, ищущие бреши в нашем проекте, сразу накинулись на меня. С трудом, но мне удалось все уладить, выплатив огромные компенсации из своих денег и частично из фонда города, - сказал он.

- Почему я об этом ничего не знаю? – удивился я.

- Я не стал тебя втягивать еще и в это. На тебе и без того висело много проблем.

- Ну, а потом?

- Потом я, естественно, уже не мог позволить такую роскошь, как переселение несогласных в Найтквилл и суды с ними. Они сами не оставили мне выбора. Поэтому следующую партию коренных жителей я… приказал расстрелять, - запнувшись, произнес он.

 Я вскочил с кресла. Это слишком поразило меня! Меня будто ошпарили его слова! От Дэвида я мог ожидать всего что угодно, но только не такого!

- Не выражай так явно свою неприязнь ко мне. Я делал это ради будущего. Пусть лучше я запачкаюсь, но разгребу дорогу, чем все надежды на новое человечество погибнут.

 Я стоял, тяжело дыша, пытаясь свыкнуться с этой информацией. Человек, которого я считал своим другом, оказался обычным палачом! 

- Это еще не все? – спросил я.

- Нет. Я стал систематически уничтожать коренных жителей, пока не уничтожил оставшиеся почти две сотни человек. Об этом, конечно, знал только я и мои люди из ночного отряда. Даже патрули, разумеется, об этом ничего не знали. Они думали, что мы отвозим их в соседний город.

 Я сел и налив себе целый стакан виски, залпом выпил.

- Я также поступал и с некоторыми новыми жителями, которых заселили уже мы. Тех из них, кто по тем или иным причинам «темнел», но не хотел ни исправляться, ни покидать город, мои люди вывозили в поля и расстреливали.

- Дэвид, ты совсем одурел? Ты себя богом возомнил? Тебе выпал шанс создать новое человечество, но не решать, кому жить! Ты саму идею опахабил! Я теперь не смогу относиться к этому делу как к нашей миссии, как к чему-то высокому! Ты же ее в крови утопил! - не выдержал я.

- Поэтому я и не посвящал тебя в эти дела. Я решил на себя взять весь грех. На себя одного. Кто-то должен на себя взять всю неизбежную черную работу. Пусть это буду я. Если что, ты продолжишь уже, когда ничего мешать не будет, и ни с кем не надо будет бороться, - пытался оправдаться профессор.

- Бороться всегда с кем-то надо будет! – возразил я, подойдя к окну.

- Я знаю, ты разочарован мной. Пусть будет так.

- А как ты объяснишь, что после того недавнего митинга недовольных, вдруг внезапно все утихло? Ты к этому тоже имеешь отношение? – спросил я, снова повернувшись к нему.

- Имею. Я же при тебе выступал с балкона, - пожал плечами Дэвид.

- Я не об этом. Твое выступление почти не произвело на них впечатления. Однако со следующего дня я уже не слышал о подобных недовольствах. Так имеешь или нет?

- Ну, имею. Той же ночью мы, вычислив зачинщиков митинга, вывезли их втихаря из города и… – профессор махнул рукой. – Можешь сдать меня властям штата, как преступника – это тебе решать.

 Я смотрел на него изумленно и задавался вопросом – неужели с этим человеком я дружил столько лет и прошел через огонь и воду? Он был мне самым близким другом, ради которого я готов был на многое. Но что с ним произошло? Он ли это?

 Я долго переваривал этот наш разговор. Мне понадобился не один день, чтобы разложить в своей голове все по полочкам. Не один день, чтобы привыкнуть к новому Дэвиду и к моему новому отношению к нему и к нашей, теперь уже запачканной кровью, мечте.

 Именно сейчас я четко понял – строя совершенно новый мир, нельзя использовать старые и такие чудовищные средства управления. Новый человеческий строй требовал и нового отношения к нему, а Дэвид этого не учел.

 Единственное, что меня удержало, это верность другу. Конечно, его поступкам не было оправдания. Но я решил не оставаться в этой ситуации чистюлей и продолжить дело, в надежде, что оно и правда того стоит. Сила мужской дружбы потихоньку взяла верх, и я не смог возненавидеть его. Я принял его, таким как есть. В конце концов, он сам решил взять на себя такой грех и понимал, какая ответственность на него ляжет. Он не боялся ответить за это. Я видел, что совесть его мучает, хоть он и не подавал виду. К тому же он поклялся больше никогда не поступать подобным образом и ничего от меня не скрывать, какая бы ситуация ни была.

 Показываться на улицах города Дэвиду стало опасно – у многих жителей были свои приборы, и они могли просто посмотреть на него. Также профессора мог заметить и патруль. Если брать во внимание, что Дэвид был мэром и главное идейным лидером, не трудно было представить, чем могло кончиться такое разоблачение.

 Мы, как два не самых глупых физика, принялись решать, как можно выйти из этой ситуации. Совсем не появляться на людях было невозможно - это был не вариант. Нам ничего не приходило в голову до тех пор, пока вдруг Дэвид, самым случайным образом, не сделал одного незначительного открытия. Однажды он обнаружил, что нейлон не пропускает излучение, улавливаемое нашим прибором. Если одеться полностью в костюм из нейлона, то на мониторе прибора Куперштайма не было видно никакого свечения исходящего от человека. Мы не могли пока объяснить этот эффект, но это сейчас было не важно.

 Мы заказали пару костюмов из нейлона. Они были похожи на спортивные костюмы. Ему придется ходить в этом всегда, когда он соберется появиться на людях. Но это было гораздо меньшее зло, чем быть обнаруженным. Также мы заказали специальные перчатки и маски, натягивающиеся на голову. Оставались неприкрытыми только глаза, но это легко решалось с помощью солнечных очков. Объяснить новый вид мэра можно было, разве что болезнью или наоборот, паническим страхом чем-нибудь заразиться. Во всей этой экипировке он был похож на человека-невидимку из романа Уэллса. 

 Шли дни и наконец, настало время праздника – нашему городу исполнялся год со дня основания. Были подготовлены развлекательные мероприятия, на центральной площади устроили ярмарку и подготовили целую концертную программу.

 Дэвид написал поздравительную речь – он должен был открывать праздник. И вот наступил тот день, когда мы все могли сказать друг другу о том, что хорошо потрудились. Что мы все молодцы и, несмотря на трудности и препятствия, у нас все-таки получилось. Что сегодня мы можем веселиться и отдыхать – мы это заслужили.

 Под радостный шум толпы Дэвид, я, и несколько лиц из администрации города, зашли на специально построенную трибуну. Увидев своего любимого мэра люди стали приветствовать его. Он пользовался у них большим уважением. Вдохновленный этим, он начал свою речь:

- Мы с вами прошли большой путь за этот год! Мы с вами тут не просто живем, а выполняем очень важную миссию. Вы люди новой цивилизации, которая со временем заселит весь мир. Возможно, до этого мы с вами и не доживем, но это не меняет дела. Вы первые и за это вам спасибо. Спасибо за то, что согласились отказаться от всего в своей жизни и присоединиться к нашему эксперименту.

 Пока Дэвид говорил, я, стоя в стороне, рассматривал толпу через прибор. Это было поистине красиво – вся площадь была в светло-серых и почти совсем белых человеческих силуэтах. Это было похоже на огромный луг белых тюльпанов, который однажды мне довелось увидеть в горах Небраски. Попадались, конечно, и чуть более темные оттенки, который был теперь и у меня, но они не портили общей картины.

- Экономика нашего города за последний год набирала обороты. Товарооборот с соседними городами и штатами только за последний месяц увеличился на двадцать процентов, - продолжал Дэвид.

 Я хотел было выключить прибор, как вдруг из толпы раздался крик:

- Он темный! Наш мэр темный!

 Дэвид прервал речь, и над площадью наступила тишина. Те, у кого были с собой приборы, подняли их и направили на нас. Я не сразу понял как человек из толпы заметил темно-серый цвет профессора – он был полностью одет в свою новую экипировку, а на лице были солнечные очки. Но тут мой взгляд опустился на его руки – Дэвид, в порыве пламенной речи, машинально снял перчатки! Я направил на него прибор и увидел спереди его нейлоновых рукавов темные пятна!

 Толпа безмолвно стояла. В этот момент я понял, что недооценивал роль Дэвида как идейного лидера этих людей. К нему не просто прислушивались, а на него равнялись как на пример. Как будто все они шли в темноте, а Дэвид был маяком, который был всегда виден… и вдруг погас. Это было видно по заторможенной реакции толпы, которая не бросилась в разные стороны все громить, а стояла в растерянности.

 Тут сам Дэвид, вдобавок, выдал себя тем, что стал стыдливо натягивать перчатки обратно. Это вывело застывшую толпу из оцепенения. Люди загудели, раздались возмущенные крики. Кто-то кричал про обман, кто-то кричал про неудавшийся эксперимент федералов и прочую чушь. Чувствовалось, что люди не могли прийти в себя после такого разоблачения. Они не ожидали, что любимый мэр, ведущий их в светлое будущее, окажется обычным обманщиком и манипулятором. Каждый на площади сейчас задавался вопросом – «зачем мы все здесь?»

 Вскоре, подогреваемая выкриками толпа, двинулась на нас. Я успел удивиться тому, откуда у наших горожан была агрессия. И теперь сила этой агрессии, вызванной разочарованием в лидере, а значит и во всем проекте, ради которого многие бросили свою предыдущую жизнь, была настолько же сильна, как и сила недавней любви.

 Меня спасло то, что я стоял напротив открытого окна. Мне удалось неожиданно ловко запрыгнуть на подоконник, и оттуда я крикнул профессору, чтобы он немедленно следовал за мной. Но расстояние между нами было большое и люди быстро преградили ему путь. Один человек из толпы набросился на меня, но я его ударил в лицо. Дэвида уже окружили со всех сторон, и я даже при желании не смог бы ему помочь. Мне оставалось только исчезнуть внутри здания. Профессору же и остальным людям из администрации толпа перегородила отход с трибуны и набросилась на них.

 Выйдя с другой стороны дома на пустую улицу, я слышал крики и стоны. Я бы очень хотел вернуться на десять минут назад и спасти своего друга, но ничего изменить уже было нельзя. Как я потом узнал – Дэвида забили насмерть прямо на трибуне.

 Несколько дней спустя, когда волнения улеглись, начался развал нашего детища. Разочарование в своем лидере воспринялось жителями города гораздо тяжелее, чем я думал. Я даже не предполагал, что вся идеология держалась только на Дэвиде. Люди подавали в суд за моральный ущерб, а власти официально вынесли запрет на наш проект. Адвокаты, как голодные псы, накинулись на тех, кто руководил экспериментом. Они отсудили у нас все имущество. Я остался ни с чем, даже фабрику по производству приборов пришлось продать с молотка. Но те, кто ее купили, выиграли немного - после скандала спрос на измерители упал почти до нуля. Как я узнал позже – их производство было прекращено, а все оборудование на фабрике демонтировали и продали.

 Две трети горожан разъехались и Лэндсбург, из процветающего городка, превратился обратно в скопище брошенных зданий, которым был до этого. Я же вернулся в свой старый дом, в котором жил до всей этой истории. На оставшиеся после выплат по искам деньги, купил себе старый «Плимут», на капоте которого сейчас и сижу, рассказывая вам эту историю.

Правильно ли я поступил, не сдав Дэвида властям после того, как он мне рассказал о своих методах, не знаю. Я много об этом думал и мучился. Отчасти я понимал, что все это он делал для этой идеи, а не ради себя. Может я был неправ. В любом случае совесть меня будет мучить до конца моих дней.

 Допив свой виски, я спрыгнул и, подойдя к задней двери, достал из машины прибор. Возможно, это был последний прибор Куперштайма в мире. К тому же это был тот самый прибор, через который мы с Дэвидом смотрели друг на друга.

 Я снова сел на капот и стал бережно его разглядывать, как вдруг услышал:

- Мистер, продайте мне его.

 Я обернулся и увидел темнокожего парня лет тридцати.

- А ты знаешь, что это такое? – спросил я.

- Конечно знаю. Я живу в этом городе со дня его основания – уже шесть лет. Помню нашего мэра – мистера Куперштайма. Раньше у многих из нас были такие приборы. Теперь такого днем с огнем не сыщешь – кто-то свой сразу разбил, еще тогда, а у кого-то он сломался. Продайте мистер.

- А зачем он тебе?

 Парень на секунду задумался и сказал:

- Хочу продолжить дело мистера Куперштайма. Хочу возродить город. Это была великая идея!

- Думаешь у тебя получится? – поинтересовался я.

- Уверен. Это была самая стоящая затея из всего, что мне когда-либо доводилось видеть в своей жизни и бросать это нельзя!

 Я включил прибор и направил его на темнокожего парня - на экране стоял человек почти чистого белого цвета.

Улыбнувшись, я подошел к нему и, протянув прибор, сказал:

- Бери так – дарю.

 Еще долго он кричал вслед моей машине:

- Спасибо мистер! Спасибо огромное!

 Мой «Плимут» съехал с шоссе, ведущего на Хаксвелл и свернул на проселок, привычно дребезжа подвеской.

Я ехал и думал, как это приятно, что не все твои усилия пропали даром. Что кто-то еще помнит твое дело и даже по-прежнему верит в него…

Май 2011 г.