Горячие вафли в сливочном соусе

Любопытство сгубило не только кошку! В этом Марика убедилась на собственном опыте после того, как коллега по новой работе Эшли Васс затащила ее в ночной клуб «анонимных сексоголиков». Назывался он, понятно, иначе, но Эшли предпочитала именовать это заведение именно так и, как оказалось, со знанием дела. Дело в том, что эта неугомонная и общительная девица до того, как стать баристой в кондитерской, в которой Марика некоторое время назад начала работать официанткой, трудилась как раз в том самом ночном заведении, где, по ее словам, пару на перепихон мог найти себе каждый и каждая.

Раньше разовый секс Марику не привлекал, но после уже второго по счету развода, который основательно поколебал в ней веру в любовь и в перспективы обрести счастье в долговременных отношениях, изменилось многое. Так что в итоге она решила, что все равно ничего не теряет, да и к началу течки действительно стоило что-то такое придумать.

Нет, понятно, что эти особые «волчьи дни» можно было провести и без партнера — современные подавители позволяли превратить их из невыносимых во вполне терпимые, но… зачем?

Почему самцам-оборотням можно просто пойти и потрахаться, а волчиц после такого чуть ли не шлюхами считать начинают? Почему мужик, размахивающий членом направо и налево — самец-молодец, а женщина — позор всего «слабого пола»? Почему для мужиков — «физиология требует», а «приличная» женщина «обязана хранить себя»?

Для кого?! Для очередного мудака с мотней между ног, который в силу непонятных обстоятельств считает себя властелином мира, даже если всю жизнь протирает жопой старый диван перед теликом?!

Да пошло оно все рогатому под хвост!

Короче говоря, сходить в клуб с новой приятельницей и подыскать там себе какого-нибудь симпатичного парня (не волка, а обязательно человека — ну их на хрен этих оборотней с их гормональными всплесками и инстинктами!), показалось делом полезным. Решилась на то, о чем давно мечталось, да второй муж, который оказался тем еще ревнивцем, не велел — покрасила волосы в огненно-рыжий. Ну и в остальном надо так же действовать. Без оглядки на всякое чужое мнение.

Сказано — сделано! В клуб Марика отправилась, еще и пребывая в отличном настроении. И ведь все действительно шло просто отлично, пока ей банальным образом не захотелось по малой нужде!

Она спросила Эшли, где искать туалет, но эта любительница поболтать уже слишком увлеклась смутным по смыслу спором с Беккой — барменшей клуба, с которой, очевидно, приятельствовала. В итоге Эшли лишь торопливо дотащила Марику до двери из главного зала, проорала, перекрикивая музыку, что-то вроде «прямо, налево и там сама найдешь» и умчалась обратно.

Ну и в итоге Марика забрела явно куда-то не туда — в отдаленный коридор с мягким, поглощающим шаги ковром на полу и плотно пригнанными дверями по сторонам, которые не позволяли слышать уже то, что творилось за ними.

Вот только одна из них оказалась приоткрыта — из нее падал тонкий луч света. И Марика… Тут Марика как раз и повела себя, будто та самая кошка, которую сгубило любопытство!

Скорее всего, потому, что из-за двери, будто бы специально, приглашающе, зазывно оставленной незапертой, так и несло густым ароматом разгоряченных самцов породы волков-оборотней, а в тот момент, когда Марика с ней поравнялась, до слуха долетел слишком хорошо знакомый звук: громкий шлепок (будто бы ремнем вытянули по влажной от страха и боли голой коже). А уж последовавший за ним тихий глухой стон и вовсе ввинтился куда-то в самое нутро — туда, где было странное место, которое все определяли одинаково: «под ложечкой».

Где она — эта самая ложечка — Марика понятия не имела, но точно знала, что у нее она не чайная и даже не десертная, а большая, столовая. И уж если под ней засосало, то всё. Сердце зайдется неровным перестуком, сразу пересохнет во рту, а ладони, наоборот, взмокнут.

Все и в этот раз произошло вот точно так же, а после… После Марика, вместо того, чтобы дать деру, зачем-то шагнула ближе и заглянула внутрь…

Мозг сразу срисовал открывшуюся картину: здоровенный молодой волк-оборотень лет тридцати, обряженный в полицейскую форму, явно со знанием дела порол другого столь же мощного и плечистого волчару, прикованного за руки к кольцам, вбитым в закрепленную на потолке балку.

Порол самым обычным ремнем для офисных брюк — узким, а потому особенно действенным. Уж кто-кто, а Марика знала: таким больнее.

Чем она выдала свое присутствие? Да Единый его знает! Но факт оставался фактом: молодой оборотень стремительно обернулся, поведя носом в сторону двери, и секунду спустя Марика уже оказалась внутри комнаты и затрепыхалась в его ручище, пытаясь отцепить чужие пальцы от своего горла.

— Тебе мама не говорила, что подглядывать нехорошо? А, — тут этот гребанный самец снова хищно повел носом, — вафелька ты мелкая, огонечек сладенький?

— Нечего оставлять дверь нараспашку, когда заняты… таким! — огрызнулась Марика и все-таки получила свободу — парень отпустил ее и теперь просто рассматривал, по-прежнему активно принюхиваясь.

А потом вдруг усмехнулся и отступил в сторону, с одной стороны отрезая путь к выходу, а с другой открывая Марике вид на второго волка. Он был по-прежнему прикован и сразу опустил голову, да еще и отвернулся. Оно и понятно: кому захотелось бы оказаться голым и свежевыпоротым перед посторонней женщиной?

Вообще было странно, что эти двое не скрыли лица под масками — в клубе-то все их носить были обязаны по правилам. Марика, кстати, перед походом сюда тоже спряталась под черным шелком. А вот эти не стали. Потому что никуда выходить из своего номера не собирались, а друг друга хорошо знали?..

Или дело было совсем в другом?..

Марика топталась на месте, не зная, куда деть взгляд. Смотреть на типа с ремнем в руке было неловко — совсем не хотелось сталкиваться с его будто бы испытующим взглядом. А на его прикованного приятеля и вовсе невозможно.

Вот только глаза сами, как намагниченные, вновь и вновь уставлялись именно на него: взгляд никак не хотел отлипать от его крепких ягодиц, покрытых вздувшимися после ударов красными полосами, еще и нанесенными крест-накрест — так, будто тот, который порол, нарочно стремился к диковатой в таком вот деле эстетике свежеподжаренных вафель.

Вроде тех, что были фирменным блюдом в той самой кондитерской, где Марике после того, как она развелась и ушла из мужниной квартиры, удалось найти работу.

Кстати, саму Марику он тоже «сладкой вафелькой» назвал, хотя на это «звание» сейчас куда вернее мог претендовать его приятель с поротой задницей.

— Хорошо, что ты пришла, огонечек. Нам как раз не хватало дамы, чтобы все стало по-настоящему правильно и вкусно. Дружище, ты ведь тоже хочешь, чтобы тебя наказала такая вот милая маленькая волчица?..

— Да... — после заметной паузы со вздохом выдавил из себя прикованный и переступил с ноги на ногу.

Этот охочий до подобных развлечений здоровяк был старше, но при этом его лучше всего могло бы охарактеризовать выражение «в расцвете лет» — волчий ирокез, сбегавший от коротко подстриженной шевелюры вниз вдоль спины, был густым, без единого седого волоска, а главное, теперь топорщился так, будто этот матерый волчара, любивший игры в боль и подчинение, сейчас был в ярости…

Ну, или до предела возбужден… И, судя по всему, только потому что теперь рядом с ним появилась женщина — молодая волчица-оборотень, аромат которой он не мог не ощущать... 
Остро захотелось убедиться в своих предположениях, но смущение не позволило. Так что Марика продолжила рассматривать его «тылы», которые тоже очень и очень впечатляли.

Волосы у этого оборотня были темнее, а кожа смуглее. Более светлыми, незагорелыми были только верхняя часть бедер и задница, которую Марика так и облизывала взглядом — оторваться не могла.

А ведь у парня еще имелись совершенно офигенная мускулистая спина и длиннющие стройные ноги — сильные, но не перекачанные, с узкими лодыжками и сухощавыми голенями. Просто-таки мечта, а не ноги. Любой манекенщик за такие родину бы продал и левую почку. А вот же этому мазохисту законченному достались!

Когда Марика впервые услышала о Теме, о том, что есть люди, способные от такого получать удовольствие и даже некий терапевтический эффект иметь, она только мысленно пальцем у виска покрутила. Хотя сказала ей об этом психолог.

Иви Зейн была хорошей знакомой первого мужа Марики — работала с ним в одной клинике. Как-то на корпоративе Марика с ней разговорилась по пьяни, самым дурацким образом пересказав этой, по сути, посторонней женщине, историю своего детства, а та, назвав ее «типичным травматиком», предложила пройти реабилитационный курс и пообещала сохранить все, что скажет ему «пациент», в тайне ото всех, включая мужа Марики — доктора Германа Стоуна.

Но Марика тогда, конечно, отказалась. Какие еще психологи? Какой в них смысл? Зачем они? Уж с собственными нервишками-то и так можно справиться — не лейкемия же, в конце концов, и не сердечная недостаточность какая-нибудь…

По крайней мере, Марика была уверена, что все именно так. И даже история со вторым замужеством это ее мнение не изменила. А вот засевшую в сердце по вине отца ненависть к самцам-оборотням укрепила изрядно.

Долбаный красавчик Бад — тот самый волк, из-за которого Марика потеряла голову, как последняя дура, и развелась с тихим, интеллигентным доктором Стоуном, после еще и сразу, очертя голову бросившись во второй брак, — собственным примером подтвердил: все самцы-оборотни, хоть и волки, но на самом деле козлы!

Эгоистичные, самовлюбленные, неспособные даже на минимальную эмпатию твари, охочие распускать руки по поводу и без, пользуясь тем, что женщины их физически слабее!

А всему виной долбаное «бьет — значит, любит», которое сидело в головах слишком у многих! Хороша любовь, когда приходится замазывать тоналкой синяки!

Сколько Марика, повзрослевшая и начавшая понимать, что происходящее в ее родной семье, между ее отцом и мамой — не есть норма, положила сил, чтобы объяснить это родительнице? Сколько раз бесилась, наблюдая, как мама, зачем-то упорно цеплявшаяся за свой брак, «понимала» супруга, а после прощала его?.. И каким же полным было счастье, когда она наконец-то собрала волю в кулак и подала на развод!

Как ни странно, последней каплей стала смерть кота. Себя вот мама бить позволяла, дочь пороть за любые провинности или даже подозрение в них — только на пользу, а тут…

Бедный полосатик тогда просто неаккуратно запрыгнул на супружескую кровать посреди ночи, разбудив отца, и он, взбешенный, схватил его и, несмотря на крики мамы, бил головой о что попало до тех пор, пока не забил до смерти.

Маме тогда тоже прилетело, но не это, а именно гибель животины вдруг открыла ей глаза. Кота она мужу простить не смогла и подала на развод, а когда тот попытался «вразумить» «задурившую бабу» привычным способом — кулаками, еще и заявление в полицию написала.

Отца арестовали, а после и осудили. И все в семье Марики с этих самых пор наладилось, все стало хорошо, правильно и спокойно!

Оставался, правда, страх, что, когда отец освободится, начнутся новые проблемы, но судьба распорядилась иначе: до конца своего срока родитель Марики просто не дожил — в тюрьме вокруг были не слабые женщины, а такие же мужики, которые желание ни с того, ни с сего помахать кулаками не оценили…

Мама всплакнула над могилкой, а Марика даже не попыталась скрыть облегчение. Ну и лишний раз напомнила сама себе накрепко заученный жизненный урок: никаких долбаных волков-оборотней с их норовом и вечно вскипающими гормонами! На фиг!

Руководствуясь этим принципом, она, когда пришло время задуматься о семье, из всех поклонников совершенно осознанно выбрала чистокровного человека доктора Германа Стоуна — мягкого, заботливого и интеллигентного мужчину, которая изучал проблемы женского и мужского бесплодия.

Герман был полной противоположностью отцу, и это стало ключевым моментом для Марики…

А потом ей чего-то словно бы стало не хватать. Что-то неправильное, калечное, злое, что, как видно, все-таки засело внутри, раз за разом заставляло совершать поступки, за которые после было стыдно.

Марика капризничала и даже хамила. Понимала, что этим осознанно нарывается на ответную агрессию, но, когда не получала ее, из-за этого лишь презирала мужа «за слабость», сердилась на него.

На него, а не на себя, дура умом ущербная! Ну и чему ж удивляться, что итогом всего этого стал развод?

Из семьи Марика ушла сама, еще и уничтожив и без того откровенно убитого случившимся мужа сообщением, что уходит к другому по великой любви. Развели их с Германом быстро — детей-то общих не было. Ну а потом была свадьба с Бадом, который тогда казался Марике верхом мечтаний.

Ага! Вот именно что казался! Типичный случай, когда «за что боролась, на то и напоролась».

После развода, о котором и теперь было стыдно вспоминать, Герман стал болезненно рвущим совесть прошлым, а новая «любовь всей жизни» Бад… Бад… Единый бог! А ведь поначалу он действительно был просто идеальным!

Влюбленность в этого плечистого, красивого, уверенного в себе волка-оборотня оказалась такой яркой, что просто башку снесла. Марика будто истинного встретила, хоть Бад на самом деле им и не являлся.

Секс был сумасшедшим, да и отношения вне постели радовали. А потом произошло то, что и сломало все, наглядно показав, какую жестокую ошибку Марика совершила: Бад ее ударил.

И сделал это не во время сексуальной игры, когда оба позволяли себе и прикусить посильнее, и шлепнуть покрепче, и схватить так, чтобы до синяков (что с Германом и представить себе было невозможно). Нет! Бад просто вернулся домой подвыпившим и в скверном настроении, а Марика, с детства и по понятным причинам не выносившая пьяных, позволила себе довольно резкое замечание…

Драка, случившаяся после того, как Бад поднял на жену руку, вышла отчаянной, и хоть муж был однозначно сильнее, Марика оказалась злее и пустила в ход все — сначала кулаки и ногти, а потом, обернувшись, и зубы. И в итоге смогла прогнать Бада, пожалуй, даже испуганного таким отпором, прочь из его собственной квартиры.

И вот как раз после, вытерев сопли и украсив себя йодной сеточкой — вафельной, блин! — Марика и полезла в интернет. Изначально — с четкой целью срочно найти какое угодно, но недорогое арендное жилье и любую работу… А после… После пальцы будто сами вбили в поисковую строку слово «травматик», некогда произнесенное доктором Иви Зейн.

Сначала перед глазами замелькали ссылки на сайты, торговавшие оружием, пришлось запрос уточнить, и с поисками сразу все пошло проще… А вот читать оказалось сложно — до жестокого раздражения и злых слез.

И потому, что писано было будто бы действительно про нее, про волчицу-оборотня по имени Марика Фишер. И потому, что верить в это, соглашаться с этим было совсем уж тяжело!

В одной из статей, в которой тема излагалась не наукообразным, понятным только специалистам языком, а доходчиво и с примерами, Марика прочла, что психологические травмы такого рода бывают двух видов: шоковые и травмы развития.

И если шоковая — результат какого-то одного яркого события вроде изнасилования, измены любимого или чего-то подобного, то травма развития — это травма, регулярно наносимая в течение длительного периода «по одному и тому же месту», привычная, как хорошо знакомый травматологам «привычный вывих», а потому и особенно трудно излечимая.

«Травма развития — травма протяженная во времени, — писал автор статьи, — когда интенсивность переживаний во время каждого отдельного эпизода может быть не высока, но, накапливаясь, они приводят к разрушительному эффекту. В итоге у перенесшего, но не пережившего эмоциональную травму человека могут оказаться заблокированы чувства. Внешне он будет выглядеть спокойным, уравновешенным, поддерживать социальные контакты, но если присмотреться внимательно, то окажется, что они поверхностны. Травматик никого не пускает за сооруженную внутри него им самим мощную защитную стену. Причины ее возникновения понятны: в тот момент, когда эта стена и возводилась, было необходимо для самосохранения заблокировать эмоции, внутренне отгородиться от них. А вот потом выбраться из этой самоблокировки без помощи со стороны травматик уже, как правило, не в состоянии. Более того, ему может казаться, что ничего страшного не произошло, что ситуация завершилась, все уже в прошлом и можно просто жить. Однако вот именно это: «просто жить» — почему-то не получается». (автор статьи Анна Терехова)

Тут захотелось прикрыть глаза. И Марика это и сделала — сидела, зажмурившись так, что после, когда она все-таки решилась продолжить чтение, некоторое время пришлось ждать — чернота, расчерченная яркими звездочками, из глаз ушла не сразу.

Зато появилось понимание: жизнь, которой жила ее семья, а теперь и она сама, давно стала предметом научного изучения. То, что, казалось, могло интересовать только полицию, было разложено по полочкам умными людьми, с криминалом никак не связанными. Так, может, реально получится найти рецепт? Узнать, что надо делать, чтобы все-таки стать счастливой?

Пока Марика пребывала в состоянии вынужденной слепоты из-за слишком сильно зажмуренных глаз, перед которым теперь так и плясали яркие звездочки, перед внутренним взором стали сами собой вставать картины из прошлого: батарея разномастных бутылок рядом с помойным ведром, кровавый отпечаток ладони на стене и глухая, душная темнота в платяном шкафу, в который Марика забивалась и сидела вот точно так же — крепко-накрепко зажмурив глаза и зажав ладонями уши.

Чтобы не видеть, чтобы не слышать, чтобы не чувствовать. И чтобы иметь возможность жить дальше, делая вид, что ничего такого и не происходит в ее родном доме, в ее семье…

«Эмоции травматика заморожены, чувствительность снижена, — писала автор статьи, и Марика хотела бы поспорить с ней, но понимала, что будет врать сама себе. — Травматик, даже если фактор, некогда и вызвавший травму, остался далеко позади, и дальше живет словно вполсилы, дышит верхушками легких, не допуская глубокого вдоха, потому что это может причинить боль, потому что проще не чувствовать совсем, убрать эмоции из своей жизни. Это своеобразная анестезия, защищающая от страха, злости, вины… Но ведь заблокировать эмоции избирательно невозможно. Нельзя перестать испытывать злость или ненависть, но сохранить возможность любить — чувства идут комплектом. Отказываясь от плохих, мы автоматически лишаем себя и хороших».

И ведь это как раз с Марикой и произошло! Она сама лишила себя радости жизни. Она не смогла, не разрешила, просто не дала самой себе шанса глубоко, по-настоящему полюбить Германа… и после обвинила в том, что все в их семье не в порядке, не себя, а мужа!

Увлекшись перспективой какой-то там немыслимой яркости и напряжения чувств, она упала, раскинув руки, в роман с Бадом, который на фоне первого мужа выглядел таким брутальным и волевым, а на деле оказался копией отца! Даже внешне! Что уж говорить о замашках…

Единый бог! И ведь самое ужасное, самое мучительное и постыдное во всем этом было в том, что Марика пребывала в глубокой уверенности: разведясь с Германом, она сделала все правильно! Ни в чем не сомневалась до того самого момента, как стало кристально ясно: если первый брак был шагом из той ямы, в которую Марика невольно угодила из-за садиста-отца, то второй — с Бадом — был даже не шагом, а прыжком обратно, в самую середину зловонной клоаки. Прыжком, который Марика ко всему еще и сделала сама, добровольно!

Собравшись с моральными силами и дождавшись, когда заживут синяки на лице, и можно будет скрыть хотя бы факт избиения (просто потому, что остро не хотелось вовлекать в это Германа, который наверняка кинулся бы на защиту пусть и бывшей, но все же жены), Марика сходила на прием к Иви Зейн.

Говорили долго и о разном. И Марика опять (хоть на этот раз и была совершенно трезва) сама не заметила, как выболтала психологу все. Включая скрытые причины развода с Германом и свою тягу к сексуальным играм, несколько выходившим за рамки традиционных.

— Так ты тематик? — спросила с улыбкой Иви.

— Тематик? Что-то я… — Марика качнула головой. — Ты же раньше травматиком меня называла.

— Даже не знаешь, что такое Тема? — Иви так и произнесла это слово — будто бы оно было с большой буквы. — Тогда просто почитай об этом. Быть может, тебе новое знание окажется полезным, и ты найдешь в Теме то, что неосознанно ищешь в реальной жизни, при этом разумом категорически не приемля.

— Как это?

— Ну, например, бывает так, что человеку хочется получать или причинять боль, быть наказанным, униженным или, напротив, унижать и наказывать. Но при этом он не может допустить такое в реальной жизни. Тогда игра как раз и может стать решением проблемы. Это ни в коем случае не совет тебе лично, не руководство к действию. Просто я удивлена, что ты ничего раньше о Теме не знала… Что же до возможных причин возникновения тяги к жестким сексуальным играм уже у тебя, то тут все более или менее понятно. Ребенок, переживший в раннем возрасте насилие, уже став взрослым, вполне может считать такую жизнь даже нормой. Что-то в духе: «Меня били, наказывали ремнем и ничего страшного — вырос нормальным, и все у меня хорошо. Значит, метод действенный. Своих детей я буду воспитывать так же». Человек или волк, росший в семье, где нормой было бытовое насилие уже между родителями, может переносить эту ложную «норму» и на свою собственную семейную жизнь, — так или иначе, в том или ином виде искать в ней ту же жесткость, и рожденный ею накал страстей. Похоже?

Марика кивнула, отводя глаза. Говорить о прошлом было тяжело, а о настоящем и вовсе неподъемно.

— Что же до Темы… Просто знай, что ты такая — с желанием в постели поиграть в боль и принуждение — не одна. А Тема… Она и вне чисто сексуальных отношений помогает решать некоторые внутренние проблемы. Уж поверь мне — практикующему психологу с немалым опытом. Дело в том, что такие, как ты, травматики, которые на людях и даже наедине с собой отрицают значение пережитой ими травмы, на самом деле всегда неосознанно стремятся избавиться от давней боли. И для этого пытаются проживать ее раз за разом, но с другим исходом. Понимаешь? Так вот Тема в рамках оговоренной еще до начала всего игры как раз предоставляет такую возможность. Конечно, если удается найти опытного проводника в нее или просто разумного, психологически взрослого партнера со сходными интересами. А вот если травматику в реальной жизни на пути попадается кто-то вроде твоего охочего помахать кулаками мужа…

— Бывшего мужа, — все-таки не утерпела и поправила Марика. — Я подала на развод.

Иви кивнула, принимая новость о том, что ее подопечная все же приняла это важнейшее решение — собралась уходить от мужа-абьюзера, и продолжила:

— И это очень хорошо. Потому что поступок Бада, то, что он поднял на тебя руку, привел к ретравматизации у тебя — ударил по тому же месту, где произошел слом раньше, в детстве. И я искренне рада, что ты, хоть и не стала заявлять на него в полицию…

— Не хочу! — отрезала Марика.

Иви помолчала, глядя с сочувствием, вздохнула и продолжила:

— Решать тебе. Но в любом случае это просто здорово, что ты нашла в себе силы сразу порвать с ним. Ты молодец! И все же твоя травма нуждается в проработке, так что не отказывайся от общения со мной. Ну и не запрещай себе получать в сексе то, что хочешь. Просто постарайся найти правильного партнера для таких игр. С этим помочь не смогу — я не в Теме, — Иви усмехнулась, намекая на некую двусмысленность своих слов. — Посоветую лишь надежный клуб. Он не тематический в полном смысле этого слова, но каждый находит там то, что ищет. А иногда и то, что не искал, но, как оказалось, именно оно и нужно было.

Тут Иви улыбнулась уже иначе — тепло и с каким-то тайным смыслом. Но Марике было не до разгадывания загадок — она полезла за телефоном, чтобы записать адресок. Записала… да и забыла: начался бракоразводный процесс.

Бад в суде изображал мирную и милую овечку, неспособную ни на что плохое, Марика же по-прежнему не хотела говорить о рукоприкладстве, а потому просто настаивала на том, что «не сошлись характерами». Из-за этого все затянулось — судья почему-то страстно желал помирить их во что бы то ни стало и отложил окончательное решение, дав Марике и Баду «испытательный срок».

Что уж там можно «испытывать», сказать было сложно, но пришлось ждать. Зато как раз тогда Марика нашла в себе силы сходить и поговорить с Германом. Не так, как раньше, когда решила уйти от него, а по-взрослому: извинилась и пожелала бывшему мужу счастья с новой, наверняка куда более подходящей ему женщиной.

Оставив этот пласт своей личной истории позади, Марика с головой ушла в устройство настоящего: нашла себе жилье — комнату в комуналке, в которой вторую снимал пожилой мужчина не из числа чистокровных волков, а главное, работу, которая ей даже понравилась.

А там — в уютной круглосуточной кофейне на бойком перекрестке — и новую приятельницу, которая однажды взяла да и пригласила Марику в клуб, несколько месяцев назад рекомендованный ей доктором Иви Зейн.

И вот теперь Марика стояла посреди чужого номера в этом самом «надежном» заведении, где «каждый может найти себе перепихон по вкусу», и со странным чувством пялилась на поджарые мужские ягодицы, иссеченные тонким ремнем так, что они стали похожи на какие-то дикие, но точно очень горячие вафли.

— Хочешь потрогать? Узнать, какова на ощупь свежевыпоротая кожа? — более молодой волк-оборотень по-прежнему смотрел очень внимательно, и Марика, наконец-то победив свое смущение, усмехнулась прямо ему в глаза: уж кто-кто, а она знала это отлично. Испытала на собственной шкуре.

Но все же определенная разница между тем, чтобы щупать собственный пострадавший от отцовской «любви» зад, и тем, чтобы потрогать кожу только что выпоротого мужчины — взрослого волка-оборотня, сильного, но покорного — была соблазнительно велика.

«Дают — бери!» — шепнул кто-то в голове, кажется, голосом Иви, и Марика сглотнула, вновь не имея сил отвести взгляд от манящей плоти.

И этот долбаный парень в форме полицейского все понял — потянул за собой, подтолкнул ближе, ухватил за запястье, а после, преодолев слабое сопротивление, приложил ладонь Марики к горячей и неровной после порки коже, одновременно громко принюхиваясь к тому, как, скорее всего, стал меняться личный аромат не в меру любопытной молоденькой волчицы, пойманной им за подглядыванием.

А он ведь совершенно точно стал меняться! Из-за возбуждения! Потому что от первого же прикосновения Марику накрыло, будто прибойной волной — закрутило и поволокло. Она и не заметила, как уже сама протянула вторую руку к ягодицам прикованного волка, а после смяла в ладонях упругие половинки, испытав при этом такое, что даже голова закружилась.

В нос тут же ударил словно бы разом усилившийся аромат этого темноволосого брутального самца, который сейчас отдавал себя в руки другим. Да и по-прежнему стоявший очень близко второй волк, чей запах тоже показался чрезвычайно привлекательным, склонился еще ближе, обдав ухо жаром дыхания и слов:

— Ну же, вафелька сладкая, рыжуля отчаянная! Хочешь теперь еще и посмотреть, как ему твои прикосновения нравятся?

— Но…

— Не сомневайся, нравятся! Потому что на мои усилия он ну вот точно так ни разу не среагировал.

Этот змей-соблазнитель теперь засмеялся. Марика глянула вопросительно, а тот взял да подтолкнул ее так, что после она оказалась уже не позади, а перед прикованным волком.

— Я ведь прав?

Захотелось сглотнуть, но во рту было так сухо, что даже дыхание вырывалось со свистом. И причина этого выглядела настолько очевидной, настолько впечатляющей, что адски захотелось пощупать и ее — обхватить пальцами возбужденный ствол, поместить в ковшик ладони другой руки тяжелые яички, а после сжать, вырывая из груди прикованного мужчины стон, полный муки и наслаждения…

Марика шарахнулась, развернулась к выходу... и тут же оказалась захвачена в кольцо сильных рук волка в полицейской форме.

— А еще больше ему понравится, если ты возьмешь ремень, — прошелестел он на ухо, лишний раз доказывая, что в предках у него вот точно был кто-то из прихвостней рогатого, если не он сам. — Ну же! Ударь его! Вытяни поперек спины, словно заупрямившуюся скотину! Накажи так, как он того и заслуживает! Я ведь вижу, как у тебя глаза горят. Чую, каким сильным стал твой аромат. Ты ведь этого хочешь?