Госпожа без опыта ищет раба - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Энканта (самиздат)

Невер Эвер. Когда знакомишься в БДСМ-чатике, где все шифруются, псевд собеседника о чем-нибудь да говорит. Может, я сноб, но раз уж решила пробовать себя в роли верхней, надо учиться ставить свои условия, да?

Мое первое условие: никаких идиотских шуточек.

Поэтому из ответивших на мое объявление нижних мальчиков я сразу отправляю в бан некого Дикпика, за ним летит Пироженка Милфей и Маленький Мук.

Госпожой я, видимо, буду душной, как предбанник, и запаривать начну по самый черпачок. И да, мне шутить можно, иначе эту галиматью с сапогами на платформе, кожаной юбкой и шипастой блузкой не стоило и начинать.

Смотрю сообщения дальше. На Невер Эвере палец зависает: тут непонятное. Запросить, что ли, пояснительную бригаду?

В его сообщении негусто, пока придраться не к чему: 38 лет, опытный раб, ищет свою постоянную госпожу. Фото в машине в неприметном кэжуале, без лица, фигура гармоничная.

Так навскидку трудно определить, кто он и чем занимается. Но пару очков уже заработал тем, что не стал демонстрировать машину. Какой бы она ни была, для мужика все равно фаллический символ и демонстрация оного, по-моему, — признак плохо скрытого желания доминировать.

На секунду я ловлю себя на том, что отвечать сыкотно: я впервые в новой роли и почти обречена облажаться.

Что ж, БДСМ в университетах не преподают, все познается на опыте. Но если для роли нижней проходить через обучение — это естественный возбуждающий процесс, то с верхней стороны все немного иначе.

Захочет ли нижний мужчина, даже опытный, меня учить и терпеть косяки? Я бы, вероятно, на его месте не захотела. Когда я была нижней девочкой, мне хотелось найти уверенного, опытного мастера, чтобы расслабиться и передать контроль. Натыкаясь на тех, кто не знал, что со мной делать, смущался и стеснялся, я не испытывала интереса и особого трепета, ради которого шла в тему.

«Привет-привет, — немного подумав, пишу я. — Расскажешь про свой псевд?»

Сердце уходит в пятки. Если он заставит меня ждать хоть минуту — сольюсь.

Но он отвечает в ту же секунду тремя смущенными смайликами. И появляется уведомление, что собеседник пишет.

Я жду. Сердце стучит у горла.

Сколько меня не было в теме? Достаточно, чтобы забыть о том, что здесь и как. Но все вспоминается, стоит только начать: волнение, надежда при первой попытке знакомиться. Сразу затем может ждать удача или полное разочарование в собеседнике, не начнешь — не узнаешь. Но уж лучше сразу разочароваться, чем несколько дней спустя, когда он ляпнет, что женат или что наврал с возрастом или что сидел и только вышел.

Чисто по опыту: сколько ни пополняй чек-лист первого дня общения на тему «а не судак ли ты», обязательно найдется что-то важное, чего в нем не хватало. И это даже если не касаться сразу общих интересов в теме, а там тоже непочатый край вопросов. Хоть и говорят, что у верхних не может быть табу, но есть вещи, которые я не буду делать ни с кем и ни за что. Если мои «ни за что» для нижнего — самые вожделенные практики, нам будет явно не по пути.

«Просто смеюсь над собой немножко. Был долгий перерыв, в прошлый раз думал, что завязал», — объясняется он, наконец.

Я делаю глубокий вдох и позволяю себе скупо улыбнуться — так, словно он рядом и может меня увидеть. Мне нужно тренироваться быть эмоционально недоступной, и лучше начинать прямо сейчас.

«Главное, чтобы не надо мной», — пишу я в ответ, все еще размышляя о том, с чего начать опрос.

«Никогда», — мгновенно отвечает он и снова пишет. Я жду.

«Вы… позволите сказать, что очень красивы на фото? Как вас зовут, госпожа?»

«Благодарю… меня зовут Алевтина», — чуть помедлив, отзываюсь я и едва не закусываю губу, размышляя, но тут же одергиваю себя: держи лицо! Хотя бы учись! Соберись, тряпка!

Да, сейчас он не увидит моей мимики, но что будет, когда мы встретимся с этим или другим нижним?

Я узнаю его имя: Мирон, уточняю место жительства: мы оба в Московской области. И в пределах часа езды друг от друга. Сглатываю в паузе. Меня начинает подколбашивать от того, что беседу веду я, и ее дальнейший ход — в основном моя ответственность.

Выдохнув, делаю оговорку, что дальше будет банальный сухой опрос, с его согласия, по пунктам, которые важны для меня — и сразу обещаю ответить на его вопросы взамен.

Нижний соглашается.

За следующие минут десять я получаю все ответы на мой чек-лист: он не женат и не живет с мамой, он в целом здоров, в том числе психически, подтверждает, хотя бы на словах, что не наврал с возрастом, что нет судимости и критичных финансовых проблем, что уверен в своей нижней роли, готов к знакомству в реале и наше общение не будет платным ни с какой стороны. Он точно знает чего хочет и не сомневается в своем бдсм-позиционировании. Я задаю еще штук двадцать проверочных вопросов и разрешаю ему задать свои в ответ.

На самом деле это тоже отличный тест: по тому, какие человек задает вопросы, можно понять не меньше, а иногда даже больше, чем из его ответов на мои. Хотя бы потому, что в вопросах сложнее скрыться: мало кто будет спрашивать о том, что его на самом деле не интересует. И тут, буквально через пару минут, Мирон меня впервые удивляет.

Сначала он, как и я, уточняет мой статус и остается удовлетворенным ответом, что я не замужем. Затем спрашивает о моем опыте в теме и я, пользуясь размытой формулировкой, честно вру: пять лет. Естественно, умалчивая, что все это время я на самом деле была нижней. Сразу после этого он вдруг спрашивает:

«Ничего, если у нас не будет секса на первых свиданиях? Я могу сделать куни, если пожелаете, но в остальном хотел бы немного узнать вас»

Я удивленно смотрю в экран, губы пересыхают. Ого. Интересно, насколько это типичное поведение для нижних парней? От верхних я подобных выступлений никогда не слышала, а общалась в чатах очень со многими. И почему этот вопрос он задал до обсуждения практик, это настолько для него важно?

И вот настолько он раскрепощен, что в любом случае готов на куни?

Воображение почти сразу уносит меня в темный салон автомобиля. Я представляю себя с задранной юбкой, разведенными бедрами, и горячие мужские губы ласкают мою киску. А потом — язык. Ноздри щекочет аромат его туалетной воды — что-то свежее, возможно, с нотками цитрусовых.

Щеки заливает жаром. Я этого хочу или нет? Или это слишком? Мне будет правда странно оставить его без оргазма и кончить самой. Раньше на тематических свиданиях без оргазма чаще оставалась я.

Облизав губы, я нещадно себя ругаю, судорожно вдыхаю и с серьезным волевым усилием возвращаю руки на клавиатуру.

«Забавно, я хотела предложить то же самое, — пишу я, когда перед глазами немного проясняется. — И я сейчас про ожидание, а не про куни».

Тьфу, черт, на кой я так сформулировала фразу, будто оправдываюсь?

Щеки снова горят, и я ругаю себя уже не только за неудачную фразу, но и за излишнюю самокритику. Боги, мой психолог, похоже, никогда не останется без работы. Посмотрите, какая умница, как успешно она борется с девиациями и с самокритикой: пристрастие к унижениям вот-вот сменится садизмом, а вдобавок к первому она на старости лет завела второго внутреннего критика.

Прелесть же, разве нет?

Ох уж эти эмоции по поводу эмоций — если вторые хлеб, то первые — масло и даже икра для любого уважающего себя современного терапевта.

Моя вот меньше пяти косарей за встречу не брала даже в лучшие годы, когда деревья были большими, инфляция — маленькой, а итальянский сыр, испанская колбаса и сибас были широко доступны в столице по вполне божеским ценам. Ммм… возможно, мне пора записаться на новую встречу, раз я даже сейчас, сидя дома, не могу допустить, что соглашусь на чертов куни просто потому, что это кажется мне невежливым?

Осознав, что зависла и просто пялюсь в его ответ, я снова заставляю себя сосредоточиться. Там только одно слово:

«Правда?»

Он терпеливо ждет, и мои брови сдвигаются, а сердце внезапно ускоряется. Черт, умный, что ли? Скептик? И воспитанный? Серьезно? Опасно…

«Я не имею привычки лгать, нижний. И тебе не советую», — тороплюсь отписаться я.

Немного высокомерно, знаю, но думаю — пойдет. Мальчик скушает, если всерьез готов играть снизу. Если же не готов, а только кажется, если сам себя стесняется и то и дело выпадает из роли — лучше сразу мимо.

Не хочу мучиться с клиническим случаем перетягивания одеяла. И двое новичков, отчаянно лгущих о своем опыте, на одной поляне — это ту мач.

«Виноват. Мне на самом деле приятно слышать, что наши подходы совпадают», — послушно отписывается он.

И мы продолжаем разговор.

Мы говорим о наших предпочтениях в теме и выясняем, что во многом сходимся. Мы оба готовы сделать акцент на психологических практиках и брейнфакинге в первое время, оба не любим демонстрировать тело первым встречным в виде фото. Если верить ему, то разговоры для Мирона — почти все. А второй такой любительницы потрепаться в постели, как я, еще поискать.

Немного постеснявшись для порядка, он рассказывает, что часто фантазирует о подчинении стервозной, местами самодурствующей госпоже, что обожает легкую порку и принуждение, что скорее готов, чем не готов выполнять приказы и даже частично идти в лайфстайл. Что мечтает заботиться о ком-то, кому и сам небезразличен, поэтому такие практики как откровенный чмор и обезличивание — не подходят.

Но и меня подобное не возбуждает даже в фантазиях, так что едем дальше.

На второй час разговора я вытягиваю из него, что в миру он на руководящей должности и очень сильно устает от ответственности. В целом, картина вполне ожидаемая — когда-то я тоже пришла в тему нижней, поскольку хотела сбросить ответственность и контроль, хотя бы ненадолго в спальне.

Правда, я до сих пор не уверена, что у меня это по-настоящему получилось хоть раз. Вместо этого я решила изменить свою жизнь — ушла с перспективной работы, где несколько лет впахивала по десять-двенадцать часов в день, плюнула на зарплату выше рынка, осознав, что все необходимое у меня давно есть.

Мне есть, где жить, мне хватает на еду, одежду и ништяки для себя и сына, даже когда работаю вполсилы, не надрываясь и не карабкаясь на карьерный олимп. Наверное, единственное, чего у меня нет и практически никогда не было — это надежного любимого мужика рядом. Так уж получалось, что мне встречались либо надежные, либо любимые. Или, если верить психологам, я таких всегда выбирала.

Интересно, этот Мирон — который?

Невероятно, но мы залипаем в супер длительную беседу, которую давно пора остановить, но я не могу — слишком интересно. И я чувствую, что не мне одной — не только потому, что он мог бы давно сослаться на срочные дела и свалить. А еще потому, что этот разговор становится все откровеннее с каждой минутой.

Я, например, уже рассказала даже про сына и про собаку, а он мне — про толстого наглого кота и вынос мозга на работе, который сегодня и привел его в БДСМ-чатик после долгого перерыва. Еще немного — и я признаюсь, что у меня на самом деле нет опыта, во всяком случае, на признание уже серьезно тянет — а значит, точно пора закругляться.

«Покажешь лицо?» — спрашиваю я, когда идет третий час переписки.

И он присылает фото без лишних слов — в ту же секунду, как будто держал его под рукой и только ждал, что я спрошу. Скорей всего, так и было, осознаю я, пока разглядываю.

Он не красавчик — обычный парень нашего возраста, и лицо не запоминающееся, все среднее: среднего размера нос, обычные мужские губы, нормальный подбородок, не слишком узкий, но и не широкий лоб. Волосы ультра короткие — по фото точно понять невозможно, но, скорее всего, в связи с их нехваткой местами, что в целом тоже типично.

…Но этот дружелюбный мягкий взгляд — в его карих глазах что-то есть, они притягивают. Я смотрю на фото снова и снова, после каждой фразы в чате, и постепенно понимаю: взгляд совсем не робкий, скорее, обманчиво мягкий.

«Ты считаешь себя строгим руководителем?»

Меня тянет прибавить смайлик, но я бью себя по рукам. Мне больше не нужно смущаться каждого вопроса и смягчать его таким образом. Я имею право знать своего нижнего. И нижнего, который претендует быть моим — тоже.

Он думает. Пишет, потом, похоже, снова думает или стирает. Пишет снова.

«Бываю таким иногда. Но я не тиран. Я просто люблю все контролировать»

«Как ты отличишь тирана от контролера?» — уточняю я. Вопрос, если честно, в нашей ситуации совсем не праздный.

И он понимает — отвечает сначала кучей смайликов, а потом уже пишет:

«Полагаю, адекватный шеф в первую очередь контролирует себя. И заботится о том, чтобы люди достаточно отдыхали, а потом уже требует»

«А тебе легко просить отдыха? Говорить стоп-слова?»

Я больше не делаю вид, что мы говорим о его работе.

«Нелегко», — отвечает он, почти не думая. А потом вдруг пишет голосовое сообщение, и я замираю на миг перед тем, как открыть.

Я знаю, что окончательно все пойму только при личной встрече, причем очень быстро. Сексуальный он для меня или нет, окончательно выяснится буквально за минуту. Но эту минуту он должен быть физически рядом.

И все же голос — это важно. Очень. Некоторые голоса у мужчин такие, что и встречаться после этого смысла нет.

Я открываю сообщение и с первого его слова внутри что-то дергается.

«Я буду очень стараться, госпожа».

Негромкий, чуть хриплый, но без наносного придыхания. Просто уверенный и полный чувства собственного достоинства мужской голос.

Мои бедра инстинктивно сжимаются, в районе солнечного сплетения теплеет. Понятно, что это не просто случайное голосовое сообщение. Это согласие познакомиться ближе. И может — предложение еще чего-то, кроме.

Выдыхаю.

«Мне нравится твой голос», — записываю я в ответ, стараясь говорить в микрофон так же негромко и уверенно.

«А мне — твой», — пишет он.

«Я думаю, что хочу встретиться с тобой, — быстро отвечаю я. — Полагаю, предварительное знакомство окончено, и ты больше не можешь называть меня на ты»

Мое сердце замирает, пропуская удар. О боже. О боже. О боже.

Что, если он скажет, что должен подумать? Что, если он напишет, что занят и в ближайшее время не сможет? Что в переводе, конечно, будет означать: «было любопытно, но все же пока». Что, если просто пропадет сейчас со связи? Это нелепо, но эти два с половиной часа, на которые я полностью погрузилась в одну беседу, были весьма освежающими и многообещающими. У меня такого не было много лет.

«Я прошу прощения за фамильярность, больше не повторится. И я очень хочу встретиться с вами, госпожа. Хоть сейчас», — пишет он после недолгого размышления. Выдыхаю. Сердце замедляется до нормального ритма.

Я невольно смотрю на часы в углу экрана, которые показывают ноль-ноль-двадцать три. Это безумие. Но я тоже была бы рада встрече прямо сейчас.

Руки замирают над клавиатурой. Будь я нижней — тоже написала бы «встретимся сейчас». Но я больше не нижняя. Я должна взять ответственность и быть взрослой для него. Он хочет передать контроль, а значит кто-то должен ее взять.

«Во сколько тебе завтра на работу?» — осведомляюсь я.

«К девяти», — отвечает он и анимирует вздыхающей гифкой следом.

«В таком случае тебе нужно поспать. Пожалуйста, отправляйся в постель, а завтра вечером мы встретимся после семи. Идет?»

Я стараюсь быть твердой: вежливой, но властной, уверенной. И мне самой нравится, как выглядит сейчас мое последнее сообщение.

«Да, госпожа», — отвечает он, и я мощно выдыхаю, потому что, как оказалось, снова задержала дыхание на последних двух фразах.

Знакомимся с героями!

Мирон (генерация от читательницы)

Алевтина (генерация от читательницы)

«Я скучаю по вам, госпожа».

Он пишет первым, часов в одиннадцать утра. К тому времени я и сама раз пять успела подумать, что хочу написать ему, но сдержалась. Я работаю на удаленке — и так бывает непросто сосредоточиться, а если еще подключить такую переписку с самого утра, рабочий день совсем пропадет.

Но сердце подпрыгивает. Я рада, что он написал и показал, что думает обо мне.

«Где твоя вежливость, нижний? Я хотела бы прежде всего услышать «доброе утро», — немного подумав, отвечаю я.

Он исправляется, просит прощения, желает мне доброго утра, и я снисхожу до ответного пожелания. После чего самозабвенно терзаю его десятиминутной паузой, пока готовлю себе вторую за утро чашку кофе в турке, не спеша выбирая специи, подходящие моменту. Пожалуй, кардамон и немного мускатного ореха.

Я люблю специи, у меня много разных — к напиткам и салатам, супам и вторым блюдам. Каждый раз я выбираю специи не столько под блюдо, сколько под настроение. Я запросто могу посыпать курицу корицей, а кофе — укропом, если так велит мне внутренний голос. Момент выбора — это магическая медитативная пауза, которая успокаивает моего внутреннего невротика, вечно грызущего мозг: быстрее, быстрее, быстрее. Что быстрее? Все быстрее.

Надо быстрее работать, быстрее делать домашние дела, быстрее отдыхать, больше общаться с ребенком, больше спать, а еще заниматься йогой и дочитать книги, которые лежат на прикроватной тумбочке целую вечность — с того момента, как я торопилась на встречу с подругой, но успела забежать еще и в книжный.

Можно, конечно, во всем обвинить требовательных родителей, которые меня часто подгоняли, но, если честно, я такая родилась, быстрая и ненасытная. Вот и сейчас мне хочется быстрее познакомиться с этим нижним, чтобы узнать, получится из этого что-нибудь или нет. И, независимо от исхода, стремлюсь получить ответ — чтобы не терять времени и побежать дальше.

Но именно потому, что для меня самой любые паузы мучительны, я думаю, что это будет неплохим орудием пыток — и тяну паузу, пока не отхлебываю свой готовый кофе и не решаю, что он почти идеален. Как это утро.

Алевтина утром в домашнем образе

Тогда, не спеша опустив взгляд в экран, я набираю сообщение, предложив рассказать мне про его утро и его настроение. Он говорит, что сейчас сидит один в своем кабинете — небольшая пауза. И настроение — прекрасное…

«…поскольку мы сегодня встретимся. Но впереди непростой день. Я уже успел провести пару коротких совещаний и меня немного вывели из себя», — признается он.

«Как это выглядит, когда ты выходишь из себя?» — с любопытством спрашиваю я. Но не без опаски: не люблю людей, которые повышают голос на подчиненных. И отдельно не выношу тех, кто гордится своей возможностью орать на других людей.

«Да никак. Я же не показываю. Вот карандаш сломал только и руку поцарапал. Просто подчиненные слегка тупят и чуть не сорвали кое-что важное»

Я сдвигаю брови и меня вдруг обуревает порыв вдохновения. Сердце разгоняется, низ живота тяжелеет.

«Можешь сейчас говорить?» — осведомляюсь я и, после быстрого «да», приказываю ему позвонить мне.

Еле дождавшись звонка и его робкого: «Да, госпожа», я встаю и делаю два шага к кухонному окну с телефоном в руках. Но почти ничего перед собой не вижу, поглощенная собственными фантазиями.

— Слушай меня внимательно, нижний, — строго, почти яростно, говорю я. — То, что ты сделал — никуда не годится. Ты больше не можешь бездумно делать себе больно и тем более царапать себя…

— Но я случайно!

В его голосе прорезаются растерянные умоляющие нотки, и я прикрываю глаза, наслаждаясь маленькой сладкой волной возбуждения, захлестывающей низ живота. Ого!

— Мне плевать, — обрываю его я. — Я запрещаю, понял? Или будем наказывать тебя как маленького на первом же свидании?

— Я понял, госпожа, — торопливо заверяет он.

— Вот и умница. Теперь быстро придумай, куда девать лишние эмоции и скажи мне, а я отвечу, нравится мне эта идея или нет.

Он думает, затем делает шумный выдох и отвечает:

— Я думаю, что хочу сказать подчиненному, что думаю о его работе. Сейчас сформулирую, а после обеда вызову и скажу.

— Смотри, можешь же, когда хочешь!

Он только дышит в трубку, и я упрямо давлю:

— Что надо сказать?

— Да, госпожа. Спасибо, госпожа.

Удовлетворенно кивнув, я сбрасываю звонок и перевожу дыхание. А потом иду в ванную, чтобы глянуть на себя в зеркало. К счастью, щеки не такие красные, как кажется — лишь слегка порозовели. Делаю себе заметку, что на вечер нужно два слоя тональника, и можно будет спокойно жить. А вот с мокрыми трусиками надо что-то делать.

Как бы мне ни хотелось погрузиться в сладкие грезы на весь день, многочисленные рутины затягивают: по вторникам у меня стирка параллельно с работой.

После трех Димка приходит из школы. Я спрашиваю у него, как дела, он отвечает, что все окей и явно торопится пообедать, чтобы дальше гулять с пацанами.

Я напоминаю, что борщ в холодильнике и ухожу с ноутом в спальню.

— Мам, дай тыщу, — говорит он, появившись на пороге минут через двадцать.

Я поднимаю глаза. Димке — пятнадцать, он в девятом классе. То есть покупать девушкам кофе в кофейне уже умеет, заказывать всякие значки и наушники на маркетплейсах — тоже, регулярно отовариваться чипсами и газировкой с парнями — само собой. А вот считать деньги пока получается не очень, хотя учимся с детского сада.

— Куда же делось то, что я давала на прошлой неделе? — осведомляюсь я, изо всех сил изображая на лице искреннее неудоумение.

Ну да, ну да, я не видела его в кафе с той крашеной во все цвета радуги дурындой с кольцом в носу. Мама же вообще ничего не видит, когда гуляет вечерами с собакой, особенно если Димка отворачивается и натягивает капюшон поглубже, чтоб не палиться. ЖК у нас большой, мало ли, где он — уроки делает у друзей, точно! И гору пачек из-под чипсов у него из-под кровати никогда не выгребала, нет-нет. И в супермаркете я его с пацанами не видела — так что понятия не имею, на что он тратится. Должно быть, на тетради.

— Ну, мам. Математичка тетрадки сказала для контрольной купить, транспортир еще… туда-сюда.

Глаза прячет.

Бинго.

Я стараюсь не ржать и на миг зависаю. На прошлой неделе у меня был экономический план: ограничить Димкины расходы. Не то, чтобы у нас финансовые трудности, просто хочу, чтобы он взрослел. Особенно с учетом его навязчивой идеи свалить из школы и поступить не то в юридический колледж, не то в какой-то военный.

Но сегодня у меня в приоритете другой план — романтический. Я действительно очень хочу пораньше доделать все срочное и готовиться к вечернему свиданию, пока сын будет гулять.

Тут есть сложность: видеть маму в вызывающей красной кожаной юбке, сапогах чулком и черной шелковой блузе дитя, наверное, не должно. Но идти на свидание я собираюсь именно в этом. Поэтому выход вижу только в том, чтобы выйти пораньше и переодеваться, видимо, в машине — благо задние окошки тонированные, а в голове у мамы сегодня дискотечный вайб.

— Ладно, — сдаюсь я, не в силах как вместить в один день воспитание великовозрастного сыны и удовлетворение острой потребности в приключениях. — Вот тебе тыща, но в семь чтобы с собакой погулял. Я уеду встретиться с подругой.

— О, отлично, — радуется Димка, но под моим взглядом тут же скучнеет лицом. — В смысле, что тебе надо развеяться, туда-сюда. А то что ты все дома и дома…

— Иди уже, туда-сюда, — закатываю я глаза. — Палишься как третьеклассник. Нет, стой! Девок домой не водить, понял? И уроки чтобы сделал!

— Да сделаю, сделаю. Каких девок, мам? Дай мусор вынесу.

Я молчу как партизан и иду за мусором на кухню, пока Димка в прихожей натягивает куртку и кроссы. На столе чисто, посуда в посудомойке без напоминаний — красота. Может, я и правда немного могу в воспитание?

Песня главы: "Позволь тебе принадлежать" от Инги Ниль! Послушать музыку и увидеть много артов и видео к книге можно в ТГ-канале, присоединяйтесь по ссылке из раздела "обо мне" 🔥
Семь вечера. То время, в которое мы договорились встретиться с Мироном — в кафе в Москве на полпути от меня до его работы.

Мои бедра потеют в кожаной юбке, руки мерзнут в шелковой блузке — стою в мертвой пробке и никак не могу выбрать оптимальную температуру на климат-контроле. Судорожно считаю время.

Мирон работает где-то в центре, добираться оттуда, теоретически, еще дольше, чем мне — но, может, он вышел намного раньше. Полчаса назад, во всяком случае, отписался, что будет на месте вовремя.

Он старался, выкраивал время, и мне надо было тоже? Я сильно опаздываю?

Плевать. Я верхняя. Мне больше не надо приезжать раньше, получать наказания, если задержалась, бояться, что кто-то будет недоволен. Сколько бы ему ни пришлось ждать, всегда можно сказать, что это такая бдсм-практика.

Нервирует только, что я не знаю этот рестик и можно ли там встать в это время, хотя… какого черта, у меня же сегодня есть раб.

Обрадованная внезапной идеей, я подношу телефон к губам и пишу голосовое:

— Нижний, я задерживаюсь, буду примерно к половине восьмого. К этому времени мне нужно парковочное место. Сможешь организовать?

Машина двигается примерно на три корпуса, и мне снова приходится нажать на педаль тормоза. Экран вспыхивает текстом:

«Да, госпожа. Как пожелаете».

Я улыбаюсь. А мне так очень нравится!

Снова подношу телефон к губам:

— И закажи мне что-нибудь из салатов на твой вкус, пожалуйста, чтобы было готово к приезду. Я голодная.

Вот и проверим, какой у него вкус. И сообразит ли он, что мне также нужен напиток.

Машина впереди меня двигается на целых три корпуса вперед, и я, было, воодушевляюсь — но тут все снова встает колом.

О чем думает женщина в пробке по дороге на свидание? Может, другие женщины, такие уверенные в себе, какой я только мечтаю стать, размышляют о чем-нибудь приятном.

Но я зациклилась. Я снова и снова думаю о том, правильно ли оделась. Достаточно ли хорошо выгляжу. Понравлюсь ли ему. Хуже нет, чем прийти в одежде, не подходящей к месту. Или к собеседнику. Хотя нет, есть — еще хуже, когда ты сама ни к чему не подходишь. Видеть эти глаза, в смысле, не «вау, вот это женщина», а «воу, какая-то она странная, куда бы по-быстрому от нее сбежать».

К моему объявлению, на которое Мирон откликнулся, была прикреплена фотка с отдыха. Загорелая, отдохнувшая, на море, в вечернем свете южного солнца я полгода назад выглядела очень неплохо: зеленовато-карие глаза загадочно блестели, выгоревшие до бежевого волосы лежали шелковистой волной, кожа сияла, и даже губы по краям загорели и казалось, что они подведены карандашом.

Сейчас, когда моя кожа побледнела, накопилась усталость и стресс, волосы потемнели обратно — хрен знает, какой я выгляжу со стороны. Конечно, я сделала макияж, скрыла тональником темноту под глазами, выровняла все, что можно выровнять, уложила волосы — но что, если я все еще проигрываю собственному фото?

Когда-то макияжа и укладки было достаточно, чтобы стать суперзвездой — хоть сейчас на обложку. Теперь, когда мне сорок, это необходимый минимум, чтобы тупо не выглядеть уставшей и помятой.

Через десять-пятнадцать лет и этого будет недостаточно, мрачно размышляю я — стану делать какие-нибудь уколы или, скорее, просто забуду о том, что есть такая опция в жизни, как ходить на свидания и трахаться.

Будет ли у меня к тому времени постоянный партнер или я просто сдамся?

Допустим, лицо можно еще как-то подкрасить, а тело — вряд ли. Если раньше полумрак в спальне мне нужен был чисто из-за стеснительности, то теперь есть куча более веских причин. Например, грудь, которая не стала краше после вскармливания ребенка, пятнышки на груди то тут, то там, кожа на бедрах, понемногу теряющая упругость.

Холод на секунду сковывает внутренности, я отгоняю дурацкие страхи усилием воли. Ну давай еще, подумай о смерти, смеюсь я сама над собой.

Но тут есть разница: к тому времени как я умру, мне будет все равно, верно? А с мужиками-то не так. Что, если мне, предположим, жуть как захочется секса в пятьдесят пять или в шестьдесят? А я буду выглядеть, как сушеная черносливина или перезревший апельсин?

«Хочется-перехочется», — подсказывает скептичный голос изнутри, который всегда надо мной ржет в подобных ситуациях, и я улыбаюсь. «Меньше соплей — больше дела», добавляю я про себя и продвигаюсь еще на пару корпусов вперед.

Пробка постепенно рассасывается. Но пока стою, я успеваю отогнуть зеркало и убедиться в том, что в реальности, а не в воображении, сегодня выгляжу очешуительно. И, несмотря ни на что, ни сегодня вечером, ни в ближайшие пару месяцев я еще не сморщусь. Так что перспектива секса с одним обладателем сексуального голоса все же намного ближе, чем перспектива состариться и умереть.

Когда я подъезжаю и вижу только одно свободное место перед самым входом, веселое настроение снова портится, даже невольно начинаю ругаться про себя. Это место вряд ли освободят для меня — там какие-то красные канатики с блестящими столбиками, и вообще место супер пафосное, намного выше уровнем, чем те, в которые я привыкла ходить. Этот чертов ресторан находится в пятизвездочном отеле.

Притормаживаю в легком ступоре.

Остальные места заняты, а раба моего — или, точнее сказать: возможно, моего — не видно.

Воздуха перестает хватать. Я в целом предпочитаю более уютные места для первой встречи, здесь я буду не в своей тарелке. Особенно после того, как наверну три круга по району в поисках свободной платной парковки. Они в это время наверняка битком забиты, Москва же. Как же я ее не люблю в час пик.

Телефон оживает. И я тут же вижу Мирона — он появляется в двух метрах от капота. Он в красной полурасстегнутой куртке поверх темного костюма. Намного более официальный и лощеный, чем на фото, но не узнать невозможно.

Наши глаза встречаются.

О боже.

Ну какой же у него няшечный взгляд. И нежный…

Я на секунду вылетаю из образа, смущаюсь — и тут же холодею.

Аля в смущенном образе от Инги Иль

Стоять. Держаться.

Мысленно опускаю забрало, вопросительно поднимаю брови.

Он ведет рукой в сторону вип-парковки перед входом, которую уже освобождают от столбиков двое шустрых сотрудников отеля.

Для меня-а-а?

Ого.

Держать лицо.

Я двигаю автомобиль с места, стараясь парковаться без лишних движений, чтобы не как блондинка. На психе получается вполне неплохо — я лихо заезжаю и останавливаюсь ровно.

Делаю глубокий вздох перед тем, как выйти, не спеша беру сумку, открываю дверцу.

Он уже рядом и подает руку.

И снова — о, боже! Он вкусно пахнет!

Я на секунду оказываюсь чуть ближе, чем хотела, и он проворно отступает на шаг, поддерживая и направляя.

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Он проглатывает слово «госпожа», поскольку рядом с нами метрдотель и другие сотрудники отеля, я благосклонно киваю и молча прохожу за ним внутрь.

Нас сопровождает доброжелательный официант — сначала в гардероб, затем вверх по лестнице через холл.

Сейчас, когда я на каблуках и на платформе, мы одного роста. Я изучаю его краем глаза, пока идем. Куртка объемная и он казался крупнее, но, теперь, когда снял, хорошо видно, что лишнего веса нет. Двигается легко и достаточно уверенно. Он здесь, в отличие от меня, явно в своей тарелке.

На секунду мне становится грустно. Если у нас большой разрыв в доходе и социальном статусе, игра в раба и госпожу может быстро закончиться. Мне будет слишком тяжело, я облажаюсь, он заскучает…

Черт. О чем я только думаю.

— Госпожа, что-то не так? — тихо спрашивает он, когда мы, наконец, попадаем в ресторан.

Уютный. С камерным точечным освещением. С огромным расстоянием между столами и дополнительными перегородками из пальм, напольных ламп и металлических инсталляций.

Снова встречаемся взглядами. Меня навылет прошивает его кротостью и заботой — сразу хочется к чему-то придраться, чтобы не поплыть окончательно.

— Все в порядке.

Я сажусь и только открываю рот, чтобы сделать выговор за отсутствие еды, как снова появляется официант — с подносом.

Передо мной появляется огромная тарелка с салатами: четыре секции, в каждой свой вид салата: от рукколы с креветками до теплого с уткой и грушей, которая блестит так, что во рту мгновенно набирается слюна. Есть чисто зеленый и еще один с красными овощами и каким-то домашним сыром. Похоже на дегустационный сет, но порции полные. И ничего банального вроде цезаря и греческого.

В мой стакан льется минеральная вода. В аккуратной корзиночке посередине стола — хлеб. Не удержавшись, беру кусочек белого, откусываю: он теплый и ароматный.

— Желаете свежевыжатый сок? Безалкогольный коктейль или горячий напиток? — уточняет официант.

Я в раю.

Улыбаюсь в ответ:

— Апельсиновый сок, пожалуйста.

Он уточняет, буду ли я что-то еще, и мгновенно исчезает после отказа, оставляя нас вдвоем.

Перед Мироном тарелка с пастой, но он даже не берет в руку вилку, глядя на меня… с тревогой.

— Вы довольны, госпожа?

О, боже! Да кто был бы недоволен на моем месте?

— Вполне. Но ты поставил меня в сложное положение, — медленно говорю я, оглядывая свою тарелку.

— Простите.

Он зажевывает улыбку.

— Ленивый, ленивый нижний. Переложил на меня все муки выбора, — укоризненно рассуждаю я и, не в силах больше сдерживаться, накалываю на вилку сочную креветку.

— Я надеюсь, мы проведем здесь достаточно времени, чтобы съесть все.

На этот раз он рискует улыбнуться в открытую, довольный собой, и я поощряю его теплым взглядом:

— Благодарю за заботу. Как ты добрался?

— Легко. У меня водитель.

Не выпендривается — просто сообщает факт и смущенно опускает ресницы, нерешительно нащупывая вилку. Я жадно слежу за каждым движением, все еще не веря, что именно я — источник всего этого смущения.

Итак, у него водитель, и он явно крутой парень. Кем бы он ни был, должно быть, его уважают подчиненные. Возможно, от его решений зависят судьбы многих людей и большие деньги. Но прямо сейчас он трепещет передо мной, все эмоции на виду, и он полностью в моих руках. Добровольно.

Я тоже смущена, хоть и не показываю. Не могу забыть, что наврала про свой опыт. И не могу не думать о том, насколько моя шестилетняя базовая модель «Киа» не гармонирует со всякими сверкающими «Бентлями» по соседству и как ей тяжело стоять там, снаружи, на самом видном месте.

Но ему не надо знать о том, что я чувствую.

— Позволите сказать? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз.

— Ммм?

Сосредоточенно жую и держу каменную рожу. Возможно, чересчур каменную, но я очень боюсь себя выдать — это хуже.

— У вас потрясающая улыбка, госпожа. И вы выглядите просто невероятно, — выдыхает он, еще больше наклоняя голову. И даже на стуле ерзает.

Ишь ты. Даже немного отпускает.

Я улыбаюсь и еще немного выпрямляюсь. Похоже, парень и правда опытен — с такой подачей играть легко. Плечи распрямляются сами собой и я снисходительно смотрю в ответ, не спеша занимаясь своими салатами.

Пауза длится, и длится, и длится.

Наконец, я делаю глоток и в ту секунду, когда он решается поднять глаза, негромко отвечаю:

— Ох, ты и хитрый льстец.

С его лицом происходит что-то особенное. Глаза на долю секунды широко раскрываются в изумлении, рот тоже приоткрывается, но тут же захлопывается, и он… краснеет?

Освещение неяркое, и в первые мгновения мне кажется, что зрение обманывает. Но тут же понимаю, что нет: его щеки действительно слегка потемнели.

Кажется невероятным, но минут через пятнадцать я забываю о любой неловкости. Мы снова разговариваем как вчера — разговор течет сам, без малейшего напряжения, мысли едва не опережают слова, любопытство друг к другу бьет через край.

На какое-то время мы даже забываем об игре, единственное напоминание в том, что Мирон продолжает называть меня на вы, тогда как я говорю ему «ты».

Беседа пока не касается слишком личного — мы обсуждаем тему вокруг да около, потом перескакиваем на путешествия, еду, делимся смешными историями из прошлого, вспоминаем студенческие годы, к обоюдному изумлению обнаруживаем, что оба заканчивали экономический в одном и том же вузе.

Только к тому времени, как он поступил, я уже закончила… два года как.

Я внимательно смотрю в лицо: он выглядит старше. Так бывает? Да, с очень ответственными людьми и стратегами по жизни, которые часто хмурятся и постоянно продумывают все на десять шагов вперед.

— Ты что, наврал насчет возраста? — осведомляюсь я, когда он попадается с годами учебы, и Мирон закрывает лицо ладонями. Это выглядит так мило и спонтанно, что я почти не сержусь.

— Мне тридцать четыре. Прости…те. Я побоялся, что если будет большая разница, вы не станете общаться, — умоляющим и одновременно веселым тоном говорит он, уже открыв лицо.

— По-твоему, я старая?

Доказано: когда кто-то облажался и трепещет, покерфейс в сочетании с высоко поднятой бровью очень эффективно вызывает ледяной ужас.

— Господи, нет! Просто я подумал, что если вы подумаете… женщины так часто думают…

Его голос даже повышается на пару ноток, лицо вытягивается.

Неимоверным усилием воли я держу ледяное выражение, когда хочется расколоться. Он явно ищет и не находит выхода из ситуации, откровенно паникуя.

— А, так ты хочешь сказать, — медленно рассуждаю я с невозмутимой рожей… — Что я ну прям точь-в-точь как все другие женщины, да еще и шаблонно мыслю?
Манерные интонации прут сами собой, голос понижается до вибрирующего грудного тембра, и я моментально вижу обратку — это действует!

Он открывает и закрывает рот, зажмуривается, трет лицо, ерзает, краснеет.

Ну что за прелесть. Мне его уже жалко, но я ничего не могу поделать с тем странным удовольствием, которое зарождается внутри помимо меня. Нет, я не садистка, и я вовсе не наслаждаюсь его страданиями, это что-то другое.

Всего на миг ухожу в самоанализ и тут же понимаю: это просто наслаждение властью. Мне нравится управлять им, я кайфую от того, как круто это внезапно получается. Особенно когда чувствую, что его страдания — не просто страдания. Это что-то дает и ему.

— Будешь наказан, — резюмирую я таким тоном, будто выношу приговор.

По его лицу я тут же вижу, что все сделала правильно: это глубоко достает его. Глаза уплывают, рот на секунду приоткрывается.

— Да, госпожа, — выдавливает он, еле дыша от плохо скрываемого возбуждения. — Когда?

— Не твое нижнее дело, — чуть добавляя возмущения в голос, отвечаю я, — накажу, когда посчитаю нужным.

— Простите, я забылся.

Я киваю. Наши взгляды снова встречаются в сотый раз, и я вижу там отблеск того же желания, которое тлеет весь вечер внутри меня.

Где же мои принципы? Я же ненавижу, когда врут про возраст, и неважно, в какую сторону.

Но его тридцать четыре и мои сорок — не такой уж ужас, особенно с учетом моего позиционирования. Это в любом случае приемлемо для меня. Да, на грани, но… на самом деле он поступил правильно: в чате я могла бы отвергнуть его из-за этого, а вот теперь, когда он передо мной, не вижу в этой разнице ничего ужасного.

— Коснись меня, — решаюсь я, протягивая руку через стол в его сторону.

Он поспешно переплетает свою ладонь с моей, нежно лаская, поглаживая, пробираясь пальцами выше. Вижу, что торопится, потому что не терпится, а не просто выполняет приказ.

Мы молча сидим и гладим друг друга.

Я протягиваю вторую руку и смотрю в глаза. Он робко касается, ласкает обе мои ладони кончиками пальцев, уплывая, судя по взгляду, все сильнее.

— Госпожа, — шепчет он, глядя в стол, полный смущения.

— Что?

— Я хочу сделать вам куни.

На миг я перестаю дышать. Приоткрываю рот, чтобы полноценно выдохнуть, и тут же беру себя в руки.

— Нет.

Убираю руки, не спеша поправляю волосы, беру бокал и наливаю себе еще воды.

Я горжусь нейтральным тоном, которым это сказала — без явных признаков неудовольствия, но и без какой-либо неуместной мягкости. Отказ должен прозвучать непонятно — и заставить заработать его фантазию.

Господи… это удовольствие от ощущения своего всемогущества просто невероятное. Я понятия не имела, что способна испытывать подобное.

Мирон осторожно отодвигается, убирает руки под стол.

— Почему?

Я уверенно смотрю в его глаза. Он держит лицо — если и обижен, не определишь. Но тревогу скрыть не удается. Да-а, что-то он там себе уже надумал.

— Потому что доступ к моему телу нужно заслужить, — говорю я, обводя пальцем контур бокала. — Я не отказываю тебе, просто даю нам обоим немного времени, понятно?

Он молча кивает и отводит глаза, сглатывая. И выдает себя, просовывая два пальца под воротник и слегка оттягивая, а потом вдобавок расстегивая пуговицу.

— Я заставляю тебя нервничать?

Смотрю внимательно прямо в лицо, и по-прежнему не выдаю никаких эмоций. Мирон явно слегка потеет и беззащитно моргает, размышляя над ответом.

— Немного, — наконец, тихо признается он.

— Поговорим о практиках?

Пульс ускоряется. Полагаю, у нас обоих.

До сих пор мы не касались этой темы подробно. Мы уже выяснили, что нам обоим не по пути с жестким садо-мазо, обоим неприятны околотуалетные ритуалы. Но пока я только догадываюсь, чего именно он жаждет в теме больше всего.

— Как пожелаете, госпожа.

Слова больше похожи на шелест, сильные мужские пальцы безвольно откладывают вилку.

Аппетит, судя по всему, он внезапно потерял. От волнения?

Я продолжаю наблюдать, пытаясь понять, чего в нем больше: возбуждения или тревоги. Не хочу случайно пережать или создать впечатление, что слишком тороплюсь.

— Будь настолько откровенен, насколько тебе комфортно, — говорю я. — Расскажи, какие практики со мной тебе приходят в голову.

Его взгляд загорается, и я выдаю себе десять баллов за правильную формулировку. Да, я, может, и неопытная верхняя, но опыта в теме достаточно, чтобы понимать: желания тех или иных практик обычно зависят от партнера. И то, что он делал в прошлом с другими женщинами, не обязательно захочется повторять со мной.

Да и вообще, в нашем деле никогда не стоит выкладывать прошлое на стол, по многим причинам. Неважно даже, о чем он фантазировал вчера — важно только то, что у него в голове прямо сейчас.

— Ну… скажем так… если бы мы были одни, я бы уже стоял перед вами на коленях, умоляя простить меня.

Я невольно сглатываю. В его голосе прорезается будоражащая глубина, веки тяжелеют, это видно невооруженным глазом.

— Так боишься наказаний? Или нравится умолять?

Он по-особенному опускает глаза, и я даже подаюсь немного вперед — потому что чувствую, что впервые задела в нем что-то очень глубокое. Очень личное.

Любопытно.

Мирон.

— Так боишься наказаний? Или нравится умолять?

Меня обжигает, обливает кипящей лавой изнутри. Нервы дрожат, не чувствую ног.

Ее голос звучит очень тепло и доверительно, нежно, понимающе. Как будто она видит меня насквозь и читает потаенные чувства, и вопрос не риторический.

На некоторое время я теряю голос и отвечаю полушепотом, как чувствую:

— Я не боюсь наказаний. Но мне ужасно больно разочаровывать вас, поэтому такие практики переносятся тяжело. Мне трудно выносить, что я так облажался.

С трудом дышу. Не могу поверить, что так откровенничаю с ней после всего, что произошло со мной в прошлом. Но правда в том, что по-другому играть в эту игру мне неинтересно, и я уже решился рискнуть, когда назвал себя нижним и полез в чат.

Час назад Алевтина перешла на испанское безалкогольное вино и не спеша потягивает его из бокала. Мне хочется заказать ей настоящее, классное и выдержанное, из тех, что я сам люблю на досуге, а потом отдать моего водителя, чтобы отвез до дома, но, кажется, это будет ужасно фамильярно с моей стороны.

Поэтому прикусываю язык и молча мечтаю угостить ее чем-то особенным.

На самом деле я с интересом наблюдаю за тем, что происходит со мной уже второй вечер подряд и просто охреневаю. Это какая-то особенная женщина? Или я просто слишком долго боялся спрыгнуть с поезда собственной правильности, пока не приехал на станцию п…ц?

Так или иначе, это надо сделать. Надо как-то отпустить всех демонов, рискнуть и закрыть чертов гештальт. А для этого нужно начать признаваться: да, мне нравится играть с ней вот так. Несмотря на еле терпимый стыд, и тревогу, что об этом кто-то узнает, и даже через тревогу о том, что сам узнаю о себе больше, чем когда-либо хотел.

Что бы подумал мой папаня? Этот снисходительный хрен и так до сих пор думает, признавать мои заслуги или нет, хотя я еще лет восемь назад, совсем еще пацаном, двадцатишестилетним, стал зарабатывать больше него — сначала вдвое больше, потом втрое, а последние годы уже перестал считать, во сколько раз. Примерно во столько, что он мог бы давно перестать работать, если бы принял от меня все, что я миллион раз предлагал: дом у моря, о котором мечтает мама, ежемесячное содержание, путешествия куда захотят.

Но все, что он позволил — это поменять машины им обоим, и то только потому, что на старые взглянуть без страха было нельзя. Так кто из нас ведет себя глупо?

И все равно, когда он появляется рядом, я превращаюсь в маленького мальчика, который никогда не был достаточно хорош.

Что бы подумала моя мама, увидь она, как я кайфую, называя женщину госпожой? Узнай она, как мне хочется пресмыкаться еще больше?

Мама любит читать книжки и смотреть кино про «настоящих мужчин», нарочитых бруталов, в быту — самодуров. В ее представлении я занимаюсь какой-то ерундой, раз не стал пожарным, полицейским или хотя бы большим чиновником. Странно, но ей нравится поощрять папин деспотизм, даже когда он рушит ее мечты на тот самый домик у моря.

Еще мама постоянно шутит, что я работаю на стройке, как будто я штукатур или монтажник, а не вице-президент одной из крупнейших строительных компаний в стране. Некоторые ее знакомые и коллеги до сих пор так и думают, что я — маляр, и что машину ей взял в кредит…

Ну все, меня опять несет мыслями не туда.

Выныриваю: Алевтина все еще думает и как будто уже думает вообще не обо мне — ничего невозможно понять по лицу. Я глубоко вздыхаю, не скрывая своего тревожно-напряженного состояния. Может, это признание было слишком быстрым прыжком? Может, она вообще не настолько заинтересована, чтобы так глубоко во мне копаться?

Осторожно поднимаю глаза и по-настоящему боюсь того, что она сейчас скажет. Может, она будет резкой? Скажет, что ей плевать, чего я там боюсь, раз я заслужил наказание своим тупым враньем?

И будет права, но я не уверен, что легко выдержу это. Внутри меня настоящее минное поле, и тот факт, что я это осознаю, нисколько не помогает делу.

— Я очень ценю твою искренность, — наконец, мягко говорит она. — За такое я, пожалуй, прощу тебя на первый раз.

Я изумленно смотрю на нее и глаза, к моему ужасу, влажнеют.

Черт. Да что со мной, нельзя же так раскисать на первой же встрече. Она решит, что я совсем чокнутый. Она…

— Все хорошо, — шепчет Алевтина. — Дыши ровнее. Дыши со мной.

Я судорожно втягиваю воздух носом и беру себя в руки.

— Спасибо, госпожа, — снова шепчу я, не в силах говорить нормально.

Это полный трындец, до чего меня развезло. Прямо как в детстве. Но то, как она только что повела себя — это что-то особенное. Такая женственная, такая понимающая — просто по глазам, по дыханию, по жестам.

Чем больше мы общаемся, тем больше я прихожу в щенячий восторг. Она умная, чуткая, тактичная. И вроде, что особенно ценно, никуда не торопится — так, что я начинаю заводиться сам. Дергаться, брать в голову, думать о том, почему она отказалась от куни. Нравлюсь ли я ей или эта встреча будет последней? Наверное, нравлюсь, раз она так долго сидит здесь. Но может, просто уставшая и голодная.

Нет, она не выглядит измученной. Если честно, она на первый взгляд просто великолепна, и я уже даже боюсь влюбиться, хотя тыщу лет ни в кого не влюблялся и забыл о том, что я вообще могу. Простая, но опасная игра сделала меня уязвимым.

Алевтина. Генерация от читательницы

Я прокашливаюсь и возвращаю себе голос глотком воды:

— Госпожа, если вы позволите…

Благосклонный кивок.

— … я хотел бы отслужить это. Могу я отвезти вас домой?

— На моей машине? — удивленно спрашивает она.

— Да. Если позволите. Тогда вы могли бы выпить настоящего вина. Я угощу вас очень хорошим.

Я все-таки решаюсь.

Она смотрит на меня внимательным взглядом, видимо, размышляя о том, чего я опасался: не пытаются ли над ней втихомолку доминировать?

Но я не пытаюсь, и посылаю открытый честный взгляд. Она наклоняет голову и улыбается:

— Ты очень заботливый. Но я сегодня не хочу пить и хочу поехать домой одна.

На миг прикрываю глаза — ощущается как легкая пощечина, хоть, возможно, она и не имела в виду ничего подобного. Или так и было задумано? Если она все-таки решила, что я пытаюсь ей что-то демонстрировать. Черт.

— Эй. Я не сказала, что мне неприятно твое предложение. В другой раз я, возможно, приму его, — строго сдвинув брови, выговаривает она, и я тут же чувствую, как лицо становится горячим.

Но улыбаюсь. Значит, меня не отвергли. Так я ей нравлюсь?

— Так, нижний. Вернемся к разговору о практиках, — строго говорит она. — Ты так и не ответил, нравится ли тебе умолять.

Алевтина.

Он судорожно пьет. Обаятельно улыбается, отводит взгляд, смущается. Я молча жду, не отрывая взгляда, и осознанно немного давлю.

— Мне нравится умолять. И вообще очень нравится, как вы доминируете. Я бы хотел пригласить вас к себе домой и приготовить вам что-то в следующий раз, — с достоинством заявляет он в итоге.

На секунду опускает глаза и несмело поднимает, добавляя:

— Сделать массаж ног, пока мы разговариваем. Помыть их.

— Ммм. Люблю массаж, — поощряю я, не скрывая наслаждения при мысли об этом.

— Я также люблю задания на расстоянии и разумные запреты, вроде того, что вы сделали в прошлый раз, — добавляет он с жаром. — И служить вам, даже дистанционно.

— Например как?

— Пару раз в неделю выполнять задания, что-то вроде записать вас к парикмахеру или найти информацию о том, что вам нужно. Так я бы чувствовал, что нужен.

Ого. Мое эго скоро не поместится за этот стол. Так я нравлюсь ему? Он уже решил, что хочет развивать отношения?

— Как ты относишься к аксессуарам? — спрашиваю я, пока никак не комментируя предыдущую инициативу, чтобы заставить понервничать. — Ошейники, браслеты, другие знаки, что ты принадлежишь мне?

— Да, госпожа, что пожелаете.

Сейчас он абсолютно спокоен, и я ставлю себе заметку: не похоже, что ошейник сильно его взволнует. Впрочем, попробовать все равно можно.

— Как насчет отчетов? Я хочу знать больше о том, как выглядит твоя жизнь. Чем ты занят утром, днем и вечером, о чем думаешь, что планируешь…

— Да, госпожа.

А вот теперь не спокоен. Но ему приятно — эти практики, похоже, понравятся нам обоим и одинаково возбудят.

— Хорошо. Тогда я буду иногда задавать тебе личные вопросы. И задания тоже попробуем. Тебе удобно вежливо отвечать мне голосом или текстом в мессенджере?

Он улыбается и воодушевленно кивает:

— Да, госпожа. Как пожелаете.

Я тоже киваю и смотрю прямо в лицо:

— Когда между нами будет секс…

Он задерживает дыхание и отдергивает взгляд, как будто укушенный.

— …Как ты себе его представляешь?

Ого. Похоже, это чувствительная тема, неожиданно. Его пальцы непроизвольно сжимаются на салфетке, а мои брови ползут вверх. Мужчины редко так уж сильно избегают разговоров о сексе. Что может так его смущать, что он аж смотреть на меня не может и явно хочет протереть дыру в столе?

Вздыхает, с усилием поднимает глаза:

— Я предпочел бы, чтобы он был ванильным, хотя бы первое время. Я не могу…

— Спокойно, — прерываю я, лишь почувствовав, насколько ему тяжело. — Я согласна. Это хорошая идея.

Возможно, он так дергается, потому что представляет, что я сажусь ему на лицо или что-то типа того, размышляю я. Но я и сама к такому пока не готова — и не думаю, что буду в ближайшее время, даже если захочу.

— Правда? Вы так действительно думаете, госпожа?

— О, да.

Фоновая музыка в ресторане не перекрывает даже шепот. В наступившей почти тишине я слышу шелест салфетки в его пальцах и даже дыхание — сначала неровное, но потом он полностью успокаивается, откидывается на спинку стула, делает глоток воды.

— Могу я спросить, какие практики вы любите, госпожа? — негромко осведомляется он.

— Мне нравится все, что мы уже делаем, мой хороший, — отвечаю я, не удержавшись от соблазна снова протянуть ему руку через стол. И насладиться тем, как он немедленно хватает, лаская ее. — Но если хочешь знать, то в этой атмосфере у меня возникают фантазии об одном сладком нижнем под столом. Возможно, как-нибудь дома ты будешь там сидеть, и я буду кормить тебя, пока ем за столом и занимаюсь своими делами.

Наши взгляды встречаются, и я вижу, что ему нравится. Он улыбается и аккуратно втягивает краешек собственной губы в рот, облизывая.

— А потом, если ты будешь хорошим рабом, возможно я дам тебе немного доступа к моему телу.

— Я буду лучшим вашим рабом, госпожа, — уверяет он.

И я киваю. Этому в любом случае суждено стать правдой.

— Когда я снова увижу вас? — быстро спрашивает он, поймав мой взгляд в телефон и угадав, что я смотрела на часы: время и правда уже позднее.

— Через несколько дней, когда скажу. Мне было очень хорошо с тобой сегодня, ты просто умничка, — заверяю я, чуть понизив голос.

— Мне было восхитительно с вами, госпожа, — кивает он.

И, прежде чем я успеваю забрать свою руку, прикладывает губы к моему запястью.

Песня главы --- No Fear, The Rasmus

Неделя тянется как резина — но стоит пару раз моргнуть ближе к концу, и она пролетает. Еще во вторник я думала, что следующая встреча у нас будет в субботу. Но уже к четвергу понимаю: не выдержим.

Мы переписываемся каждый день с утра до вечера, это затягивает нас обоих. Немного флиртуем, но времени не хватает, и я чувствую, что Мирон разрывается между мной и работой, да и сама я тоже так, по телефону, ничего не успеваю. Говорить — говорим, немного дразним друг друга, но игры пока не выходит — для этого надо встречаться.

И я назначаю нижнему встречу в пятницу, а он в ответ — приглашает к себе домой.

Нормально ли мне вот так сразу появиться на его территории? Будь я одна, предпочла бы позвать его к себе. Будь я опытнее — наверное, выбрала бы тематический отель с комнатой-пыточной. Но я не уверена, что знаю, как там с ним играть. Мирон пока слишком недотрога, слишком насторожен — велик риск ошибиться, создать какую-нибудь неловкую ситуацию, после которой уже ничего не захочется.

Да и секс он просил ванильный, так что, наверное, дома будет спокойнее, для нас обоих.

Доминант-сабмиссив отношения с парнем-нижним — это немного не так, как я привыкла, когда нижней была я. Например, Мирон во вторник настоял, что сам заплатит по счету. Ну, как настоял… просто с мягкой смущенной улыбкой сообщил, что все уже оплачено, когда я попросила счет. И я даже не стала укорять его, хотя да, может, и надо было, ведь я верхняя и я как минимум должна была участвовать в принятии решения.

Но в то же время я все же и девочка, к тому же не слепая: ясно, что он намного состоятельнее, чем я, глупо не принимать такого рода заботу.

Теперь я иду на его территорию — тоже рискованно. Оставаться при этом в верхней позиции — задача со звездочкой. И я тщательно готовлюсь. В пятницу просто внаглую забиваю на работу, пользуясь отсутствием созвонов. Долго меняю заранее купленные наряды, пока Димка в школе.

Когда дитя возвращается домой, я отправляюсь в магазин косметики и пробую разные оттенки помады. Перед самым выходом делаю агрессивный макияж со стрелками, крашу ногти в тон помаде — Димка к тому времени опять пропадает в гостях у друзей, и я с облегчением отпускаю вожжи, беру паузу от режима бдящей мамы на посту.

Непривычно видеть себя такой. Лет десять назад я бы скорее согласилась пойти на гэнг-бэнг с пятью голодными верхними, чем выйти из дома в подобном образе. Я просто ненавидела свою властную внутреннюю часть. И вот, стопятьсот часов терапии спустя, я с ней знакомлюсь в зеркале.

Привет-привет.

Забавно получается. Чтобы получить вожделенную игру с Мироном, я сначала должна поиграть сама с собой. Передать контроль этой железной леди в зеркале. А мы с ней все еще не очень-то друг другу доверяем. Но что делать — мне приходится.

Я становлюсь ею. Хожу по комнате другой походкой, откуда-то сами собой появляются новые жесты. Она смотрит в окно не как я, она по-другому поправляет волосы и выбирает духи, которыми я редко пользуюсь.

Ладно, пора признать очевидное: она — да, другая и незнакомая, но все еще я. И хоть пока все туманно насчет Мирона, но вот с самой собой в новом качестве мне точно предстоит знакомиться очень близко и строить серьезные отношения.

Арт от Asaya

***

Через пару часов Мирон встречает меня у своего дома. И только когда мы входим в подъезд, до меня доходит, что я забыла что-то очень важное. То, что я всегда делаю, когда иду к кому-то в гости в первый раз.

— На каком этаже ты живешь? — с огромным опозданием осведомляюсь я.

— На двенадцатом.

Он очень скромно наклоняет голову, приглашая меня к лифтам. Я замираю. Ноги врастают в пол.

В сверкающем холле тепло, светло и очень чисто. Дом новый, как и наш, но только другого класса: входная группа шире и удобнее, двери красивее, освещение мощнее — здесь не экономят ни на ремонте, ни на уборке. И расположен ЖК ближе к Москве, в более удачном месте. Полагаю, квадратный метр здесь в полтора-два раза дороже, чем у меня.

Но реагирую я так, словно все еще стою в девятиэтажке, где выросла. Где дребезжащий лифт однажды напугал меня до смерти, еще ребенком, когда механизм заглючило, и он катал нас с бабушкой без остановки минут десять вверх-вниз, спонтанно открывая и закрывая двери между этажами. Бабушка тоже очень испугалась и звала на помощь. У меня, не то от безумного поведения механизма, не то от ее криков, случилась паническая атака, и с тех пор я не езжу на лифтах, ну, почти никогда, если есть выбор.

Верхняя с фобией? Какая-то ерунда. Верхние должны быть безупречны, по крайней мере, пока они на глазах нижних. Уж точно они не должны показывать слабостей, едва успев познакомиться.

Я сглатываю. Думаю, что хуже: обнаружить свою фобию сейчас или рискнуть. Но что, если меня накроет в лифте, и я буду выглядеть жалко?

Ну почему, почему, почему я не доработала чертову фобию с психологом до конца? Все время находилось что-то более серьезное, о чем поговорить. Или мне только казалось, что это более серьезное.

— Госпожа?

Он слишком внимательно смотрит на меня. Я начинаю краснеть и понимаю, что это провал, уже сейчас. Он что-то понял, и немудрено: мы уже слишком долго стоим на одном месте. В холле тихо — слышу собственное затрудненное от паники дыхание.

Господи, ну почему он живет на самом последнем этаже? Как нарочно.

— Я не могу ездить на лифтах.

Ну вот и все. Выдохнула. Призналась. И снова не дышу, ожидая его реакции, недоуменных расспросов и всего такого.

Мирон моргает и переводит взгляд на мою обувь.

— Вы сможете подняться по лестнице?

Вдыхаю-выдыхаю и перевожу взгляд за ним. Ах, да. Сапоги на платформе — я и забыла, насколько неудобная на мне обувь, настолько глубоко провалилась в свой стыд.

Нет, погодите. И он ничего не спросит? Правда?

— Только если возьму кроссовки из машины, — немного подумав, говорю я, из последних сил удерживая бесстрастную физиономию.

Похоже, мой нижний — золото. Он снова моргает, секунду думает и вежливо пропускает меня вперед в обратном направлении.

Мы выходим из подъезда. К счастью, идти недалеко, моя машина опять припаркована на лучшем месте. Всего и дел — достать кроссовки, и мы сразу топаем обратно.

— Позвольте мне, — говорит он, усаживая меня на диванчик в холле.

— Ты что творишь, тут же камеры, — растерянно шепчу я, когда он опускается на одно колено и начинает расстегивать мой сапог.

Входная дверь открывается за его спиной, но Мирон даже ухом не ведет, полностью сосредоточенный на освобождении моей ноги от неудобной обуви.

Мимо проходит семья с ребенком, они здороваются, мы — тоже.

— Не вижу ни одной причины, почему я не могу помочь девушке с обувью, — негромко и успокаивающе отвечает Мирон, уверенными движениями зашнуровывая мой кроссовок.

Его теплые пальцы, уверенность и полное принятие происходящего переворачивают что-то внутри меня. Заливает теплом, хочется погрузить пальцы в его темную шевелюру, погладить, поблагодарить за понимание.

Завершив переодевание, он сам упаковывает мои сапоги в пакет и протягивает руку:

— Позволите ваше пальто?

И он несет все это за мной, до самого двенадцатого этажа: и пальто, и обувь, и даже мою сумку.

По моей просьбе, мы останавливаемся на минутку на шестом — я хочу отдышаться и дать передышку ему. Но Мирон даже не запыхался.

— Часто ходишь в зал? — с любопытством спрашиваю я.

— Да, я занимаюсь в тренажерке, и кикбоксингом с тренером, — скромно отвечает он, опуская глаза. — Немного дома еще, когда нет времени доехать в зал.

— Ты умничка, нижний, — нежно хвалю я.

Он отвечает цепким настороженным взглядом, но тут же скромно опускает взгляд и улыбается: похоже, ему нравится, когда хвалят. Запомним.

Песня главы: "Тобою, госпожа" от Инги Иль

Его квартира оказывается не такой уж большой, как я боялась. Но вид из окна просто великолепный: парк, лес, красота, тишина. Ах, вот почему у него последний этаж — здесь лучший вид, и соседи сверху не побеспокоят. В целом удобно.

Окна, естественно, в пол, почти во всю стену, то есть все по моде. Я сама недавно переехала в квартиру с большими окнами, делала ремонт — и невольно цепляюсь взглядом за детали, оценивая крутизну обстановки: под ногами натуральное дерево, паркет, стены тоже в дереве, что весьма необычно и недешево. Знаю, изучала варианты дизайна и прайсы на материалы. Вздыхала и делала выбор в пользу более бюджетных решений.

А вот здесь грустных компромиссов не было.

Дубовые промасленные подоконники ласкают и взгляд, и руку, если провести ладонью, столешница на кухне такая же, окна — деревянные с латунными ручками, нигде ни малейшего намека на пластик и какую-либо экономию.

Вся квартира вдобавок зонирована нестандартным образом: гостиная и кухня отделены от зоны прихожей перегородкой в виде волны. На виду очень мало вещей, из заметного только напольные кадки с растениями, поильный фонтанчик для кота и огромное кресло с электроприводом для трансформации в королевское ложе. О подобном я сама мечтаю уже пару лет, чтобы возлежать там с ноутбуком, но каждый раз смотрю на цены и откладываю приобретение.

На некоторое время меня поглощает простая человеческая зависть. Это вообще нормально? Девушка с другой психикой радовалась бы: состоятельный бой-френд вот он, почти в руках, дальше — дело техники, подстраивайся и получай разные приятные бонусы.

Но у меня в башке все устроено иначе: вместо радости приобретения включается соревновательный режим, грамотно подстраиваться я сроду не умела, и вместо того чтобы намекать на всякие приятные подарочки я всегда делала вид, что у меня все есть, даже если у меня не было ни черта.

Может, поэтому мне никогда не дарили особой поддержки и подарков, которыми хвастаются другие знакомые женщины? Или те просто врут и по-настоящему заботливых мужчин вообще в природе не существует?

Так или иначе, вот немного правды о моих эмоциях при виде вопиющего, по сравнению с моим, достатка: я завидую, нервничаю и сразу хочу доказать, что у меня все не хуже. Дело, таким образом, за малым: сдержать идиотские порывы и в ближайший год не заговаривать на эту тему.

Ничего не подозревающий Мирон тем временем проводит мне короткую экскурсию, показывает лаконичную спальню с кроватью приличных размеров, скромную гардеробную и вторую комнату, которая служит ему тренажерным залом: есть велосипед, гантели и тренажер-лестница.

— О, полагаю, это нам сегодня уже не пригодится, — вырывается у меня, и он удивленно смотрит в глаза, а потом внезапно опускается на колени.

— Простите меня, госпожа.

Так красиво и так естественно, надо же. Я по-своему опыту знаю, что спонтанно, без приказа, встать на колени перед другим человеком не так-то просто. И по приказу-то нелегко, между нами.

— За что? — спрашиваю я, искренне недоумевая.

— Вам пришлось идти по лестнице, это ужасно. Я должен был предупредить заранее про этаж.

Я замираю, в спешке размышляя, что с этим делать. Хорошо бы понять, что это сейчас такое: комплекс отличника или манипуляция? Может, он на самом деле любит такую игру, когда он все время в чем-то виноват, даже если очевидно, что нет?

Но в ресторане он так искренне переживал о том, что не выносит косячить, и это не вяжется с подобным эмоциональным мазохизмом. Это противоречие вводит меня в секундный ступор.

— Нет, не должен был. Встань, — приказываю я, очнувшись.

Он медленно поднимается, с опаской глядя в лицо. И я понимаю, что поступила правильно: как бы он не любил быть снизу, мысль о том, чтобы быть выруганным и наказанным, явно вызывает у него неподдельную тревогу и слишком сильные эмоции.

По крайней мере пока.

— Кто из нас здесь верхний, Мирон? — медленно осведомляюсь я, подумав.

— Конечно, вы, госпожа, — торопится ответить он, вытягиваясь передо мной.

Мы оба босиком. Он выше. Но трепещет, и мне по фиг его физическое превосходство. Я медленно обхожу его вокруг, касаясь спины кончиком пальца, веду по его телу ногтем поверх рубашки, запуская мурашки.

— Тогда расслабься. Я отвечаю за то, что происходит. Это я забыла спросить про этаж. Считаешь это ужасным проступком с моей стороны?

Даже нахожу в себе силы насмешливо поднять бровь, когда возвращаюсь на место и снова стою перед ним.

— Нет! — возражает он экспрессивно. — Это ничего не значащая мелочь!

— Тогда почему ты тянешь одеяло на себя и раздуваешь, так скажем, дирижабль из презерватива на ровном месте?

Он непроизвольно улыбается, сжимает губы, кусая их, но тут же расслабляет под моим взглядом:

— Как вы скажете, госпожа. Не раздуваю.

— Я скажу… что тебе надо немного расслабиться. Я не буду с тобой злой и жестокой, договорились?

Он много раз кивает, с явным облегчением. И, подумав, поворачивается к выходу из комнаты:

— Разрешите предложить вам напиток, пока я буду готовить ужин?

***

Мирон.

Кот приходит к нам, когда мы мирно беседуем в ожидании еды. Моя госпожа отдыхает в кресле с поднятой подножкой и опущенной спинкой, я запекаю мясо и картофель, режу овощи и хлеб.

Как же мне кайфово видеть ее здесь, ощущать аромат ее духов, кайфовать от нашего постепенного сближения и, конечно, от предвкушения. В животе постепенно натягиваются нервы.

Пьем белое вино.

— Красавчик, — говорит она, осторожно опуская руку из кресла и поглаживая шерстяного по золотистой спинке. Кот выгибается и шипит, Алевтина поспешно отдергивает пальцы.

— Ему нужно время, чтобы привыкнуть к вам, — извиняюсь я за мелкого, бросая Помпону в миску кусочек мяса.

— Как и тебе, — замечает она.

Вино немного развязывает языки нам обоим. Мне нравится, что она расслабилась, позволила уложить себя в кресло, улыбается.

Я хотел бы, чтобы она на самом деле чувствовала себя как дома: иначе невозможно свободно доминировать.

— Вам удобно? — спрашиваю я в пятый раз, не в силах сдержаться и получаю укоризненный наклон головы в ответ:

— Я скажу, если что-то будет не так.

— Простите, госпожа.

Я горю — но надеюсь, это можно списать на жар из духовки: как раз достаю мясо.

Наконец, мы усаживаемся за стол, набрасываемся на мясо и овощи и какое-то время просто едим.

Она ужинает не спеша, я глотаю, почти не чувствуя вкуса: мне не терпится коснуться ее. Но, кажется, с моей стороны и так слишком много инициативы. Надо сдержаться и как-то дотерпеть, дождаться, когда она прикажет.

Алевтина спрашивает, как зовут кота, и смеется, услышав ответ:

— Долго над именем думал?

Я хочу ее поцеловать. Но это будет слишком ванильно. Да и вообще.

Надо. Дождаться. Какого-нибудь. Приказа.

Должно быть, я чем-то все же выдаю жгущее нетерпение, потому что она внезапно разворачивается на стуле, меняет позу и щелкает пальцами:

— На колени.

Я даже не встаю — я просто падаю, с огромным облегчением. Наконец-то. Играем.

Вчера ночью я ужасно плохо спал, после того, как понял, что мы сегодня встретимся. Представлял и игру, и секс с ней. Хотя кто вообще сказал, что сегодня будет секс? Боже, почему я не придержал свои пальцы в понедельник, когда написал ей, что мне нужно больше времени.

Но я же не знал, что она окажется такой соблазнительной! Я боялся как раз-таки обратного и тупо стелил соломку, чтобы было удобно съехать.

Ее ножки в чулочках прямо перед моим носом.

— Сними, — приказывает она, и я из последних сил заставляю себя не торопиться.

Приподнимаю шелковую бордовую юбку — и вижу застежки. Боже. Как это сексуально. Член мгновенно твердеет, с этим ничего невозможно поделать.

Она слегка расставляет ноги, я осторожно расстегиваю. Под юбкой горячо. В глазах темнеет от желания коснуться ее трусиков, узнать, влажная ли она.

Но меня за такое точно высекут. И, возможно, не фигурально.

Справившись с первым чулком, бережно сворачиваю и кладу на пустой стул. Принимаюсь за второй, не удерживаюсь от легкого поглаживания шелковистой кожи на внутренней стороне бедра.

— Нижний!

Вздрагиваю, зажмуриваюсь. Ее пальцы легонько шлепают меня по плечу:

— Веди себя хорошо.

— Да, госпожа.

Она слишком нежная со мной. Это расхолаживает. Внутри меня просыпается наглое хулиганье и требует снова коснуться ее. Что я и делаю, поглаживая чувствительнее.

— Мирон.

Ее голос становится низким и жестким — здорово резонирует у меня в животе.

Поднимаю беззащитный взгляд:

— Простите. Вы слишком соблазнительны, госпожа.

— Помой и подай мне вон ту лопатку.

На этот раз она не ведется. Я держу лицо, встаю, тщательно мою и подаю ей силиконовую лопатку, которой выкладывал мясо на тарелки. Интересно.

— Чулок, — напоминает она, поигрывая лопаткой.

Мой пульс ускоряется. Любопытно. Нервы натягиваются — в основном от того, что я сам не знаю, хочу получить удар или нет.

Стянув второй чулок, я складываю его рядом с первым и преданно смотрю снизу вверх.

— Кажется, ты обещал мне омовение ступней и массаж?

— Да!

Я начинаю подниматься — и тут же получаю чувствительный удар лопаткой по плечу. Хлоп! Вздрагиваю, невольно трогаю себя за плечо в месте удара, удивленно смотрю на нее.

— Я не сказала, что можно вставать.

Вот ведь с…!

Плечо обожжено и горит.

Я скрываю восхищенную улыбку и возвращаюсь в прежнюю позу.

— Простите, госпожа.

— Не думаю, что мне нужно столько извинений. Но мне нужно больше послушания, Мирон. Ты можешь сосредоточиться?

— Да, госпожа.

Я как под кайфом. Властная, контролирующая госпожа. Настоящая стерва. Женщина моей мечты.

— Хорошо, теперь можешь идти, — снисходительно разрешает она после небольшой паузы. — У тебя есть тазик? Я хочу теплую воду.

Таз у меня есть уже два дня как, причем специальный для педикюра — я готовился. Через пару минут перед ней все необходимое, и я с восторгом опускаю ее ножки в воду. Ногти накрашены, пальцы кругленькие и маленькие — я умиляюсь, разглядывая.

Увлекаюсь тщательным мытьем. Мой палец скользит между ее пальцами, совершая бессовестно похабные движения с прозрачным намеком. Она молчит и прикрывает глаза. Подозреваю, мы думаем об одном и том же. Я не спеша массирую ступни, подъемы, щиколотки. Кажется, она совсем-совсем расслаблена и уже почти вся моя… но внезапно, в ответ на новые забавы на грани с ее пальцами, я получаю жесткий шлепок по плечу.

Ауч!

Делаю невинный взгляд, притормаживая, получаю строгий от нее. Не спит! Бдит!

— Протяни руку, — шепчет она.

— Куда? — не понимаю я.

— Вот так.

Она берет мою правую руку, слегка лаская, и веки тяжелеют. Разворачивает вверх ладонью и оставляет в воздухе.

— Не опускай.

Ее шепот и властный взгляд в глаза пронимает меня до самого нутра. Но вот теперь я вижу в ее глазах, к чему это. Госпожа обещает мне не ласки.

Удар лопаткой обжигает ладонь, и я невольно моргаю, чуть вздрагивая, рефлекторно закрываю ладонь.

— Открой, — требует она и снова хлопает лопаткой. Еще три удара — и моя ладонь наказана достаточно. Горит… — «Простите, госпожа», — безжалостно и требовательно подсказывает она.

Я повторяю, едва удерживая контроль над телом. Эта властная дрянь все заметила, когда я полагал себя полностью безнаказанным — вышел вполне себе настоящий сюрприз. Все мелкие волоски на теле встают дыбом и щекочут — на груди, на бедрах, на шее. Щеки горят, вся кровь сверху ушла вниз, к члену. Мне и сладко, и напряженно, и немного бесит… кайф!

Когда вода немного остывает, сушу ее ножки полотенцем, глажу, наношу масло и убираю таз. Придвигаюсь ближе, пользуясь безмолвным разрешением и ставлю ее ноги на свои бедра.

— Так удобно, госпожа?

— Вполне.

Судя по ее голосу, она тоже не против нашей близости. А я не смог бы этого скрыть, даже если бы захотел.

— Хочешь? — осведомляется она, пока я продолжаю массировать ее правую ногу. Левая ступня ползет ближе к моему члену, распирающему ширинку.

— Да, госпожа, — выдавливаю я, едва удерживая стон.

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста коснитесь меня.

Но ее нога замирает, не добравшись до цели.

— Возможно, получишь, если будешь хорошо себя вести.

— Я сделаю все, что скажете, — шепчу я, закрыв глаза.

Наступает тишина, и я поднимаю взгляд. Она жадно смотрит на меня, только что не пожирая глазами:

— Что, если я скажу тебе еще неделю подождать? И запрещу удовлетворять себя каким-то образом все это время?

На секунду я не удерживаю челюсть. Рот открывается, и я тут же закрываю, но еще перед этим выдаю тяжкий стон, помимо воли. Мои брови сами собой приподнимаются, складываются в умоляющий домик:

— Я сделаю все, что скажете. Но я умоляю, госпожа, не…

— Закрой рот.

Что ж. Сам нарвался.

Умолкаю, опускаю голову. Щеки горят.

— Продолжай массаж, — негромко напоминает она, и я, спохватившись, продолжаю. Но все еще пребываю в трансе от разочарования и ее угрозы.

Она это серьезно? Или есть шанс уговорить? Почему она так со мной? Я же чувствую, что она тоже хочет!

— Погладь меня выше, — шепчет она, раздвигая бедра.

О-о-о да-а!

Я снова воодушевляюсь, приподнимаюсь. Мои пальцы начинают не спеша рисовать дорожки вверх, по ее щиколоткам, голеням до колена. Так?

Выше не иду без приказа — мне не хочется снова сердить ее и заставлять выполнить угрозу, пытать меня еще одной неделей ожидания. Это гораздо серьезнее и страшнее, чем удары лопаткой: я ведь так и работать нормально не смогу.

Реально тревожусь по этому поводу, без шуток, накручиваюсь за считанные секунды и психую как подросток, направляя все силы на сохранение лица и на то, чтобы не начать снова умолять ее.

— Выше, — поощряет она ласковым голосом, откидывается на спинку стула и откладывает лопатку.

Я выдыхаю с облегчением и ласкаю внутреннюю сторону ее бедер, а потом, осмелев, задираю юбку и добираюсь до самой верхней части, глажу по кромке трусиков.

Ее тихий стон звучит для меня как лучший комплимент и, осмелев, я осторожно просовываю один палец под самый краешек ткани.

— Нижний.

— Да, госпожа?

Я замираю, не смея даже шевельнуться.

— Я хочу куни. Но я вряд ли от этого кончу. Есть идеи?

Я все еще не шевелюсь, обдумывая это.

— Почему не кончите? — наконец, спрашиваю я.

— Не знаю. Потому что я не кончаю от этого?

Возможно, ей просто хреново делали. Но иногда женщины и правда не могут кончить от секса, в том числе орального — все дело в голове.

— У меня есть пара вибрирующих массажеров, госпожа. Я, правда, никогда не думал использовать таким образом, поэтому не знаю, как сработает, но…

— Бери их и пошли в спальню, — говорит она, поднимаясь, и я сглатываю. — Ты готов доставить мне удовольствие?

— Я к вашим услугам, госпожа!