Госпожа преподаватель и Белый Феникс

Первое правило выживания: если вас

сожрал дракон, встаньте ему поперёк горла.

Все самые увлекательные истории начинаются с вопроса: «А что если...?» Поиск работы или поход в оперу может превратиться в захватывающее приключение, когда в голове начинает настойчиво и даже назойливо вертеться: «А что если…?»

В поисках ответа на этот вопрос я застряла в цветочной кадке. Между старательными попытками изобразить из себя пальму и высвободить свою пятую точку из плена деревянного кольца, я представляла потное толстое лицо заместителя ректора и почти обречённо подхихикивала. Господин Шершен, ярый сторонник морали и всяческого рода правильностей, наверняка бы в ужасе закатил бы глаза. А потом бы помчался к ректору с требованием уволить преподавателя, чьи выходки бросают тень на безупречную репутацию Академии. Потому что треклятая кадка находилась не где-нибудь, а в апартаментах Вэлиана О’Рэйнера, министра магической безопасности.

Ах да, забыла представиться! Меня зовут Эржабета де Вальдан, и я преподаватель архонского языка в Королевской Академии Магической Безопасности.

Как я оказалась в столь сомнительном положении? Что ж… Для начала придётся ответить на вопрос, как я вообще оказалась на должности преподавателя Академии. К слову сказать, особой любви к этой деятельности я не питала. Стать человеком, который за еду и сомнительную похвалу пытается исправить недостатки подрастающего поколения – такое себе удовольствие.

Впрочем, никогда не говори «никогда».

Пересмотреть взгляды относительно этой профессии меня заставила сама жизнь.

В то весеннее утро, стоя возле кафе в Чайном переулке, я обнаружила, что у меня осталось всего четыре серебряных рунта и пятьдесят йентов. Этих денег не хватило бы даже на приличный обед, не то, что найти крышу над головой. Уныло пересчитав монетки на ладони, я ссыпала их в потрёпанный кошелёк и медленно побрела вдоль расписных и ярко освещённых витрин.

По залитому весенним солнцем, точно одуванчиковым вареньем, улице неспешно прогуливались дамы с ажурными зонтиками и с любопытством разглядывали окна магазинов. Вдоль мостовой проносились экипажи, а мимо меня пробежала пара мальчишек в синенькой форме почтовых посыльных. Возле Первого Столичного Банка столпились господа в дорогих костюмах и с таким серьёзным видом, что от них за версту чувствовалось — их авторитет способен задавить кого угодно.

Я перешла на другую сторону улицы, повернула направо и через два квартала оказалась перед входом в парк Святой Эвенты. Под полосатыми тентами летних кафе сидели редкие посетители, которых обслуживали вышколенные официанты в серой форме. Лилась ненавязчивая мелодия из невидимых музыкальных артефактов, отчего внезапно показалось, будто я переступила незримую черту, за которой открывался новый мир – мир радости, удовольствия и беззаботности.

И вот тут моего носа коснулся сладковатый запах свежей выпечки. Он так и манил за собой. Желудок призывно заурчал. Я в растерянности остановилась посреди аллеи, повертела головой, пытаясь определить, откуда исходит аромат. Ноги сами потянули меня к прилавку, возле которого суетился полный продавец в белом фартуке и нарукавниках пекаря.

А ещё через несколько минут я уже сидела лавочке возле фонтана и уплетала из бумажного пакетика малюсенькие круассаны с шоколадной начинкой. Было неуютно от мысли, что я потратила последние йенты на выпечку. Но тающий на языке шоколад буквально спасал от гнетущих мыслей.

А их было много. И главные из них: в какой момент в моей жизни всё пошло наперекосяк и что теперь делать.

Чьи-то прохладные ладони закрыли мне глаза. От неожиданности я выронила недоеденный круассан на землю и чертыхнулась.

Веларские духи. Жутко дорогущие, но вызывающие непреодолимое желание чихать. Пряное облако окутало меня, и мелодичный голосок вкрадчиво пропел: 

— Догадайся кто?

— Марта, если ты когда-нибудь захочешь стать великой шпионкой, тебе однозначно придётся сменить парфюм, — недовольно пробурчала я.

Не сдержавшись, громко чихнула. Да так, что из глаз брызнули слёзы. Пожалуй, впервые в жизни я радовалась тому, что не накрашена. Ну хоть с чистыми щеками, а не разводами от дешёвой туши.

Марта кокетливо хохотнула, обошла скамейку и заключила меня в объятия.

— Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! — затараторила она, сияя, как начищенный пятак. — Я искала тебя по старому адресу, но там мне сказали, что ты больше не живёшь.

— Есть такое, — меланхолично вздохнув, я уставилась на упавший круассан. — Плакал мой обед и ужин, — а потом посмотрела на Марту и не нашла ничего лучше, как спросить: — А как твои дела?

Когда-то давно мы с Мартой вместе учились в Первом Женском Университете на специалистов по древним языкам и были очень близкими подругами. Про такую дружбу ещё говорят «не разлей вода».

По окончании Университета Марта, благодаря влиянию своего отца, получила должность преподавателя архонского языка в Королевской Академии Магической Безопасности. А я — пинка под зад с напутствием не приближаться к древнейшему из языков на пушечный выстрел. Собственно, не очень-то и хотелось. В планах было открыть свой магазинчик и не зависеть от начальства.

Поначалу мы с Мартой виделись довольно часто. Но потом наши дорожки медленно, но верно разошлись. Взрослая жизнь и работа затянула с головой. За те три года, что мы не виделись, подруга сильно изменилась. От неуклюжей девичьей угловатости не осталось и следа. Казалось, сами боги благоволили к ней. Я с восхищением отметила про себя округлившиеся женственные формы, ровный нежный румянец и блестящие весельем глаза.

Невольно подумалось, что со стороны мы выглядели также гармонично, как кактус и южная орхидея. К моему восхищению тотчас примешался горьковатый привкус зависти.

— Жизнь подкидывает все новые сюрпризы, — весело подмигнула Марта. — Не успеваю удивляться.

— Полностью с тобой согласна. Только начинает казаться, что тебя нечем удивить, как жизнь достаёт из кармана кролика с крокодильими зубами.

Подруга вопросительно приподняла брови, а мне вдруг стало стыдно.

— Извини, — пробормотала я и, поджав губы, нахмурилась. — Я, правда, искренне рада тебя видеть. Просто так сложились звёзды, что сегодня настроение поныть о жизненных трудностях. Улыбки будут завтра. Наверное. Но это не точно.

Я попыталась изобразить нечто похожее на улыбку. В конце концов, мои беды  никого не касаются.

Однако Марту обмануть не удалось. Потянувшись, подруга сжала мою руку.  

— Я слышала о пожаре, — сочувственно проговорила она. Потом оглянулась по сторонам и тепло улыбнулась. — Как насчёт того, чтобы прогуляться, как в старые добрые времена, а потом посидеть в кафе?

— Буду рада, — медленно проговорила я, безотчётно крутя в пальцах огрызок круассана, поднятого с земли. — Но насчёт кафе не уверена, — и замолчала, чувствуя, как щёки заливает краска. Никогда в жизни не думала, что буду сгорать от стыда за то, что не имею в кармане денег даже на кафе.

Хохотнув, Марта небрежно отмахнулась, подхватила меня под руку и потянула в сторону полосатых тентов.

— О! Об этом можешь не переживать! — сказала она и добавила с детской небрежностью: — Ты не поверишь, как я скучала по нашему общению.

Вежливый официант поставил перед нами разноцветные пирожные, украшенные ярко-зелёными листочками мяты, и две белоснежные фарфоровые чашки с чаем, над которыми поднимался белёсый пар. Где-то далеко слышалось поцокивание лошадиных копыт, несущихся по мощёным кирпичом дороге. Над головой хрипловато каркнула ворона и, захлопав крыльями, скрылась в зелёных кронах деревьев.

Марта ковырнула ложечкой пирожное и внимательно уставилась на меня. На весёлом веснушчатом лице застыла выжидательная улыбка. Я же, стараясь оттянуть неприятный разговор, сделала вид, что меня больше заинтересовали чаинки плавающие на дне чашки.

— Ну? — не выдержала Марта и подалась вперёд. — Я жду подробностей. Рассказывай.

— Собственно, мне нечего рассказывать, — я повела плечами и глубоко вздохнула. — Я прогорела. Во всех смыслах этого слова. Такое бывает, когда занимаешься своим делом.

Ответ подругу не устроил. Она четверть часа пытала меня наводящими вопросами. Если бы Марта работала в дознавательском отделе, ей бы не составило труда раскрыть большинство преступлений. Но, с другой стороны, мне и вправду нужно было с кем-то поделиться бедами, которые посыпались со всех сторон как из рога изобилия.

Дело в том, что два года назад мне пришлось влезть во внушительные долги. Ну как внушительные... Новый дом не купишь, а вот на открытие небольшой лавки бытовых артефактов хватило.

Первоначально торговля пошла вверх и начала приносить доход. А потом в квартале, где я арендовала магазинчик, открылся целый артефакторный павильон, и дела у таких маленьких продавцов, как я, стали совсем плохи.

Я спасала свою лавку и себя, как могла. Но однажды ночью какой-то негодяй бросил зажигательный артефакт в окно. Пожар уничтожил всё, что было в помещении, а заодно и несколько соседних домов.

 Оставалось радоваться, что никто не погиб.

Вот только для меня радости было мало. Узнав о случившемся, я вцепилась руками в волосы и перепугала своими воплями всех соседей в доме на Большой Озёрной улице, где снимала апартаменты. В тот же день, подсчитав убытки, мне пришлось собрать свои пожитки и переселиться в квартирку поменьше, которая находилась на чердаке того же дома. Аренда стоила десять серебряных рунтов, и я в душе́ чаяла надежды, что оставшихся средств мне хватит на несколько месяцев.

Надежды, которые не суждено было оправдаться.

Когда кредиторы узнали о несчастье, постигшем меня, то лишь развели руками со словами: «Ничем не можем помочь». Тыкая ссудными договорами мне в лицо, стали угрожать: или деньги, или долговая тюрьма. Пока я, как ошалелая, носилась в поисках средств, набежали проценты и штрафы. Сумма из просто огромной превратилась в баснословно неподъёмную.

Помощи ждать было неоткуда: родные давно жили своей жизнью, и на просьбы поддержать меня только отмахивались: «Сама решай проблемы. Почему кто-то тебе должен помогать?»

Некоторые даже пытались усовестить: дескать, у меня хватило наглости потерпеть неудачу, чтобы прикрываться ею. Смешно, не правда ли?

Можно сказать, что я в один момент потеряла семью. Всю. Но, честно говоря, оплакивать не было ни сил, ни желания. Может, потом как-нибудь устрою тризну в честь окончательно умерших между нами отношений. А пока мне приходилось искать место, где можно и от кредиторов спрятаться, и деньги заработать.  

Марта слушала не перебивая. Лишь изредка кивала, подталкивая говорить дальше. Постепенно скованность исчезла, и я, сама того не ожидая, вывалила весь ворох своих проблем на подругу, как воду из ушата. Мне было стыдно, хотелось плакать от бессилия, но заткнуться и молча есть пирожное, не получалось. Казалось, будто и не было тех трёх лет, что мы не общались.

Меня окутало тёплое чувство, что меня поддержат, поймут и не станут осуждать за провалы. Это было настолько прекрасное ощущение, что не хотелось его отпускать. В глубине души я понимала, что случайная встреча скоро подойдёт к концу, и мне снова придётся столкнуться с суровой реальностью. Но именно сейчас, в этом моменте, я не хотела думать ни о чём, кроме едва затеплившегося огонька надежды, что всё можно исправить.

Договорив, я стиснула в руках фарфоровую чашку и смущённо уставилась на Марту. Откинувшись на спинку стула, она задумчиво смотрела куда-то поверх моей головы.

Я узнала этот взгляд.

Подруга каждый раз откидывалась на спинку кресла и, хмурясь, смотрела куда-то вверх, словно ожидая, что небеса подкинут ей какую-нибудь идею. Не знаю, как это работало, — возможно, она и вправду была любимицей богов, — но после этого ей приходило на ум нечто гениально, что Марта тотчас старалась воплотить в жизнь. И это приносило успех.

— Уже придумала, как решишь эту проблему? — осторожно спросила она.

Я развела руками. Попытки найти работу и не умереть от голода ломались о суровую реальность. Последнее письмо, отправленное в бюро секретарской службы три дня назад, было возвращено с припиской «Не подходит по профессиональным качествам».

— Посмотрим, — лаконично произнесла я и, отломив кусочек пирожного, воззрилась на него так, словно в нём был ответ на все мои вопросы. — Я не одинока в своих страданиях. Люди выбираются и из больших трудностей.

Марта кивнула и заулыбалась.

— Ты не изменяешь себе, — сказала она. — Сколько тебя знаю, ты всегда умела находить что-то светлое, позитивное даже в самых сложных моментах.

Это прозвучало, как неприкрытая лесть. Хотя бы потому что я видела себя совершенно другим человеком. И оптимизм был бы последним в списке моих сильных сторон. Впрочем, подруга придерживалась другого мнения, и это отозвалось теплом. В конце концов, для чего ещё нужны друзья, как не для поддержки в ситуациях, когда сам перестаёшь в себя верить?

— У меня к тебе есть предложение, — помолчав, произнесла Марта. — Дело в том, что я уезжаю в Бергедер. Карла переводят туда, и я, как истинная жена генерала, вынуждена следовать за своим мужем, — она артистично всплеснула руками и демонстративно закатила глаза. — И Академии потребуется новый преподаватель архонского языка. Думаю, я бы могла решить вопрос с ректором о принятии тебя на работу.

Я недоверчиво уставила на подругу. Если она пошутила, то хотелось бы знать, в какой из моментов начать смеяться, чтобы подыграть.

Но Марта выглядел совершенно серьёзно.

— У меня нет опыта преподавания, — отозвалась я прищурившись. Однако мысль, что есть шанс зацепиться хоть за какую-то работу и начать выплачивать кредиторам долги, приободрила меня. — А если они заглянут в мой диплом? Ты же помнишь, как господин Шнауц сказал: «Вы, юная леди, возможно, и добьётесь высот. Но только не в языке».

— Шнауц был идиотом, — нетерпеливо отмахнулась подруга и скривилась так, будто у неё разболелся зуб. — К тому же пьяница. В преподавательских кругах ходят слухи, что именно его пристрастие в креплённому послужило поводом для увольнения.

— Но Королевская Академия Магической Безопасности… — я с сомнением покачала головой и поджала губы. — Ты уверена, что они вообще станут рассматривать мою кандидатуру?

Марта звонко рассмеялась.

— Ты была из лучших на нашем курсе. Вот увидишь, они тебя заберут с руками и ногами. Кстати, — полюбопытствовала она, как бы между прочим, — у тебя есть где переночевать?

***

Королевская Академия Магической Безопасности находилась чуть поодаль от центра города и представляла собой архитектурный ансамбль из главного здания, нескольких учебных корпусов, а также студенческого общежития и Дома Преподавателей. Часть строений была связана между собой длинными каменными коридорами с витражными стрельчатыми окнами. В углублениях стояли гранитные стражи, поблёскивая полированными доспехами.

В давние времена, когда магия считалась не только делом неблагородным, но и опасным для окружающих, здесь располагалась инквизиция. В главном здании когда-то находились залы суда и кабинеты обвинителей. В учебных корпусах были допросные и пыточные, а студенческое общежитие когда-то являлось городской тюрьмой. Страшно подумать, сколько людей было замучено в этих стенах только потому, что врождённые способности считались мерзостью в глазах богов, которых никто и никогда не видел.

С тех пор многое изменилось. То, что считалось порочным, оказалось лишь особенностью, такой же, как цвет глаз или форма носа. Магию смогли если не приручить, то хотя бы частично объяснить и дать ей место в обычной жизни. Теперь на её основе создавали полезные артефакты, а ведьмы и колдуны перестали считаться изгоями общества и получили права на образование и работу среди простых людей.

Быстро сообразив, что ополоумевшего ведьмака может поймать только ему подобный, инквизиция переименовала себя в Министерство Магической Безопасности. Чуть позже появилась и Академия, готовящая дознавателей, работающих исключительно с ведьморожденными. Бывшие допросные и пыточные превратились в просторные аудитории, а камеры, в которых доживали свои дни обречённые ведьмы и колдуны, — в светлые комнаты для студентов. Внешне ничто не напоминало о тех тёмных временах, когда родиться с даром было опасно для собственной жизни.

Студенты находились на занятиях. В опустевшем коридоре наши шаги отражались от стен как-то по-особенному гулко.

— Что-то меня терзает дурное предчувствие, — честно призналась я Марте, когда мы шли по одному из каменных туннелей, ведущих к кабинету ректора. — Работать преподавателем архонского языка… У меня не было практики с тех пор, как мы окончили университет. Может, я и училась неплохо в своё время, но отсутствие практики смущает.

Марта пренебрежительно отмахнулась.

— Есть практика, нет практики — какая разница? На архонском никто не говорит более трёх тысяч лет, — заявила она и вздохнула. — Я больше тревожусь за студентов. С твоим характером ты превратишь их в кучку жаб, квакающих за партами.

— Я не настолько ужасна.

— О, дорогая моя! Несчастный Фицпатрик, который имел неосторожность высказаться о твоём таланте, три дня не вылезал из уборной, помнишь? Спасибо мадам Жюльен, которая вовремя отпоила его церикатой. Иначе бы он умер от обезвоживания.

Я злорадно ухмыльнулась. Худой, со взъерошенными волосами Фицпатрик Мак-Вигель считался первым красавцем и хулиганом — одним словом, мечта всех студенточек Женского Университета. Учился он в Академии Артефакторики и частенько вместе со своими дружками ошивался в университетском саду.

В годы студенчества я была слишком застенчивой и не могла толком постоять за себя. Этакая идеальная жертва для насмешек. Разумеется, Фицпатрик не смог обойти меня стороной. Острословие так и лилось из него, особенно когда поблизости находились зрители.

Но самое противное было то, что он мне нравился. Я терпеть не могла его колкости. Но меня тянуло к нему с какой-то болезненной манией. Как будто видела в его хулиганских выходках силу и уверенность, которой так недоставало мне само́й.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды Фицпатрику в руки не попал мой дневник. Не знаю, как записи оказались у него, — скорее всего, какая-нибудь влюблённая сокурсница вытащила из комнаты, — но он прилюдно высмеял и мою влюблённость, и писательский талант. Не специально, но в гневе я пожелала ему кровавый понос на три дня. Бедолага побледнел и со всех ног помчался в уборную. Откуда его достали сокурсники и отвели к мадам Жюльен. Медицинская дама билась, чтобы снять моё случайное проклятие и отпаивала Фицпатрика настойкой церикаты.

Через три дня проклятие сошло на нет, а Мак-Вигель стал обходить меня стороной.

— Давай будем честными, — вымолвила я, глядя на Марту. — Он был виноват сам. Терпение имеет свойство заканчиваться. Но самое страшное, когда терпение заканчивается у людей мягких и нескандальных. Таких, как я. Вот что ему стоило просто игнорировать меня, раз я была неприятной для него особой? Ничего.

— Ну мальчики — такие мальчики, — подруга пожала плечами, покачала головой и снисходительно улыбнулась. — Они никогда не знают, как подойти к девочкам, а потому дёргают их за косички, чтобы обратить на себя внимание.

— Ещё одно доказательство, что мужчины идиоты. Вместо того чтобы подарить шоколадку или нарвать цветов из соседней клумбы, они выбирают способ, изначально обречённый на провал.

— В тебе говорит обида, Эжена, — Марта сочувственно покосилась на меня и остановилась перед тёмной лакированной дверью с золотой табличкой, на которой было выбито «Ректор». — Не все мужчины — мерзавцы. Да, они неидеальны. Но один горький опыт не делает всех остальных негодяями. Надо давать шанс людям.

Внутри стянулся неприятный холодный узел. Как будто подруга попыталась обвинить меня в несложившейся личной жизни, но сделала это так мягко и так виртуозно, что при всём желании не подкопаешься.

Я внимательно посмотрела на Марту. Высокая, пышущая здоровьем и красотой, её тёмные глаза источали какой-то ровный свет счастья, который можно увидеть только у тех, кто влюблён и скоро свяжет судьбу с любимым человеком. Это и притягивало, заставляя радоваться за неё, и пробуждало нечто, сравни тихой зависти. Даже не зависть. Скорее наталкивало на размышления: «Почему она, а не я? Что со мной-то не так?»

— Пусть будет так. Но давать шанс я никому не намереваюсь, — я помолчала, подбирая нужные слова, и тихо добавила: — Мне хватило. Настолько, что до конца жизни не отмоешься.

По лицу Марты проскользнула тень, но, прежде чем я поняла, что это за эмоция, подруга ободряюще улыбнулась и подмигнула.

— Помни, у тебя всё получится. Академия нуждается в новом преподавателе, так что все козыри у тебя в руках. Побольше уверенности и решительности, и они никуда не денутся.

Она распахнула, и мы вошли в кабинет, залитый солнечным светом.

Первое, что я увидела – это огромный золотисто-коричневый глобус, вращающийся на подставке. Над изображением материков проплывали облачка, а кое-где вспыхивали крошечные молнии. Но когда я осмотрелась, то с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза и не выскочить из кабинета.

— Да ты издеваешься! — едва слышно выдохнула я, повернувшись к Марте, надеясь, что моё лицо выражает искреннее негодование.

Подруга же ответила самой милой улыбкой из своего арсенала и пожала плечами, как будто ничего не произошло.

За ректорским столом погруженны1 в чтение какого-то фолианта, сидел тот самый Фицпатрик, который когда-то изводил меня своими шуточками и поплатился за это. 

Вот кого-кого, а его я точно не ожидала увидеть в кресле ректора. Внутри будто что-то оборвалось. Пожалуй, впервые в жизни я возненавидела подругу сильнее, чем всех кредиторов и мерзавца, спалившего мою лавочку, вместе взятыми. Словно в ответ на охватившие чувства проснулась магия. Ладони зачесались, кожу лизнуло пламя, — ещё бы секунда, и я вспыхнула бы подобно пороху, безответственно брошенному возле огня.

— Проходите, — негромко и даже деликатно сказал Фицпатрик, не отрывая взгляда от страниц фолианта.

Ноги приросли к полу, отказываясь подходить к ректорскому столу. В спину легонько толкнули, — Марта встала между мной и дверью, отрезая путь к отступлению.

«Ну предательница!» — гневно подумала я, искренне сожалея, что согласилась на предложение подруги. Каким бы ужасным ни было положение, но я бы предпочла мыть полы на вокзале, чем оказаться здесь.

Загнать магию и эмоции стоило титанических усилий. Натянув на себя маску вежливости, я прошла в кабинет и села в предложенное кресло. В груди шевельнулась надежда, что Фицпатрик не узнает меня – всё-таки лет десять прошло.

 Но в голове настойчиво билась мысль, что такое возможно только если он страдает полной потерей памяти.

— Я нашла себе замену, господин ректор, — сладкоголосо пропела Марта, изящно садясь в кресло.

Бросив искоса взгляд на подругу, я чуть удивлённо приподняла брови. Перевоплощение было столь молниеносным, что королевские актрисы удавились бы от зависти. От девичьей простоты не осталось и следа — в кресле сидела женщина, которая знала, что она красивая, какое впечатление производит, и умела пользоваться этим. Но без налёта той глуповатости, который присущ девицам, добившимся своей должности через сомнительные услуги.

— Вижу, — Фицпатрик наконец-то оторвался от чтения и, откинувшись на спинку кресла, пристально посмотрел на меня. — Эржабета де Вальдан. Весьма рад нашей встречи.

Какой милый, вкрадчивый голос! Вот только у меня возникло чувство, что я попала на раскалённую сковородку, и выбраться из неё нет никакой возможности.

«Жаль, что не могу ответить тем же», — мрачно подумала я. Но взяла себя в руки и доброжелательно улыбнулась в ответ. Оставалось надеяться, что улыбка и вправду вышла доброжелательной, а не превратилась в гримасу.

— Взаимно, господин ректор.

— Госпожа Фиссо высокого мнения о ваших способностях, — продолжил Фицпатрик, переплетя длинные пальцы на животе. — Но хотелось узнать, а чего вы сами ждёте от этой работы? Зачем она вам?

«Денег. И желательно побольше», — промелькнуло в голове, но вслух произнесла другое:

— Мне нужна практика в архонском языке. А в столице не так много мест, где это можно сделать. Либо Академия, либо Женский Универстит, либо Историко-исследовательский центр магической проблематики.

Сказала, и аж сама удивилась спокойствию и деловитости собственного тона.

— А вы когда-нибудь преподавали?

— На пятом курсе Университета вела объединённые занятия, — я покачала головой, пытаясь вспомнить все подробности. Занятий я провела от силы пару раз, но это не главное. Главное, как это преподнести. — Не думаю, что с тех пор что-то изменилось в урочной системе.

— Но между университетом и сегодняшним днём прошло семь лет, — мягко проговорил Фицпатрик, но в его голосе послышались стальные нотки. А сложилось чувство, что он, вооружившись иглой, пытается найти и расковырять слабое место. — Чем вы занимались всё это время?

— У меня была артефакторная лавка. К сожалению, её больше нет. Помимо этого, уделяла много времени переводу архонским рукописям, часть из которых были опубликованы в энциклопедии «История магии» и в сборнике статей, посвящённых языковому влиянию на удержание и развитие магии.

Фицпатрик поджал губы, посмотрел на книжный стеллаж, стоя́щий за моей спиной, и задумчиво покачал головой. Я же пристально уставилась на него, ожидая очередного вопроса с подвохом. Небрежно взлохмаченные тёмные волосы, посеребрённые у висков, аккуратно подстриженная борода, заострившиеся черты лица и все те же пронзительно-синие глаза. Фицпатрик был из тех мужчин, которым возраст добавляет своеобразного обаяния, харизмы. Разница у нас с ним была небольшая — года три-четыре, но он выглядел значительно солиднее.

Возможно, дело было не только в возрасте, но и в должности, которую он занимал.

Невольно подумалось, что ректор по-прежнему разбивает девичьи и женские сердца. И, как у любого человека, привыкшего добиваться всего в своей жизни, от него исходил тонкий флёр уверенности. Если бы я его не знала, то непременно попала бы под влияние этого обаяния.

Меня не отпускало чувство, что Фицпатрик умело пользуется не только своим положением, но и способностью пустить пыль в глаза, чтобы потом вывернуть человека наизнанку. Люди не меняются. Они становятся умнее и сдержаннее, но тёмную сторону личности изменить не в состоянии – такова их природа.

Ректор развернул фолиант и ткнул пальцем в первый же абзац.

— Переведите.

Тело покрылось липким потом, в висках бешено застучало. На долю секунды мне показалось, что он вот-вот меня раскусит. Как будто чья-то рука схватила меня за шиворот и откинула меня в прошлое.

Но отступать было некуда.

Текст оказался достаточно простым.

— Вентория веренто аль-карсаро, — прочитала я. — «Человеческая природа неизменима». Это Фагур, философ и историк, живший в Архоне в период Диких Завоеваний. Кажется, он был одним из приспешников Маквиана, поднявшего восстание против правления Церцера. Был публично четвертован за свою политическую позицию и открытую поддержку мятежников.

Не сводя с меня глаз, Фицпатрик медленно кивнул, а потом посмотрел на Марту.

— Госпожа Фиссо, можете передавать дела госпоже де Вальдан. И зайдите в кабинет к мадам Шельман. Она оформит все бумаги и выпишет разрешение на проживание в Доме Преподавателей.

— Премного благодарны, господин ректор, — Марта довольно заулыбалась.

Едва заметно кивнув на дверь, она поднялась с кресла.

— Спасибо, — сдержанно отозвалась я, не зная, что чувствую. Вроде и была благодарна, но в то же время не отпускало чувство, что где-то заскрежетали врата в Бездну.

Едва я подошла к двери, как услышала чуть насмешливое.

— Вентруа вентра де Мортиа?

Я остановилась, обернулась и, прищурившись, ответила в тон Фицпатрику.

— Смерть уравнивает всех, господин ректор.

***

Едва за нами закрылась дверь, как я гневно повернулась к Марте.

— Ну ты и… — досадливо поджала губы, пытаясь сдержать рвущуюся брань. Потом фыркнула, подхватила юбки и быстро зашагала по коридору, с силой вбивая каблуки в пол, будто хотела проломить его. — С такой подругой и врагов не надо.

Гнев кипел и пузырился, как бульон в брошенном на огне котелке. Я невольно опасалась, что вот-вот и выскажу Марте всё, что думаю о ней.

Однако приличных слов, как назло, не находилось. В то время как нецензурных собралось столько, что хватило бы на целый лексический словарь.

И всё же, как бы я ни была зла на подругу, обзывать её последними словами считала делом недостойный. Не такая ситуация, чтобы опускаться до уровня базарной хабалки.

— Подожди! Постой! Эжена! — Марта чуть ли не бегом бросилась за мной, путаясь в длинных юбках. — Дай хотя бы объясниться.

В коридоре по-прежнему было тихо и пахло весенними цветами, пылью и мыльным раствором. Пару раз встретились уборщики аудиторий с вёдрами и швабрами. При виде нас они растерянно замирали на месте, кивая в знак приветствия, а потом шли дальше. Мимо вальяжно прошёл пузатый охранник. Он остановился, окинул меня хмурым взглядом из-под кустистых бровей и вопросительно посмотрел на Марту. Та лишь отмахнулась, и тонкие наманикюренные пальчики больно вонзились в руку повыше локтя.

— Эжена!

Я остановилась так резко, что Марта влетела в мою спину.

— Знаешь, что самое противное в этой ситуации? То, что я чувствую себя выставленной на посмешище. Ты бы могла меня предупредить, но почему-то предпочла промолчать!

Марта отшатнулась, будто боясь, что я ненароком нашлю на неё проклятие, как когда-то на Фицпатрика. Поджав губы, она виновато покачала головой.

— Если бы я сказала, что ректор Академии Мак-Вигель, ты бы никогда не согласилась прийти. 

Логично. Но ещё логичнее было предположить мою реакцию, когда я увижу Фицпатрика в ректорском кресле. Уж явно бы не хлопала в ладоши от радости.

Вид подруги был столь несчастным, что захотелось поверить в искренность её раскаянья. Но не отпускало чувство, что меня выставили на посмешище. Мерзавец, который отравлял жизнь в студенческие годы, взлетел до высокого статуса. И я, потерявшая всё в один момент. Это было так несправедливо, так горько, что захотелось выть от обиды.

— Разумеется, я бы не пришла, — сухо отозвалась я и, окинув подругу недовольным взглядом, затрясла поднятым руками. — Ты хоть понимаешь, что Фицпатрик превратит мою жизнь в Бездну? Или думаешь, что годы изменили его сволочную натуру?

Демонстративно возведя глаза к потолку, Марта тяжело выдохнула, будто ей предстоял разговор с человеком, одарённым интеллектом табуретки. Стиснув пальцы, она глядела на меня так, как, должно быть, смотрела на студента, непонимающего прописных истин.

— Да, Фицпатрик не подарок. Не самый приятный тип для близкого общения. Да, он заносчив, а подчас и высокомерен, как прима-балерина королевского театра. Но Мак-Вигель отличный руководитель. И с ним можно поладить. Тебе же не замуж выходи́ть за него, Эжена. Просто продержись до конца семестра. А там напишешь увольнительную, если станет совсем невмоготу.

Пристально глядя на Марту, я задумчиво перебирала пальцами ручку ридикюля.

— Всего четыре месяца. А по окончании семестра найдёшь что-то другое, — вкрадчиво сказала она, заглядывая мне в глаза, будто надеясь увидеть в них то, что я чувствую. — В конце концов, у тебя появится хоть ненадолго избавиться от кредиторов.

Последняя фраза ударила прямо в больное место.

В ридикюле лежало письмо, которое накануне хозяйка дома услужливо сунула под дверь моей комнаты. Обычный конверт, без изысков и вензелей. Но от одного взгляда на адрес отправителя бросало в дрожь.

«Госпожа Эржабета де Вальдан!

Ввиду того что связь с вами утеряна, а платежи не поступают в течение месяца, руководство банка поручило мне подготовить иск в суд, на основании которого будет возбуждено дело о злоупотреблении доверием и невозвращении долга. Напоминаю, что данное преступление наказывается тремя годами в долговой тюрьме Моренталя».

И изящная, словно женская, подпись: «Старший управляющий юридического отдела В. Э. Эленфорт».

Работа позволила бы вернуться в график платежей, и избежать судебного преследования. «Если в Академии узна́ют, что ты должница, — мерзко шепнул внутренний голосок, — то вылетишь, как пробка из бутылки с шампанским».

Разумеется, вылечу. Но Марта была права. И эта правота становилась комом в горле. Время идёт. Студенческие годы остались далеко позади. Однако что-то подсказывало, что Фицпатрик не упустит шанса припомнить оскорбление многолетней давности. Уж слишком он злопамятен и изыщет, к чему придраться. Придётся создать образ добропорядочного преподавателя, а заодно постараться не дерзить начальству. Последнее представлялось с трудом. Но попробовать стоило.

— У меня чувство, будто я сую голову в пасть мантикоры, — негромко призналась я. — Но другого выхода у меня нет. Так что придётся импровизировать.

— Вот! — Марта подняла указательный палец и потрясла им, будто доказала некую теорию. — Вот, теперь я узнаю́ тебя! А то вздумала сомневаться в себе, — она фыркнула и, ухватив под локоток, потащила в сторону лестницы. — Пойдём, надо ещё насчёт апартаментов договориться. Иначе будут тянуть до Воскрешения святого Палантия.

Первое правило преподавателя: покажи студентам,

что ты ещё более безумный и непредсказуемый, чем они.

Если меня и раздирали сомнения относительно правильности принятого решения, то, когда я переступила порог своих апартаментов, они полностью исчезли. Конечно, не роскошные покои на Золотом Поле, но — боги! — это же две просторные комнаты, кухня и ванная с уборной! И никакой домовой хозяйки, которая ходит по пятам и суёт нос в личные вещи.

Стены были обиты светлыми тканевыми обоями. Сквозь большие окна с прозрачными занавесками лился полуденный солнечный свет. В небольшой спальне стояли кровать, дамский столик и гардероб из дерева, который, судя по внешнему виду, был такого же возраста, что и я. Другая комната совмещала в себе гостиную и кабинет: несколько стеллажей с книгами, большой письменный стол, обитый зелёным сукном, чуть продавленный диванчик и кофейный столик, стоя́щий перед камином. Всё просто и без претензий на роскошь.

— Что думаешь? — негромко спросила Марта, когда мы осматривали ванную комнату.

— Уборка не повредить, — помедлив ответила я, окидывая придирчивым взглядом ванну и латунные краники, покрытые мыльным налётом. Мнение относительно работы в Академии качнулось в позитивную сторону.

Проскользнув между подругой и дверным косяком, прошла в кухню.

— Так вы когда думаете переезжать? — усталым голосом спросила комендант с грустными глазами бассет-хаунда. Она стояла возле входной двери и терпеливо ждала, пока я осмотрю апартаменты.

Я обернулась и пожала плечами.

— Полагаю сегодня. Сколько стоит проживание?

— Для вас бесплатно. Академия платит за жильё своих работников.

Ещё одна отличная новость! За такое можно потерпеть даже присутствие Фицпатрика в свое жизни.

Ни с того ни с сего подумалось, что если не получится остаться в Академии, то можно будет устроиться на работу в пансион для девочек. Где-нибудь в курортном городе. Почему именно там, я так и не смогла объяснить себе.

Когда мы с Мартой покинули Дом Преподавателя, часы на академической башне пробили ровно два. В голове было пусто и тихо, как бывает всякий раз, когда очередная цель достигнута, а новая ещё не созрела. Подруга предложила помочь мне перевезти вещи, а заодно пообедать в «Серебряной луне» — небольшом кафе, которое находилось в Чайном переулке.

Необходимого набралось немного — всего три чемодана одежды и белья да пара коробок женских мелочей. Пожар и дальнейший крах существенно повлиял на отношение к вещам. Никогда не знаешь, в какой момент придётся переезжать, а потому не имело смысла обрастать предметами удобства. Пока возница Марты, кряхтя, относил чемоданы, я нашла бывшую домовую хозяйку, оставила ей ключи от квартиры и спустилась на улицу.

Ворча что-то себе под нос, возница закрепил последнюю коробку в отсеке для багажа и кивнул мне.

— Будешь скучать по этому дому? — спросила Марта, когда я забралась в экипаж и устроилась на сидении напротив неё.

— Нет, — я покачала головой и выглянула из-за бордовой шторочки, скрывающей от глаз улицу. — Только не по этому месту.

Впереди ждали перемены, но мне почему-то стало грустно.

Когда молод, то несильно обращаешь на них внимания. Но, становясь старше, хочется уже чего-то более стабильного и понятного. Своего места, где можно прорасти корнями. Вспомнились истории об аристократах, которые жили поколениями в одном доме. Они могли себе позволить жить в любой точке мира, переезжать, сколько их душа пожелает. Но у них всегда было место, куда они могли при желании вернуться.

Перемены — это отличная вещь. Когда есть точка опоры. А если её нет, то невольно возникает неприкаянность. Должно быть, так чувствуют себя бродяги, которые вынуждены скитаться по дорогам в поисках нового убежища.

— Почему ты решила мне помочь? — поинтересовалась я у Марты, пока экипаж ехал по Главному Проспекту. — Ведь мы столько времени не виделись и не общались, а тут внезапно такая помощь.

Подруга выпрямилась, разгладила складки на юбке и совершенно серьёзным тоном ответила:

— Исключительно из собственных эгоистических соображений. Я пообещала Фицпатрику, что найду себе достойную замену. Так сказать, решила выслужиться перед начальством, чтобы в дальнейшем иметь возможность вернуться на прежнее место, — она глубоко вздохнула и, задержав дыхание, уставилась на моё изумлённое лицо. Но, не стерпев, расхохоталась: — О Боги! Эжена, неужели ты и вправду считаешь, что для помощи необходима причина? Мы с тобой дружили с первых дней университета. Так почему бы мне не помочь старой подруге, которую знаю много лет? Да, последнее время мы не общались. Но ведь друзья на то и даны, чтобы прийти на выручку в трудный момент.

Я улыбнулась в ответ и кивнула, стараясь не показать сомнений, которые неприятно заскреблись в груди. Раньше подобное объяснение удовлетворило бы меня. Но сейчас что-то подсказывало, что не всё так просто.

— Не веришь мне? — произнесла Марта, не сводя с меня взгляда.

Я неопределённо пожала плечами.

— Не знаю, что чувствую. Видишь ли, собственный опыт мне подсказывает, что человек — это такая сволочь, которая будет действовать исключительно в собственных интересах. Даже если эти интересы не всегда осознаваемые.

Подруга закатила глаза и застонала.

— Ну хорошо! Хорошо, Эвгера Неверующая, пусть будет, что я действую исключительно из собственных интересов. Мне срочно нужна замена, а потому я разыскала тебя, прекрасно зная, что ты не откажешь. Не все жаждут обучать великовозрастных оболтусов, а у тебя нет выхода. Поэтому потерпишь и их, и бумажную волокиту, и даже самого Фицпатрика. Так лучше звучит?

Внутри не отпускало чувство, что именно так всё и было. Однако я рассмеялась, надеясь, что моё веселье выглядит убедительным.  

— Да пожалуй, это правдоподобнее, — почесав кончик носа, я воззрилась на Марту, саркастично поджавшую губы. — Ну что? В «Серебряную Луну»?

***

Следующие три дня подруга потихоньку передавала дела. Во время занятий я сидела за последней партой, записывала основные моменты ведения уроков и впадала в тихую панику. Со стороны этого не было заметно. Однако незримая часть меня билась в истерике, орала дурным голосом, просила отказаться от авантюры стать преподавателем и вздрагивала от чрезмерно пристальных взглядов студентов.

— Я думала, что ты всё же сбежишь, — бросила как бы между прочим Марта, когда мы остались одни в аудитории. — У тебя такой непередаваемый взгляд! Как будто посадили на раскалённую сковородку.

— Потому что я себя чувствую, как будто меня посадили на раскалённую сковородку, — призналась я, собирая записи со стола. — Всё же удерживать внимание толпы студентов — весьма трудная задача.

Подруга пожала плечами, как будто не видела ничего особенного в той работе, которую делала каждый день.

— Поначалу мне тоже было страшно, — отозвалась она и слегка улыбнулась. — Один преподаватель против тридцати молодых людей, у которых в голове твориться неизвестно что. Ты можешь из шкуры вылезти, стараясь быть милой, а они просто затопчут тебя, как стадо диких зубров. На их стороне многолюдность, отсутствия внутреннего сигнала «стоп» и законы, ставящие преподавателя на уровень обслуживающего персонала. На твоей стороне – только ты сама. Так что не старайся понравиться им. Это не получится. Просто будь собой. И будь готова отстаивать себя. Студенты любят продавливать преподавателей. Конечно, в большинстве своём они это делают неосознанно. В целях самозащиты или чтобы заслужить статус в глазах сокурсников.

— Звучит так, как будто вместо аудитории, я иду на войну.

Марта ухмыльнулась и, подхватив учебники, направилась к двери.

— А это и есть своего рода война, — пожала она плечами. Потом пропустила меня вперёд в коридор и вышла следом. Заскрежетал ключ, и подруга тихонько выругалась на хозяйственника, который до сих пор не сменил замок на двери аудитории. — Вот только каждый преследует свои цели в этой войне. Мы хотим вложить в их головы хоть что-то, чтобы сделать из них специалистов, за которых не будет в дальнейшем стыдно. А студентам хочется ничего не делать, ни за что не нести ответственности и при этом, чтобы никто их не трогал.

— Совсем как взрослые, — задумчиво хмыкнула я.

Подруга наградила меня таким взглядом, будто я ляпнула несусветную чушь

Коридор заливал яркое весеннее солнце, и было так тепло, что не хотелось думать ни о чём плохом. Мимо торопились студенты, приветствуя на бегу, и скрывались в кабинетах. Другие же стояли группками возле окон. Слышался громкий смех и шелестели страницы конспектов. Кто-то заинтересованно смотрел нам вслед. Пару раз я услышала за своей спиной, как студенты шептались. Точнее, они думали, что их шёпот никто не слышит: «Кажется, это наш новый преподаватель».

Внимание было таким же, как если бы в Академии появилось некое мифическое существо – исподтишка, но оче-е-ень пристальное.

— В своё время мы относились с бо́льшим уважением к преподавателям. Мы были осознаннее, ответственнее. А сейчас…

Мне вспомнились наши преподаватели. Должно быть, они тоже считали нас неуправляемой массой, которую следовало воспитывать и обучать. И они также жаловались, что нынешнее поколение безответственное и дурное, в отличие от предыдущих.

— В самом деле? А мне кажется, что нет, — отозвалась я. — Или ты и вправду считаешь, что у достойного поколения родились идиоты, каждый со своей степенью придурковатости? Нет, Марта, так не бывает. Один-два, может быть. Но всё подряд… Просто сейчас мы по разные стороны баррикады. Но в студенческие годы мы тоже были придурками для своих преподавателей.

Недовольно поджав губы, Марта медленно и шумно выдохнула. «Совсем как в рекомендациях по сдерживанию гнева», — подумалось мне. Чванливость и проскользнувшее высокомерие по отношению к студентам вызвало глухое раздражение. Как будто студенты были не люди, а стадо, которое надо дрессировать.

— Вот поработаешь преподавателем, тогда и поймёшь то, о чём я говорю, — тихо произнесла Марта. В её голосе проскользнула какая-то знакомая нотка обиды и злорадства, едва различимая, но оттого не менее неприятная. Словно подруга уже ждала, что я прибегу к ней жаловаться на обнаглевших студентов.

Я лишь пожала плечами.

— Знаешь, меня ещё со студенческих времён занимал один вопрос: каждое поколение обвиняет последующее в отсутствии мозгов и адекватности. Но кто воспитывает эту молодёжь? Не может же быть так, что у всего замечательного поколения внезапно появилось вот это. Если молодёжь неадекватна, то возникают вопросики к старшему поколению. Ведь они служат примером для молодых людей. И что-то мне подсказывает, что одними напутственными словами в воспитании не обойтись.

— Ты идеалистка, Эжена, — рассмеялась Марта, когда мы вышли из Академии и направились через лужайку к Дому Преподавателей. — Но скоро это пройдёт. Преподавателей считают нечто вроде света в оконце, который несёт знания и манеры. Хороший преподаватель должен быть примером для студентов. Только так он может достичь чего-то в своём деле.

— Из меня такой себе пример. Не дай боги, узна́ют, какая я на самом деле. Тогда мне и месяца не продержаться здесь.

— Не рассказывай о себе. Поверь, люди слишком слепые, чтобы обращать внимание на что-то, кроме себя самих.

«Логично», — подумала я и поджала губы. Что ж, это только играет мне на руку.

Мы молча дошли до Дома Преподавателя. Уже на пороге Марта сунула мне учебники и записи, которые были у неё в руках, и сказала, окинув меня задумчивым взглядом:

— А знаешь, с твоим авантюрным характером у тебя получится стать хорошим преподавателем. Студенты любят неординарных личностей. Но всё же хочу тебя предупредить: всегда держи дистанцию между вами. Тогда работа пойдёт легче. И удачи тебе в завтрашнем дне.

***

Часы на академической башне пробили ровно восемь, когда я, ёжась от пронизывающего ветра и измороси, торопилась скрыться под тяжёлым портиком, под которым уже толпились студенты и другие преподаватели. Неловко отвечая на приветствия, я вошла в здание и быстро поднялась по лестнице на второй этаж, где находилась моя аудитория.

Полутёмное помещение встретило меня прохладной сыростью и каким-то приторно-сладковатым запахом старых книг. Плотно прикрыв за собой дверь, я огляделась по сторонам, словно впервые попала сюда. Когда я сидела за задней партой и внимательно слушала, как Марта рассказывает о построении прошедшего времени в архонском языке, всё представлялось таким лёгким и простым.

Но сейчас, оказавшись один на один с собой и осознанием того, что меньше чем через час аудитория наполнится незнакомыми людьми, почему-то стало неуютно. Одно дело продавать артефакты и знать, что всё зависит от тебя. Но совершенно другое — день изо дня находиться с одними и теми же студентами и доносить им прописные истины, не обращая внимания на их сопротивление.

Парты с деревянными стульями тянулись от стеллажей с книгами и рукописями к преподавательскому столу. Огромных размеров меловая доска занимала почти всю стену. Над ней висела длинная табличка с надписью на архонском языке: «Селенцио вердаро вер», что означало «Знания — путь человечества».

Когда-то подобная табличка висела в кабинете истории архонского языка В Университете. До сих пор оставалось загадкой, почему все так любили эту фразу архонского философа Скинха, но при этом не забывали её полную версию.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. По стёклам барабанил дождь, набирая силу. Блеснула молния, и послышался глухой раскат грома. «В такую погоду надо сидеть дома с кружкой чая и, завернувшись в плед, читать роман Виленторна», — с тоской подумала я.

«Виленторн — это, конечно, хорошо, — тотчас поддакнул внутренний голосок. — Особенно когда над головой не висят долги, как мекадинский меч».

Дверь за спиной распахнулась, заставив вздрогнуть от неожиданности. Сердце тотчас быстро-быстро заколотилось в груди, а по телу пробежал холодок. Сколько бы ни готовилась, но я всё не была морально готова встретиться со студентами.

Однако вместо оголтелой толпы в аудиторию вошёл Фицпатрик.

Честно говоря, к нему я тоже не была готова. С небрежно взъерошенными волосами и в чёрном ректорском камзоле с серебристой вышивкой на стоячем воротнике, он сиял, как натёртый медный чайник. Хорош, ничего не скажешь. Не удивлюсь, если студентки всячески пытаются обратить его внимание на себя. Девочки в таком впечатлительном юном возрасте любят мужчин постарше. От них веет уверенностью, властностью и чертовским обаянием. Последнего у Фицпатрика было хоть отбавляй. Снова вспомнилось, как я сама украдкой по нему вздыхала в студенческие годы. Впрочем, с тех пор прошло много времени.

— Как ощущения на новом рабочем месте? — не удосужившись поздороваться, спросил он.

Я небрежно повела плечами, от всей души надеясь, что ректор не заметит нервозности, звеневшую внутри, как натянутая струна. Пересекаться с ним не хотелось. Однако его появление почему-то успокоило. Наверное, потому, что я хотя бы знала, чего ждать.

— Как будто готовлюсь в ледяную прорубь нырнуть. И боязно, и неприятно, но без этого никак.

Фицпатрик кивнул, словно ожидал услышать нечто подобное.

— Первый раз всегда так, — сказал он, пройдя в аудиторию. — Но потом привыкаешь. Просто помни, что они боятся тебя больше, чем ты их.

Я нервно рассмеялась.

— Так заметно, что я переживаю?

— Для преподавателя в первый рабочий день держишься неплохо, — он покачал головой и скупо улыбнулся. — А если научишься решать с ними вопросы, не покидая аудитории, то тебе цены не будет. Студенты уважают тех, кто сам с ними разбирается, не прибегая к помощи начальников.

— Я не боюсь студентов. Больше беспокоит то, что не знаю, как себя вести с ними.

— Если ты никого не убьёшь и не превратишь в жабу до конца первого учебного дня, то будем считать это победой.

— Я не настолько ужасна, — фыркнула я и почему-то обиделась.

— Ты — нет, — совершенно серьёзно сказал Фицпатрик. — А вот твои вспышки гнева… В общем, постарайся никого не покалечить, и будем считать, что день прошёл успешно.

Я чуть не взвыла. Да боги всемогущие! Столько времени прошло, а он до сих пор помнил этот случай! Не знаю, что отразилось на моём лице, но ректор весело рассмеялся и подмигнул.

— Просто помнить, кто главный в аудитории. И не дай им одурачить себя, — с этими словами он исчез за дверью.

Уж чего-чего, но моральной поддержки я не ждала. Тем более от Фицпатрика. На долю секунды даже показалось, что это другой человек, а не тот заносчивый красавчик, которого я знала в студенческие годы. «Если и дальше так пойдёт, я начну считать его хорошим человеком», — промелькнуло в моей голове. Однако одно доброе слово, сказанное в трудную минуту, не делает человека добрый и порядочным.

Сто́ит отдать Фицпатрику должное — мне действительно стало легче. Нет, волнение и страх никуда не исчезли, но всё же отступили, позволив собраться с силами.

— Главное, никого не покалечить, — пробормотала я, доставая учебник, и усмехнулась. — Что ж, это можно сделать…

В этот момент распахнулась дверь, и в аудиторию сунулась рыжая голова студента.

— Разрешите, госпожа преподаватель?

Глядя на нахальное выражение конопатого лица и блеск карих глаз, я глубоко вздохнула и повторила про себя: «Главное, никого не покалечить».

***

— Мэвера номинэ вэр Эржабета де Вальдан. Виа аль вер терето лангви амен Архон.

В аудитории моментально наступила тишина, и двадцать пар глаз уставилось с таким выражением, будто я только что призвала демонов из Бездны.

На миг показалось, что я перепутала слова в двух простеньких предложениях, которые знала ещё с университета, и случайно обратила толпу парней в серых мундирах в каменные статуи.

Подняв руку, я замахала ею, несколько раз щёлкнула пальцами, как делала в тех случаях, когда требовалось снять заклинание

— Хэ-эй… Меверто вер аудиор? — вкрадчиво поинтересовалась я.

Судя по моргающим глазам, никто не окаменел и не умер. А судя по оловянному выражению в них, студенты лихорадочно соображали: то ли им представились, то ли обругали последними словами.

«И это я сомневалась в своих способностях», — я тяжело вздохнула, взяла кружку с чаем, который успела заварить до начала занятий, и вопреки всем правилам приличия присела на краешек столешницы.

Горячая стенка обожгла костяшки пальцев. Тихонько зашипев, я перехватила кружку поудобнее, сдула поднимающийся пар и, не сводя пристального взгляда со студентов, отпила маленький глоточек.

Если так и дальше пойдёт, то им можно будет вливать всевозможную ерунду. Никто даже не спохватится. А ещё у меня есть фора на повторение материала, который когда-то изучала в университете. Пожалуй, даже тех крох знаний, что осталось в голове, хватит на первое время преподавания.

Первыми пришли в себя задние ряды. Чернявый парнишка, чуть повернувшись к своему соседу, с нескрываемым изумлением прошептал:

— А… а чой-то тут происходит?

— Ваши предположения, молодые люди? — я шумно отхлебнула чай и приподняла брови.

— Пока ничо непонятно, — отозвался рыжий студент, сидящий на правом ряду возле окна. Тот самый, который отважился первым попроситься в аудиторию. — Но по ощущениям, вы только что нас прокляли.

Прищурив правый глаз, я почесала щеку. Потом возвела глаза к потолку и задумчиво покачала головой.

— Вполне возможно. Но для этого пока что рано. Вы ещё не успели мне так испортить настроение, чтобы я вас прокляла…

— Наша ваша не понимать!

Аудитория разразилась хохотом. Я же тихонько выдохнула с облегчением. Если смеются, значит, будет легко найти общий язык. Студенты оживились, начав перешёптываться друг с другом. Как-никак новый преподаватель, и это нужно было тотчас обсудить. До перемены не хватило бы ни терпения, ни желания.

Хуже было бы, если бы молчали истуканами.  

— Я сказала, — чуть повысив голос, произнесла я. — «Меня зовут Эржабета де Вальдан. И я буду вашим преподавателем архонского языка».

— Ага, — кивнул рыжий студент и широко улыбнулся, — в другая фраза?

— А какая другая фраза? — я приподняла бровь, улыбнувшись в ответ.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Лицо покраснело от лихорадочных усилий, а между бровей появилась глубокая морщинка.

— Мерто вераудио, — зажмурился и тряхнул головой. — Она-то что означает?

— «Меверто вер аудиор»?

— Да-да, она самая. Я только вот это «вераудио» услышал.

— «Есть живые в аудитории». Напомните мне, вы какой курс?

— Третий!  

— Третий курс!

Я кивнула и задумчиво хлюпнула чаем. Снова покачала головой, встала со стола и медленно с важным видом прошлась перед доской.

— Значит, вы третий курс, — пробормотала я. — А в будущем пойдёте служить в департамент магической безопасности, верно? Другими словами, вы инквизиторы.

— Сейчас так не говорят, — сказал блондинистый парнишка, сидящий за рыжим.

— А как говорят? — поинтересовалась я.

— Дознаватели третьего звена.

— О как! Звучит очень… очень весомо, — я кивнула, остановилась и посмотрела на них с нескрываемым восхищением. — Я бы сказала очень статусно.

Нет, всё же восторженно распахнутые глаза, выражение одобрения и искренней заинтересованности сделали своё дело. Все же мужчины, — они в любом возрасте мужчины. И женская похвала, едва заметная, проброшенная во взгляде, в выражении лица, в тоне голоса оказывает поистине магическое воздействие. Особенно в юности, когда шишки ещё не набиты, и все их эмоции как на ладони.

«Павлины», — подумала я, взирая на довольно улыбающиеся лица приосанившихся студентов. Каждый поглядывал на соседа краем глаза, подсознательно сравнивая себя и остальных: кто из них весомее и статуснее. — «Натурально павлины. Сейчас будут мериться у кого более пушистый и расписной хвост».

— Да, — с оттенком гордости проговорил рыжий, расслабленно развалившись на спинке стула, — ни дать ни взять довольный лев под жарким солнцем саванны. — Мы такие. Наша будущая профессия и опасна, и трудна.

— Ага, — не сводя восхищённого взгляда, сказала я. — А, правда ли, что вы уже изучаете боевые заклинания?

— Пока только заклинания обездвиживания, — отозвался блондинистый студент. — Ну там, порча-сеть, путы…

— Оу! Девчонкам из корпуса Женского Университета наверняка нравится нечто подобное? — театрально смутившись, пробормотала я и многозначительно приподняла бровь. — Это так… горячит кровь…

По аудитории прокатилась волна смешков, сконфуженных и откровенных. Кто-то даже закашлялся от смущения — студенты явно не ожидали подобного.

От преподавателя обычно ожидаешь что угодно: нудных нотаций, долгих лекций, монотонного голоса. Но только не того, что в первое же занятие он начнёт забрасывать в толпу фразы на грани приличия.

Я же чувствовала, что иду по краю. По очень хрупкому краю. «Не дай боги, Фицпатрик об этом узнает», — подумала я. — «Вылечу из Академии раньше, чем скажу слово "Прощай!"»

— Тогда вы точно осведомлены, что все эти заклинания на архонском языке? — продолжила я, пока студенты пытались придумать ответ.

— Да, конечно! — выкрикнул рыжий. Вот сразу видно, кто не пропадёт в жизни. — Мы их проходим на тренировках.

— И как?

— Да ничего так. Вроде правильно, — пожал он плечами. — Но только непонятно зачем мы учим язык, на котором никто не говорит три тысячи лет? Просто запомнили заклинания и всё.

— Действительно, — поджав губы, я покачала головой, словно задумываясь над верностью его слов. А потом внезапно выплеснула чай в его сторону. — Альдо!

От неожиданности рыжий подался назад, едва не заорав. Лицо побледнело, в широко раскрытых глазах отразилось непонимание, страх и изумление. Но чай, вопреки всему, не ошпарил его и застыл коричневым пятном в воздухе.

В аудитории стало так тихо, что слышалось, как барабанит дождь за окном и тяжёлое дыхание. Никто не ожидал подобного, и теперь лихорадочно пытались понять, что делать дальше.

— Это чай, — спокойно объяснила я и подняла глаза на замерших студентов. — В нём сейчас около восьмидесяти градусов. Если я отпущу, ваш товарищ максимум ошпарится. Неприятно, но выжить можно. Ему. Насчёт себя не знаю. Скорее всего, меня за подобное уволят. Вентера! — коричневая жижа забугрилась, приобретая очертания розы. — Красивая, не правда ли?

В ответ снова тишина.

— Но стоит мне неправильно произнести всего лишь одну букву… Вентеро! — роза вытянулась, превращаясь в длинный клинок, остриё которого было направлено в лицо студента. — Стоит мне перепутать букву, и вот вместо розы получается грозное оружие, способное убить противника. В данном случае, — не отрывая взгляда от студентов, я указала двумя руками на рыжего, — вот этого молодого человека, который решил, что можно не заморачиваться с изучением древнего языка. Молодые люди, я хочу, чтобы вы услышали и поняли меня сразу, потому что два раза повторять я не намерена. Ваши знания и отметки — это исключительно ваша ответственность. Я понимаю, весна, любовь и полное отсутствие желания работать. Возможно, архонский язык действительно очень древний и сейчас на нём не говорят. Возможно, он и не пригодиться в дальнейшем. За исключением боевых заклинаний. Но наш мозг так устроен, что, если вы будете изучать другой язык, он начинает быстрее справляться с любой задачей. Если решили, что можете прогуливать мой предмет, то я просто ставлю «неуд», и мы распрощаемся с вами. Ещё раз: ваши знания и отметки — это ваша ответственность. Если вы не учите и не выполняете домашнее задание, то и оценка будет соответствующая. Если вы считаете, что мой предмет не важен и не нужен, — я указала на дверь, — никого не держу. Что ещё? Ах да! Я ещё очень не люблю хамства. Поэтому если есть вопросы и претензии, то вам придётся научиться вежливо доносить свои мысли. В противном случае прокляну, и будете три дня сидеть в уборной комнате. Надеюсь, понятны, мои простые требования?

Несколько секунд тишины, а потом по аудитории прокатилось робкое «Да, понятно… Чего уж тут непонятного?»

— Полагаю, мы с вами быстро найдём общий язык, — я улыбнулась как можно доброжелательнее. — Я человек нервный, но добрый. Злить не советую. Не учить и забывать про лекции — тоже. Вопросы есть?

— У меня, — поднял руку рыжий студент и дрожащим голосом спросил: — Госпожа де Вальдан, а… а сколько мне ещё сидеть вот так… с кинжалом перед носом?

Я едва сдержалась, чтобы прилюдно не хлопнуть себя по лбу.

На рыжего было жалко смотреть. На побелевших висках проступили капли пота. Он сидел, боясь пошевелиться. Лишь умоляюще скосил на меня карие глаза, перед которыми, казалось, вся жизнь пробежала.

Мило улыбнувшись, я вытянула руку с кружкой и скомандовала: «Мерлено!» В ту же секунду чай с тихим плеском вернулся в кружку.

Послышались вздохи облегчения. Рыжий едва держался, чтобы не сползти под парту. Однако желание болтать отпало у него. Останешься тут разговорчивым и весёлым, когда преподаватель внезапно начал угрожать чайным ножом?

— О! Чайочек остыл. Какая прелесть! — я отпила маленький глоток и довольно улыбнулась растерянным студентам. — Итак, когда мы поняли всю важность изучения этого древнего, но такого нужного языка, предлагаю начать наш урок. 

Одних людей сводит судьба;

Других — ядрёный случай.

— Но ведь она же его не любит! — удивлённо пробормотала я и перевела взгляд с картины на пёструю брошюру.

Маленькая матовая книжица толщиной всего в пятьдесят страниц печально зашелестела, как будто говоря: «А я здесь при чём? Не любит, так не любит». Сунув нос в буклетик, я перечитала крохотную заметку и снова воззрилась на картину.

«Любовь над крышами домов Суантре» считали самым откровенным полотном современности, а Жана-Огюста де Маньо, написавшим его, едва ли не первым скандалистом и нарушителем моральных основ. А всё потому, что художник осмелился изобразить обнажённые тела, переплетённые в любовном экстазе. Для Велантры, страны чопорности и приторной до зубовного скрежета добропорядочности, подобное считалось верхом аморальности.

Поборники нравственности всех мастей уже успели оплевать картину и её создателя. В прессе даже требовали запретить выставку де Маньо в столице, поскольку «подобная мазня растлевает молодёжь и уничтожает идею духовности и преобладание духа над телом».

Впрочем, выставку не запретили. Более того, она имела оглушительный успех. Самое забавное, что те, кто громче всех кричал о губительном влиянии картины на неокрепшие юношеские умы, толпились возле полотна. «Видимо, для того, чтобы потом в будуарах обсуждать, какой плохой художник и как отвратительно он влияет на подрастающее поколение», — с усмешкой подумала я, краем глаза наблюдая за посетителями галереи.

Был поздний час, однако люди не торопились расходиться. Дамы в цветастых платьях, прикрывая раскрасневшиеся лица веерами, с любопытством бросали взгляды на картину. Мужчины же с видом знатоков, повидавших лучшие образцы искусства, всматривались в детали. Хотя со стороны было заметно — их занимает не перспектива, не техника работы, а именно обнажённые тела в центре.

Я едва смогла пробиться к картине, чтобы разглядеть то, что так взбудоражило общественность. И, честно говоря, ничего, кроме разочарования, не ощутила.

В нескольких шагах от меня стоял мужчина в дорогом сером костюме. От него так и веяло прожжённой добропорядочностью: полный, с потеющим высоким лбом и седыми пушистыми бакенбардами. Он бросил на меня оценивающий взгляд и тотчас надменно скривил рот. Оно и понятно — прилично воспитанная женщина никогда не придёт на подобную выставку. Особенно в одиночестве. Посмотрев на него, я вопросительно приподняла бровь, мол, «в чём дело?», и снова уткнулась в буклет.

— Моралисты — слуги Бездны, — проговорил над моей головой вкрадчивый мужской голос. — Только страх перед Высшими Силами их удерживает от преступлений.

Я обернулась и… забыла, как дышать.

Я никогда не была сильно в поэзии и красочных описаниях, но — боги! — как же красив был человек, стоя́щий за моей спиной! Он был, словно древний бог, сошедший с полотна у Вийона. Высокий, с правильными чертами лица и красиво очерченными губами. Длинные и серебристые волосы волной ниспадали на широкие плечи, отчего невольно возникало чувство о продуманности этой небрежности.

Меня не смутила даже чёрная повязка, закрывающая правый глаз. Скорее, наоборот, она добавляла изюминке к невероятной внешности мужчины. Левый глаз, цветом начищенного серебра, смотрел на меня не то с любопытством, не то выжидающе.

«Должно быть, за него дерутся все художники современности», — заворожённо подумала я, почему-то решив, что обратившийся ко мне посетитель — натурщик.

Какая «Любовь над крышами домов Суантре»! Какое мировое изобразительное искусство! Вот истинный образец искусства — живой и осязаемый. Так хотелось протянуть руки и потрогать — а человек ли это или лишь мираж разыгравшегося от обилия полотен?

Губы мужчины дрогнули в едва заметной улыбке, и меня охватило такое смущение, будто меня поймали на чём-то очень постыдном.

— Если кого-то от преступления отделяет страх перед Богами, то грош цена ему, как человеку, — разволновавшись, я отвернулась и слепо уставилась на картину.

Краски поблёкли, а обнажённые тела, пролетающими над белоснежными крышами и синими домиками, внезапно показались нелепыми и вульгарными.

— Верно подмечено, — негромко отозвался он и замолчал.

Близость незнакомца так взволновала меня, что захотелось убраться как можно дальше с выставки. «Но я не для того пришла сюда, что позорно бежать при виде смазливой физиономии натурщика», — мысленно одёрнула я себя. — «Ну стоит рядом, пусть стоит. Тебе-то что?»

Но договориться с набирающим силу смущением и неловкостью оказалось не так-то просто. Ладони вспотели, сердце билось так, будто я пробежала несколько кварталов, а щёки запылали, как при лихорадке. Руки невольно потянулись к лицу, чтобы хоть немного остудить кожу. Но я вовремя спохватилась и перехватила брошюру, словно она норовила выскользнуть из рук.

— Вы и вправду, считаете, что он её не любит? — спросил незнакомец.  

— Правда. Потому что это видно, — я небрежно повела плечами и едва заметно потёрла друг о друга вспотевшие ладони, напрочь забыв о надетых перчатках. Собравшись с мыслями, чуть наклонила голову и провела пальцами в нескольких сантиметрах от полотна, обозначая привлёкшие моё внимание детали: — Посмотрите на руки женщины. Да, она обнимает мужчину. Но пальцы сжаты, скрючены, а ладонями упёрлась в грудь так, словно хочет отстраниться. То же самое можно сказать и о пальцах на ногах – они поджаты. И, глядя на них, вспоминается фраза из дневника фаворита Её Величества королевы Антеры: «Она была настолько некрасива и даже ужасна, что пальцы на ногах подворачивались от отвращения». Женщина зажмурилась и отвернулась от поцелуя. Она только позволяет себя любить. А вот прикосновения мужчины ей неприятны. Здесь, — я потрясла буклетом в воздухе, — пишут, что де Маньо изобразил себя и свою жену. Дескать, хотел передать, как близость их окрыляет. Но на самом деле она окрыляет лишь самого художника. Я бы назвала картину «Терпение над крышами домов Суантре». Потому что женщина терпит. А художник или эгоист, или слепой дурак, который настолько любит жену, что просто этого не замечает. Впрочем, как говорила одна моя подруга: «Люди настолько заняты собой, что склонны не замечать, что происходит вокруг».

— Возможно, люди и заняты исключительно собой, но не настолько, чтобы не замечать возмутительного поведения других.

Отчего-то показалось, что замечание касалось меня лично. Словно незнакомец знал меня лучше, чем я сама себя, и при этом осуждает.

Стало неприятно.

— Полагаю, де Маньо знал, что делал, — я небрежно повела плечами. — Он прекрасно понимал, что его полотно не останется не замеченным. Что оно вызовет бурю эмоций у зрителей. Легендарные сражения и сюжеты из древних мифов, пейзажи и портреты августейших особ — это так избито. И так скучно. А здесь — запретная тема, которую не поднимают в кругу даже самых близких.

— Сплетницы Веронского Оперного Дома с вами поспорили бы.  

— Не сомневаюсь. Эти дамы знают кому и как жить. Хотя у самих мужья имеют свойство напиваться и кутить «у актрис в нумерах».

Дама в терракотовом платье шарахнулась в сторону, наградив меня таким взглядом, будто я призналась в каком-то непотребстве. В то время как сто́ящий рядом с ней седой супруг — тот самый, который наградил меня надменным взглядом — побагровел.

Я едва сдержалась, чтобы не прыснуть от смеха. Вот они, настоящие моралисты: внешне благочестие и добропорядочность, а внутри — сарай, забитый доверху грязным бельём.

Наклонившись к супругу, дама что-то прошептала, и они, гордо вскинув головы, поторопились подальше от картины.

— Похоже, ваши слова оказали неизгладимое впечатление, — с усмешкой сказал красавец, глядя добропорядочной паре вслед.

— Ну что поделать? Прошу заметить, что моё замечание никоим образом не относилось к этим достопочтенным господам. Впрочем, их реакция выдала с головой. Порядочный человек пропустил бы мои слова мимо ушей.

— А вы пропустили бы подобное замечание?

Что-то насмешливое, неприятное скользнуло в его тоне. Меня словно окатили холодной водой. На миг почудилось, что за спиной стоял не просто красавчик, а некто очень опасный. И опасность эта отнюдь не в разбитом женском сердце.

Вроде бы ничего такого он не сказал. Но перед внутренним взором проплыла полутёмная комната с серыми стенами и одиноким шариком света, отбрасывающим отблески на посеревшие черты крайне худого и измождённого человека. Образ был настолько ярким, что, казалось, тёплый воздух галереи наполнился холодной спёртой сыростью и приторным запахом плесени.

Мне снова захотелось бежать от своего случайного собеседника. Но на этот раз от ужаса. Хотелось забиться в угол и закрыть голову руками, чтобы спрятаться и не видеть его.

Наваждение, длившееся всего несколько секунд, рассеялось. Однако в груди болезненно забились тревога и безысходность. Тело покрыла холодная испарина, дышать стало трудно, как будто перестало хватать воздуха.

— А что я? — настороженно переспросила я.

— Красивая юная особа находится одна в галерее, — негромко произнёс собеседник, — куда добропорядочные мужчины не пускают своих жён без сопровождения. Это вполне может стать предметом обсуждения.

— Я не сделала ничего предосудительного. Галерея открыта всем желающим. Ну а то, что я без сопровождающего... С каких пор отсутствия мужа стало общественно порицаемым деянием? К тому же, — я резко обернулась и натянуто улыбнулась, — здесь я нахожусь с вами. И для случайного зрителя мы не более, чем такая же добропорядочная пара, как та, что несколько мгновений назад покинула галерею.

На красивом мужском лице не отразилось ни одной эмоции. Ни единой. Разве что светлые брови удивлённо чуть приподнялись. «Ох уж это бесстрашие вкупе с безрассудностью!» — чванливо прошипел внутренний голосок. — «А ещё что-то говорит о других?»

Но страх — дело такое. В здравом уме не сделаешь и не скажешь того, на что способен сделать под давлением этого неконтролируемого чувства. В момент опасности одни люди застывают на месте, другие стремятся сбежать. А во мне проснулась небывалая наглость.

Затаив дыхание, я ждала, каким будет ответ незнакомца, подспудно чувствуя, что он явно мне не понравится.

Но вопреки моим ожиданиям мужчина рассмеялся, будто я удачно пошутила.

— Смелое заявление. Учитывая, что мы видим друг друга впервые.

— Но другие-то этого не знают, — я отвернулась к картине и снова пожала плечами. Но в этот раз, чтобы сбросить напряжение.

Всё очарование незнакомца померкло, и теперь отчаянно, до ломоты хотелось, чтобы он ушёл.

— Вы всегда решаете, кто и что знает?

— Ничего с собой не могу поделать. Профессия обязывает. Это не знание, а предположение. Знание придёт, когда будут веские доказательства. А так… Чтобы стать жертвой сплетен, необязательно делать что-то плохое. Иногда достаточно просто жить так, как хочется. И другие этого не перенесут.

Незнакомец усмехнулся. Помолчав, он едва слышно выдохнул и сказал:

— Искренне был рад пообщаться с вами. Надеюсь, мы ещё с вами встретимся.

«Надеюсь, что нет», — подумала я, но вслух сказала:

— Как знать. Всё возможно.

Ответа не последовало. Обернувшись, я поняла, что стою одна в поредевшей толпе посетителей, а от моего случайного собеседника и след простыл.

***

Книга угрожающе зашелестела пожелтевшими страницами, и первая струя магической чёрно-фиолетовой слизи ударила куда-то поверх дверного косяка.

— Цып-цып, хорошая… — ласково пропел господин Враль. Библиотекарь бесшумно подкрался коричневому томику, лежащему на полу между двумя стеллажами. Медленно, стараясь не спугнуть, он протянул руки в чёрных резиновых перчатках.

Его ухищрения оказались безрезультатны. Книга зло зашипела, засветилась, собираясь с силами, и плюнула очередным зарядом магической слизи. Библиотекарь увернулся. Тёмно-фиолетовая субстанция пролетела прямёхонько над моей головой и с чавканьем угодила в соседний стеллаж.

— Что у вас творится? — я испуганно вытаращила глаза, переведя ошалелый взгляд с капающей слизи на господина Враля.

От неожиданности тот подскочил на месте и резко обернулся в мою сторону. Улучив момент, книга злорадно зашелестела, запрыгала через библиотечный зал и забилась под соседний стеллаж, откуда издала звук разъярённого кота.

Библиотекарь демонстративно закатил глаза и упёр руки в бока.

— Я потратил всё утро, пытаясь вернуть эту чертовку на место! — проворчал он и почему-то обиделся. — Некоторые книги просто невозможны! Живут, как им вздумается, и даже не намерены соблюдать элементарные правила приличия!

Помолчав, Враль огляделся по сторонам, поднял палец и потряс им, будто его осенила гениальная идея. Потом торопливо скрылся в подсобке и через несколько секунд вернулся со шваброй. Лицо выражало воинствующую решимость, а сам библиотекарь напоминал рыцаря времён короля Фридрига Сердечного. Вот только вместо лат у него были резиновый фартук и перчатки, вместо шлема — толстенные очки на пол-лица, а руки сжимали швабру как копьё.

Сказать, что я была в изумлении, ничего не сказать. Ну понятно, что мир, в котором магия стала едва ли не главной движущей силой, способен на чудеса. Но увидеть библиотекаря, гоняющегося со шваброй за книгой… Даже знаменитый цирк Дюль-Сель не мог похвастаться подобными номерами. А это, уж поверьте на слово, было ещё то представление.

— Э-эм… А что это за книга? — пытаясь сгладить неловкость, поинтересовалась я. — Ну та… которая сбежала.

— Эта? — Враль указал шваброй на стеллаж и угрожающе помахал древком. — О! Это редчайший и противнейший фолиант всех времён. «Эротические похождения Карла Густава, великого интригана и любовника королевы Элоизы Сильской», написанная самим Карлом Густавом.

— О как! — только и всего смогла выдавить я, не совладав с удивлённо вытянувшимся лицом. В голове никак не укладывалось, как литература подобного содержания могла оказаться в студенческой библиотеке.

Похоже, и сама книга не ожидала, что её так назовут. Из-под стеллажа показался тёмно-коричневый уголок, но тотчас спрятался обратно.

— Кажется, фолиант с вами не согласен, — уголки рта поползли вниз, и я вытянула шею, указывая подбородком стеллаж.

Хлопнув себя по лбу раскрытой ладонью, Враль сбивчиво пробормотал: «О, простите» и, встав на колени, принялся елозить шваброй под стеллажом. Оттуда послышалось гневный шелест и посыпались золотисто-фиолетовые искры. Однако в этот раз библиотекарю не удалось увернуться. Магический заряд попал точно в лицо.

— Вот же хэлэрское отродье! — выругался Враль и бросил швабру. Поднявшись с колен, он сдёрнул очки и продемонстрировал мне. — Вот, видите, в каких условиях приходится работать? А говорят, что библиотекарь — самая безопасная профессия. Ха! Как бы не так! Простите великодушно, госпожа де Вальдан. Мне срочно нужно умыться, иначе покроюсь язвами. Не спускайте глаз с этой чертовки! Иначе она понатворит дел.

С этими словами он молниеносно исчез за шторкой в подсобке.

Я же растерянно оглядела опустевшее помещение. Стало так тихо, что было слышно, как с улицы доносится шелест листвы и крики студентов, выбравшихся после занятий на согретую весенним солнцем академическую лужайку.

Враль не возвращался, и чем дольше его не было, тем неувереннее я себя чувствовала. Будешь чувствовать себя легко и непринуждённо, когда даже книги способны внезапно напасть. Сразу возник вопрос: а учебники архонского языка такие же бешеные, как эротические похождения королевского интригана?

Под стеллажом было тихо. Не придумав ничего лучше, я бесшумно подошла к нему и, присев на корточки, негромко постучала ногтями по паркету.

— Э-эй, красавица, — тихонько позвала я книгу.

В ответ послышалось угрожающее шипение.

— Всё-всё, не трогаю я тебя, — я тотчас убрала руку и села рядом на пол. — Я просто посижу. Похоже, ты здорово попала в библиотекаря, и мне придётся ждать до Святых Исходов, пока он вернётся.

Из-под стеллажа донёсся презрительный шелест.

— Считаешь, что он это заслужил, да?

Снова шелест. Только не угрожающий, а какой-то обиженный.

— Заставляет стоят молчком на полке? — вслух предположила я. Если бы кто-то увидел мой разговор, то явно решил, что я малость тронулась умом. — Наверняка даже забывает протирать от пыли, верно? А ты так и стоишь, забытая всеми. Ни студенты, ни преподаватели не обращают на тебя внимания. А ведь в тебе, должно быть, спрятан целый мир, которым хотелось бы делиться. Вот только не с кем. Что и говорить, если даже библиотекарь вспомнил о тебе, когда ты решила наконец-то отправиться в самостоятельное путешествие, чтобы найти своего читателя.

В ответ тишина. Уже хорошо. Хотя бы не придётся отмываться от магической слизи.

— Я вот тоже хотела со всеми делиться своим миром, — задумчиво пробормотала я. — А вместо этого оказалась никому не нужна. Разве что кредиторам. А кредиторы — это как господин Враль для тебя. Тоже ничего хорошего. Слушай, а ты действительно эта самая… ну… книга лёгкого поведения?

Шелест поднялся такой, словно я только что нанесла смертельное оскорбление высокородной даме.

— Ну прости-прости… Я в самом деле не знаю, кто ты. И да, согласна с тобой, нельзя судить книгу по обложке и тому, что говорят рассерженные библиотекари, — помолчав, я прислушалась. Книга недовольно пошуршала и затихла. — Слушай, а пойдёшь ко мне? Я, конечно, не столичная библиотека. Но с удовольствием почитала бы тебя.

Из-под стеллажа недоверчиво показался уголочек. Я протянула раскрытую ладонь.

— Давай, вылезай. Я тебя не обижу. Будешь у меня жить на столе. Или на полке. Сама выберешь место, где будешь жить.

Словно подумав, книга вынырнула и прыгнула на колени. Я осторожно погладила пальцами по потрёпанному корешку, отчего томик издал звук, напоминающий урчание кота.

— Что они с тобой сделали? — ужаснувшись, прошептала я, когда раскрыла книгу.

На пожелтевших страницах виднелись следы заломов и чернил. Несколько листов бугрились и приобрели тёмно-коричневый оттенок. Похоже, кто-то явно опрокинул чай или кофе. Пара страниц оказалась надорванными, а сама обложка была в глубоких царапинах, как будто на ней что-то резали.

Меня аж затрясло от гнева. Будь я на месте книги, то давно бы начала плевать магией в любого, кто протягивал ко мне руки.

— Какое отвратительное неуважение! А ещё требуют соблюдать приличия! — возмутилась я. Повертев книгу в руках, нахмурилась и прицокнула языком. — Ну уж нет, этого я так не оставлю. Сначала мы тебя приведём в порядок, а потом…

— О, я вижу, вы с ней нашли общий язык! — раздался над головой изумлённый голос Враля.

Я вздрогнула и воровато прижала к себе томик, а книга заискрилась.

— Господин Враль, я заберу её себе, — поспешно произнесла я, опасаясь, как бы фолиант не начал снова плеваться. — Полагаю, так будет спокойнее для всех. И вам не придётся выковыривать её из-под стеллажей и отмываться от слизи.

Библиотекарь наклонил голову набок и оценивающе прищурился. Потом скользнул взглядом на книгу и пожал плечами, как будто речь шла о каком-то пустяке.

— Да ради всех богов, госпожа де Вальдан, — небрежно бросил он, хотя за этим чувствовалось облегчение: наконец-то не придётся бегать, как малахольному со шваброй по всей библиотеке. — Но, учтите, эта книга — ещё та прорва. Сделаете что-то не так и получите плевок в лицо. И потом не говорите, что я вас не предупреждал.

— Всенепременейше, — радостно отозвалась я и, вцепившись в книгу, как в подарок на день рождения, покинула библиотеку.

***

Что в аудитории что-то не то, я почувствовала, подойдя ближе к двери. Подхватив стопку учебников одной рукой, я проворно ухватилась за ручку и потянула на себя.

Картина, открывшаяся моим глазам, была достойна сатирического журнальчика, одного из тех, что можно купить на вокзале в ожидании паровоза. Забравшись на парты и скамьи, группа студентов забилась в углу кабинета. Несмотря на самые немыслимые позы, молодые люди не шевелились и, казалось, даже боялись моргать. А перед этой странной скульптурной композицией с деловитым видом по полу шлёпала туда-сюда моя новоприобретённая книга. Если кто-то пытался пошевелиться, она приподнимала тёмно-коричневую обложку и злобно шелестела страницами.

Судя по следам магической слизи на стенах и столах, бой был неравным, и книга, благодаря эффекту неожиданности, одержала верх. В голову даже пришло название подобной карикатуры: «Нерадивые студенты и разгневанная литература».

Окинув помещение оценивающим взглядом, я плотно прикрыла за собой дверь и неспешно прошла к своему столу.

— Ну-с, молодые люди, — мягко спросила я, ставя стопку учебников на первую парту. — И что вам понадобилось на моём столе?

Услышав мой голос, книга остановилась и повернулась ко мне боковым обрезом. Студенты же продолжали хранить молчание. Было так тихо, что слышалось монотонное тиканье тяжёлых коридорных часов, которые стояли неподалёку от аудитории. Судя по мерному гулу, они находились в аккурат за стенкой с книжным шкафом. Надо же! Впервые за три недели работы в Академии, я услышала такую тишину. Обычно приходилось изыскивать способы, чтобы утихомирить студентов. А тут…

Я подошла к окну, чувствуя на себе взгляд двадцати пар ошалелых глаз, и выглянула во двор. Согретые весенним солнышком клумбы пестрели многообразием цветов, над которыми роились золотисто-чёрные точки пчёл. В голубой синеве парили ласточки, будто зависнув на одном месте. В такую погоду гулять надо, а не сидеть в пыльном душном помещении и пытаться донести студентам прописные истины.

С тоской вспомнился Торговый переулок и моя крохотная лавка бытовых артефактов. В такую погоду я обязательно брала час обеденного перерыва и шла гулять по переулку или заходила в кафе «Серебряная луна», где заказывала клубничный десерт и зелёный чай и наслаждалась минутами спокойствия. Боги! Как давно это было!

Я прикрыла глаза. Нужно взять себя в руки. Придёт время, и у меня снова будет моя маленькая лавка с артефактами и тихий обед в кафе. А пока…

— Пока вы не заговорите, никто из вас не тронется с места, — негромко сказала я, отгоняя от себя ностальгические мысли. — Повторяю вопрос ещё раз: что вы искали на моём рабочем столе?

Книга повернулась к студентам и, угрожающе приподняв верхнюю крышку, зашипела.

— Да ничего особенного! — перепугано заголосили они.

— Мы просто хотели посмотреть оценки в табеле…

— Да-да! Просто оценки и ничего другого...

Книга зло зафырчала и заискрилась.

— Давайте начистоту, — я заломила бровь и криво усмехнулась. — Что вы искали в ящиках стола? Быстрее, пока она в вас не плюнула.

— Контрольные!

— Ответы на контрольные!

— А что? Учить материал уже запрещено законом? — серьёзным тоном заявила я, хотя саму так и подмывало злорадно захохотать.

Вместо того чтобы подготовиться к лекции и выучить материал, эти оболтусы решили пойти самым лёгким путём — вскрыть ящик преподавательского стола и стащить правильные ответы. Кто ж знал, что оставленная книга вдруг оживёт и начнёт плеваться магией? На ней же не написано, что она волшебная!

— Госпожа де Вальдан, — жалобно простонал рыжий Рафаэль, указывая глазами на книгу, — а, может, вы уберёте эту… эту зверюгу? А то ноги затекли и спина болит…

— А это вообще законно? — попытался возмутиться Андреас, лучший друг Рафаэля и первый хулиган в группе.

Я прищурилась, рассматривая черноволосого студента. Как и всякий хулиган, он громче всех кричал о своих права и обязанностях других, но напрочь забывал об ответственности, когда дело касалось его самого.

— Ох, вам ли, господин Мэрлинг, кричать о законности того или иного деяния, когда у самого рыльце, — и не только, — в таком пуху, что можно две подушки набить и одну перину? — я задумчиво поскребла подбородок и скрестила руки на груди.

— Я буду жаловаться ректору!

Я обречённо развела руками и пожала плечами.

— Да пожалуйста… Хотите, даже помогу составить вам жалобу? Только не забудьте ещё указать, что вы, при сговоре со своими одногруппниками попытались вскрыть преподавательский стол, дабы в дальнейшем воспользоваться полученным материалом и подтасовать результаты семестровой проверки. Вы же знаете, чем грозит подобное нарушение для вас и ваших друзей? Нет? Напомню. Пункт первый статьи седьмой Внутреннего Кодекса Академии грозит исключением каждому студенту, который пытается подтасовать результаты контрольных, тестировочных и иных видов проверочных работ. Кстати, в том же Кодексе сказано, что каждый преподаватель имеет полное право на сохранение принадлежащего ему, а также Академии, имущества посредством оградительных артефактов, фамильяров и иных средств охраны, которые не причинят тяжкого вреда или смерти студентам и работникам учреждения. То есть если бы у меня в ящике был «взрыватель», то да. Вы имели бы полное право подавать на меня жалобу. А так… Подумаешь язвы на лице? Они через неделю пройдут. Но за эту неделю вся Академия будет знать, кто шарится по преподавательским столам. А это уже показатель вас, как личности и, вполне возможно, будущего преступника. Сегодня вы залезли в стол за ответами, а завтра залезете в карман своего друга за деньгами. Так что прежде чем кричать о законности того или иного действия, посмотрите на себя и свои поступки со стороны.

Ответом послужило лишь недовольное сопение. Конечно, неприятно, когда кто-то указывает на промахи, которые тщательно пытаешься скрыть даже от самого себя. Впрочем, этим юношам не повредит хороший урок. Даже два. Первый — считая себя выше остальных людей, рано или поздно споткнёшься о собственную непогрешимость. А второй — никогда не спорить с преподавателем, не имея козыря в рукаве.

— Надеюсь, в следующий раз, — негромко произнесла я, окидывая взглядом студентов, — вы несколько раз подумаете, — крепко так подумаете, — прежде чем лезть туда, куда вас не просили.

Я постучала ногтями по столешнице. Напоследок встрепенув страницами, отчего студенты нервно вздрогнули, едва не попадав со скамей, книга показала красную закладку, словно язык, и деловито запрыгала в мою сторону. Я подхватила её и тотчас услышала довольное бумажное урчание.

— Итак, мои дорогие, — улыбнувшись, я прижала к себе книгу и нежно погладила корешок, — а теперь дружненько слезли со скамей, подошли во-о-он к тому шкафу, взяли из него тряпки и навели мне чистоту в аудитории. Считайте, это наказанием за ваш проступок. А как закончите, продолжим лекцию.

— Итак, сегодня немного отойдём от изучения занудной грамматики и лексических упражнений и поговорим об архонских философах периода Филинских войн, — как можно пафоснее произнесла я, когда студенты заняли свои места за партами, и трижды хлопнула в ладоши. — Также познакомимся с некоторыми их трудами.

С полочного карниза со скрипом опустилась белое полотно, а в конце аудитории недовольно зажужжал магопроектор. Через несколько секунд помещение погрузилось в приятную полутьму, и на белом экране высветилось чёрно-белое изображение курчавой головы архонца.

— Позвольте представить нашего первого гостя — Скинх Ферус Агамерон. Почётный гражданин и паэр, то есть представитель Верховного Совета, города Малиот. Нам он больше известен под именем Скинх Малиотский, философ, алхимик и основатель целого философского течения стагциоризма или, выражаясь более современным языком, «Учения о принятии многообразии жизни». До наших времён сохранилась его окаменевшая голова, чьё изображение вы видите сейчас, — я торжественно указала на полотно.

— Простите, госпожа де Вальдан, — не утруждая себя поднятием руки, произнёс Рафаэль, — как понять «его окаменевшая голова»? Это что… настоящая голова Скинха?

— Разумеется, — пожала я плечами, словно не видела в этом ничего удивительного.

Глаза Рафаэля расширились, а по аудитории волной прокатился шуршащий шёпот.

— А как… - Андреас хотел было задать вопрос, но сбился и замолчал.

— Как получилось, что он окаменел? — подсказала ему я.

Студент кивнул и выжидающе уставился на меня.

— О! Всё просто, — отмахнулась я. — Он слишком любил задавать вопросы, которые или заставляли задуматься, или не нравились, или все вместе. Однажды это привело его на судебный помост, где ему вынесли приговор: смерть посредством отравления ядом скалистой химеры. В те времена подобная казнь практиковалась в отношении государственных преступников. Человека заставляли пить яд химеры, и в течение нескольких часов он медленно превращался в камень. Большинство преступников предпочитали откусывать себе языки или перематывать пальцы прутьями, дабы умереть от гангрены, нежели мучительно обращаться в камень.

— Жу-у-уть! — выдохнул Грегори, сидящий за Рафаэлем и Андреасом.

Расширенные глаза и косая улыбка на его бледном лице никак не соответствовали его ответу. Подобное выражение обычно появляется у людей, которые слушают страшную байку, зная, что с ними ничего подобного не случится.

Я усмехнулась про себя, вспомнив недавнишнюю статью в одном из научных журналов. Несколько учёных с такими громкими именами и званиями, что я тотчас забыла их, провели ряд исследований, доказав, что людям нравится слушать страшные истории. Байки и страшилки как будто заставляют острее чувствовать ценность собственной жизни и, несмотря на щекочущий страх, приносят некое успокоение. Мол, со мной всё в порядке, значит, я хороший.

Вывод тогда показался мне неубедительным. Хотя бы потому что бежать ночью из уборной и радоваться тому, что не сожрал монстр, никак не похоже на успокоение.

Обсуждения печальной участи великого архонского философа затянулись, и я, взяв кружку со стола, сделала пару шумных глотков. В аудитории моментально воцарилась тишина, как в склепе. Её прерывало разве что тихое жужжание магопроектора.

— Продолжим, — сказала я и откашлялась. — Вообще, говоря об архонских философах, должна признаться, что Скинх Малиотский является одним из моих любимых. И всё благодаря его скандальному характеру. Архонский философ прославился не только красноречием, но и аморальным образом жизни. Скинх был больши́м любителем вина, азартных игр и женщин. Кроме того, для него не составляло труда втянуть какую-нибудь высокопоставленную особо в затейливый спор, в котором он безжалостно позорил оппонента. Точнее, его невежество и лицемерие…  

— Неожиданно, — снова влез Рафаэль. — А разве так может быть?

Я осуждающе посмотрела на него. Но на подобные взгляды у него, похоже, был выработан не только иммунитет, но и великолепная тактика активного заинтересованного слушателя. Пока остальные молча и безэмоционально внимали лекции, рыжий студент всячески пытался перетянуть на себя внимание.

— Чтобы человек был одновременно и скандалистом, и мудрецом?

— Ну да, — он кивнул и активно зажестикулировал. — Нас постоянно учат, что бузить нельзя. Что нужно быть пра-виль-ным, — последнее слово он буквально процедил, придав голосу комичность. — Ну, например, что нельзя перечить преподавателям или что нужно слушаться старших. Хотя иногда они такую ахинею, — простите, — плетут, что самому становится стыдно. Когда пытаешься донести свои мысли, то к мнению не то, что не прислушиваются, но ещё и всячески пытаются принизить. А тут вы говорите, что человек может понравиться из-за скандального характера.

Поджав губы, я молча отпила чай, практически не чувствую ни сахара, ни горечи, и согласно кивнула.

— Да. А почему нет? Скинх никогда не прикрывался моралью. Наоборот, считал, что все самые мерзкие поступки совершаются под прикрытием  нравственности. Он же выступал за разумность и человечность по отношению друг к другу. Одно из его изречений звучит так: «Веларти дель мерто, ало мертерти дель веларо» — «Поступай с собой, как поступаешь с лучшим другом. И поступай с лучшим другом, как поступаешь с собой». Честность с самим собой — вот что возводил Скинх в абсолют.

— Но разве человек не обязан быть таким, каким его представляет себе общество? Если человек будет таким, каким он хочет быть, а не согласно общественным нормам — разве это не приведёт к разрухе и хаосу?

— А вот это очень хороший и очень правильный вопрос, Рафаэль, — я подняла указательный палец и помахала им. — Я бы сказала, что наш друг Скинх неплохо выразил свою точку зрения в письмах к другу и ученику Эолу Скарминскому. В учебниках на странице двести сорок три приведены выдержки из этих писем. Так что запишите сразу домашнее задание: чтение и перевод. А также я попрошу вас изложить своё мнение относительно взглядов Скинха.

— А можно не на архонском? — донеслось с задних парт.

— Нет, мои дорогие, — тяжело вздохнула я, представляя весь ужас проверки сочинений. Мало того что придётся сверяться с правильностью построения предложений и верности слов, так ещё для начала нужно разобраться во всём многообразии почерков. После окончания преподавания можно смело защитить кандидатскую по дешифровке. — На архонском. Только давайте обойдёмся без длинных предложений и витиеватых формулировок. Чем проще, тем лучше, хорошо?

В ответ послышался недовольный бубнёж. Книга, лежавшая спокойно до этого момента, приподнялась на нижний обрез и угрожающе хлопнула обложкой, и аудитория снова погрузилась в какое-то испуганное безмолвие. Тихий бунт против зверских преподавательских требований был предотвращён на корню.

Незаметным движением скользнув по корешку томика, я повернулась к полотну с изображением Скинха, намереваясь продолжить лекцию, но в этот момент распахнулась дверь. В узкой полоске дневного света, проникшей в тёмную аудиторию, показались две высокие фигуры.

Студенты, как по команде подскочили со своих мест и вытянулись во фрунт.

— Это аудитория архонского языка, — официальным тоном, достойным политика, выступающего на трибуне, произнёс Фицпатрик. — И заведующая ею, преподаватель госпожа Эржабета де Вальдан.

По телу скользнул неприятный холодок, а в животе скрутило, когда я увидела, к кому обращается ректор. Рядом с Фицпатриком, не выражая никаких эмоций, кроме холодного интереса, стоял тот самый случайный собеседник, которого я встретила в картинной галерее.