Грань эпох. Забытое пророчество

В тот вечер мы сидели на берегу, где море, как старый добрый знакомый, неторопливо перебирало гальку и шептало что-то своё, бесконечно повторяющееся. Лёгкий солёный бриз трепал волосы, прибой ритмично вздыхал, а мы, как водится, предавались мечтам. Том, мой неизменный спутник, с серьёзностью излагал планы поступления на исторический факультет — словно уже видел себя среди пыльных фолиантов и лекций о давно минувших битвах. Я же, напротив, питала куда более скромные надежды: благополучно сдать выпускные экзамены на оценку «удовлетворительно» и тем самым убедить мир (и, главное, саму себя), что я не совсем безнадёжна.

Судьба, капризная дама с весьма своеобразным чувством юмора, свела вместе двух столь несхожих созданий: Тома — прилежного, острого умом, почти болезненно добросовестного — и меня, особу, которую добрые люди называют «разгильдяйкой с шармом», а менее добрые — просто лентяйкой, и, боюсь, не без оснований.

Познакомились мы, когда мне едва исполнилось десять. В тот день я слонялась по пустынным улочкам нашего сонного городка, терзаемая сразу двумя бедами: острым чувством одиночества и не менее острым желанием пирожного. Денег не было даже на самую скромную бутылку воды, поэтому я просто стояла у витрины кондитерской, прижав нос к стеклу, и предавалась возвышенным грёзам о самом большом в мире шоколадном торте — с кремовыми розами, вишенками и, возможно, даже с маленьким золотым флажком наверху.

Я так увлеклась этим воображаемым пиршеством, что не заметила, как время шло, а терпение хозяина лавки стремительно таяло. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник разгневанный кондитер. Весь красный, громогласный, потрясающий тряпкой, словно знаменем праведного гнева. Он осыпал меня упрёками столь же громкими, сколь и несправедливыми, обвиняя чуть ли не в заговоре против всего кондитерского цеха. И вот тут-то, подобно рыцарю из старых романов (только в очках с толстыми стёклами и с кудрявой черной гривой, достойной льва), появился Том. Десятилетний, худенький, но полный решимости, он решительно встал между мной и разъярённым владельцем сладостей, принял воинственную, хотя и несколько неуклюжую, позу и писклявым, но удивительно строгим голосом потребовал, чтобы передо мной немедленно извинились.

Разумеется, нас обоих выставили с улицы с позором и без торта. Однако с того самого дня мы стали неразлучны, словно два противоположных характера, которых автор романа нарочно придумал друг для друга, дабы наблюдать, как они будут спорить, мириться и, возможно, чему-то учить друг друга.

Такова, кажется, природа истинной дружбы: она редко возникает между схожими душами. Гораздо чаще её сводит вместе счастливое (или не очень) стечение обстоятельств, лёгкий морской ветер и детская обида у чужой витрины.

Том, без сомнения, обладал многими превосходными качествами, которые в наш просвещённый век, увы, редко ценятся по достоинству. Он был добр, честен, обладал живым умом и той редкой способностью к сосредоточенному труду, которая отличает истинного учёного от простого прилежного ученика. Однако в глазах школьного общества эти достоинства значили ничтожно мало по сравнению с куда более видимыми недостатками: избыточным весом, что появился в период пубертата, превращая его фигуру в один сплошной шар, ну, или желе - желейный шар, вот! Лицо покрылось обильными подростковыми прыщами, густые брови срослись, напоминая скорее решительную линию, чем модную небрежность. А над верхней губой торчало несколько тонких пушковых волос, которые он тщетно пытался игнорировать. Добавьте к этому тяжёлые очки в толстой оправе — и портрет «неудачника» был завершён так точно, словно сама природа следовала некоему жестокому учебнику социальной иерархии.

В последнем школьном году, когда большинство уже предвкушало свободу, Том по-прежнему каждый день отправлялся на поле битвы, где противником выступало почти всё: от язвительных замечаний старшеклассников до наглых требований пятиклассников, уверенных, что Том обязан решать за них самые простые уравнения. Отказ в такой «услуге» неизменно вызывал бурю негодования, ведь в глазах младших он уже был не человеком, а полезным механизмом, который внезапно взбунтовался.

Родители его, оба инженеры весьма достойной репутации, с непоколебимой уверенностью направляли сына по протоптанной дорожке точных наук. Они видели в нём будущего коллегу, продолжателя семейного дела и никак не могли примириться с тем, что с самого нежного возраста сердце Тома принадлежало совсем иному: пыльным страницам хроник, забытым цивилизациям, осколкам глиняных табличек и рассказам о людях, давно обратившихся в прах. История и археология были для него не просто увлечением — они были убежищем, страстью, почти тайной религией.

Что же до меня…то я, признаюсь без ложной скромности, тоже не блистала в глазах общества. Мои недостатки были иного рода: лень, замаскированная под мечтательность, склонность откладывать всё на потом, репутация девушки, которая «могла бы, если бы захотела», но упорно не желает. А ещё рыжий цвет волос и веснушки, что покрывали мой нос, делали меня безобразной в глазах одноклассников.

Школьная иерархия безошибочно определила нас обоих как аутсайдеров — и, надо отдать ей должное, в этом суждении она оказалась почти справедливой.

И всё же именно эта общая «неудачливость», это положение по ту сторону невидимой, но весьма прочной черты, и связало нас крепче любых иных уз.

После развода родителей моя жизнь, подобно хорошо устроенному дому, внезапно оказалась перевёрнутой вверх дном — с той стремительностью, с какой рушатся карточные домики в руках неосторожного ребёнка.

До десяти лет я жила в большом городе Изуел, окружённая той беззаботной роскошью, которую так легко принять за должное. У меня были друзья, множество игрушек, самая модная одежда и уверенность, что мир устроен именно так, как мне нравится. Но когда брак родителей распался, мама, желая поскорее устроить свою новую жизнь без помех, отправила меня к дядюшке Бобу. Отец же, с ещё большей решительностью, просто отказался от всяких притязаний на родительские обязанности. Так я очутилась в тихом, почти забытом богом городке Сэнди Бэй — месте, где время течёт медленно, а перемены происходят разве что с приливом и отливом.

Последние два года дядя Боб не утруждает себя работой. Он предпочитает жить на остатки состояния покойной жены да на выплаты за моё опекунство, которые с завидным постоянством превращаются в пустые бутылки. Дни напролёт он проводит в гараже в компании собутыльников — шумных, громких и столь же безответственных, как он сам. Я почти не вижу его, и, признаться, уже давно привыкла к этому отсутствию. С десяти лет я стала полной хозяйкой своей судьбы: никто не спрашивал, где я, никто не звонил с тревогой, никто не кричал из окна: «Дженнифер, пора домой!». Эта свобода сделала меня самостоятельной — пожалуй, даже чересчур взрослой для моих лет, — но, увы, не сделала прилежной ученицей. Успеваемость моя оставляла желать лучшего, поведение — ещё большего, и, боюсь, в этом была своя логика: когда никто не устанавливает границ, очень трудно научиться их уважать.

Том, напротив, всегда был окружён чрезмерной опекой — той самой, что делает мальчика «сыночкой-корзиночкой» в глазах сверстников. Но именно эта разница в наших судьбах и сделала нашу дружбу такой прочной.

После нескольких лет совместных прогулок по берегу, разговоров до полуночи и молчаливого понимания я поняла: ближе Тома у меня никого нет и, вероятно, не будет.

В школе мы старались держаться вместе. Нет, не из сентиментальности, а из простой житейской выгоды. Благодаря мне к нему реже приставали амбалы с их неизменными издёвками: присутствие девушки (пусть и не самой примерной) заставляло их чувствовать себя несколько глупее. А я, в свою очередь, избавлялась от гнетущего ощущения одиночества, которое так часто накатывало в пустом доме дяди Боба.

Порой нас с Томом называли "сестричками". Всё из-за того, что по мнению большинства, Том был настолько мягким, послушным и «девичьим» в своих манерах, что его с лёгкостью произвели в представительницы прекрасного пола. Он краснел, когда слышал это, но никогда не спорил, только поправлял очки и молча шёл дальше, рядом со мной. Иногда я и сама подшучивала над ним.

Так мы и существовали: два аутсайдера, связанные не кровью, а чем-то куда более. В мире, где всех судят по внешности, отметкам и умению вписаться, мы нашли убежище друг в друге и это, пожалуй, было самым ценным, что у нас имелось.

Наши разговоры о будущем, как это часто бывало, плавно и почти незаметно скатились в моё привычное вечернее нытьё. Ту самую разновидность жалоб, которую Том уже выучил наизусть, но всё равно терпеливо выслушивал.

— Мне уже скоро восемнадцать, Том, — протянула я, глядя, как последние лучи солнца окрашивают волны в расплавленное золото.

— Джен, ещё целых полгода! — простонал он, театрально хлопнув себя ладонью по прыщавому лбу так, что очки чуть не слетели. — Ты успеешь ещё сто раз передумать, что с тобой что-то не так.

— Скоро! — упрямо повторила я, подтянув колени к груди. — А я даже ни разу не целовалась. Ни разу. В восемнадцать лет! Это же ненормально.

Том повернулся ко мне всем корпусом, прищурился, словно рассматривал редкий экспонат в музее.

— Что такое поцелуй, если разобраться? — начал он с той интонацией, которая всегда предвещала лекцию. — Даже не углубляясь в романтическую сторону, это банальный обмен биологическими жидкостями. Слюна, бактерии, чужое ДНК… Ты действительно так горишь желанием впустить в себя частичку чужого генома через рот?

— Фу-у-у! — Я пихнула его плечом, сильнее, чем собиралась. — Ты всё портишь! Всё-всё-всё! Поцелуй — это прекрасно. Это… это момент, когда время останавливается, и ты чувствуешь, что ты не одна во вселенной. Я читала.

Том замер. Потом медленно повернул голову, будто не верил своим ушам.

— Погоди… Ты? Читала? То есть ты реально открывала книгу, а не просто пролистывала её глазами, пока ждала загрузки очередного эпизода?

— Ой, замолчи, — буркнула я, но уголки губ уже предательски поползли вверх.

— Давай будем честны, Дженнифер Грей, — он ткнул меня пальцем в плечо, — ты видела это в сериалах. Признайся. В каком-нибудь «Выше неба», или «Прошу вашей руки, сеньора», или в том дурацком шоу, где все целуются под дождём, хотя их явно поливают из шланга за кадром.

— Ну и что? — я скрестила руки на груди. — Какая разница, откуда я беру информацию? Главное эмоция. Чувство. Романтика. А ты со своими бактериями и ДНК…

— Источники, Джен, источники, — он постучал указательным пальцем по виску с видом мудрого профессора. — Сериалы не считаются достоверными источниками. Если только это не документальное кино про археологические раскопки. Вот там — да, можно верить.

— Зануда!

Мы посмотрели друг на друга и одновременно засмеялись. Сначала тихо, потом громче, пока не согнулись пополам, держась за животы. Смех вырвался наружу, как будто кто-то открыл клапан.

Когда мы наконец отдышались, Том вдруг резко посерьёзнел и положил руку на свой округлившийся живот.

— Я жутко голодный, — объявил он так, будто сделал величайшее открытие века. — Прямо сейчас могу съесть целую булочную. А ты?

Я поднялась, отряхивая песок с шорт и с ладоней, и молча кивнула. Желудок предательски заурчал в подтверждение.

— Тогда предлагаю «У Джека Вайдера», — сказал Том, уже вставая и поправляя очки. — Там сегодня, кажется, свежие булочки. С той самой глазурью, которая стекает по пальцам и потом липнет ко всему на свете.

— О боже, да, — простонала я, уже представляя запах. — И кофе с корицей. И, может быть, один из тех огромных кексов с малиной, которые мы в прошлый раз не смогли доесть вдвоём.

— Мы их почти доели, — возразил он с достоинством. — Осталось три крошки. Это не считается.

— Три крошки — это уже поражение, Том. Мы должны взять реванш.

Он протянул мне руку, помогая подняться по скользким камням.

— Тогда идём мстить булочной. За все нецелованные восемнадцать лет и за все несъеденные кексы.

Я вложила свою ладонь в его тёплую, чуть влажную от песка и мы пошли вверх по тропинке, оставляя за спиной море, закат и все те глупые, но такие важные разговоры, которые можно вести только с человеком, который никогда не заставит тебя чувствовать себя глупо за то, что ты просто хочешь быть счастливой.

Владелец булочной «У Джека Вайдера» приходился Тому дядей, благодаря которому мы никогда не платили ни за булочки, ни за кофе, ни за те восхитительные блинчики, которые здесь подавали с таким щедрым количеством брусничного соуса, что тарелка казалась маленьким озером алого варенья. Напротив булочной раскинулся наш маленький городской парк — единственное место в Сэнди Бэй, которое можно было назвать хоть сколько-нибудь живописным. В центре его возвышался большой старый фонтан: три каменных дельфина извергали струи воды с таким достоинством, словно они делали это не первый век и уже привыкли к всеобщему восхищению. Именно этот фонтан официально считался главной (и, по сути, единственной) достопримечательностью нашего городка.

Под кронами высоких, почти торжественных деревьев ютился крошечный парк аттракционов: несколько выцветших каруселей, тир с кривыми ружьями и, конечно, легендарная воронка под зловеще-ироничным названием «Похуйдей-ка». Мы с Томом никогда не рисковали сесть в эту адскую машину. Но летом, когда я работала на кассе и продавала билеты, мне не раз доводилось наблюдать, как после трёх-четырёх бешеных кругов подростки, бледные, как мел, вываливались из кабинки и, шатаясь, бежали к ближайшим кустам, чтобы самым недвусмысленным образом освободить желудок. Зрелище было одновременно жалким и комичным. И всё же очередь не уменьшалась. Видимо, в юном возрасте адреналин ценится выше, чем содержимое кишечника. Аттракционы — не санаторий, как любил повторять старый смотритель.

Как только мы толкнули стеклянную дверь булочной, нас тут же окутал тёплый запах свежей выпечки и свежесваренного кофе.

— Привет, ребята! — прогремел мистер Вайдер, вытирая руки о фартук. Его голос всегда звучал так, будто он разговаривал с целой толпой, даже если в зале было всего три человека.

— Здравствуй, дядя! — Том щёлкнул пальцами. — Нам как обычно!

Мы прошли к нашему столику номер десять у самого окна, рядом с маленьким телевизором, который вечно показывал старые комедии без звука. На спинке стула Том когда-то аккуратными буквами выцарапал наши инициалы, как маленькое свидетельство того, что это место принадлежит нам.

Я опустилась на стул и сразу же принялась теребить белоснежную салфетку, складывая и разворачивая её, словно это могло отвлечь от грусти, которая снова накрыла меня с головой.

Том внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Ты чего такая грустная? Всё ещё мечтаешь кого-нибудь обслюнявить? — он ухмыльнулся, но в глазах была искренняя забота.

Я опустила голову ниже.

— Просто… я не понимаю, что со мной не так, — пробормотала я, почти шёпотом. — Все девчонки из класса уже… ну… целовались. Кто-то даже… — я понизила голос ещё сильнее, — …больше, чем просто целовались. А со мной даже заговорить никто не хочет. Как будто я невидимка.

Том откинулся на спинку стула и долго молчал, глядя в окно, где фонтан лениво переливался на солнце.

— Да зачем тебе вообще эти парни? — наконец спросил он с таким искренним недоумением, будто я предложила ему добровольно прыгнуть в «Похуйдей-ку». — Серьёзно, Джен. Зачем? Они же все одинаковые: орут, толкаются, хвастаются невесть чем. У тебя же есть я.

Я медленно подняла глаза и посмотрела на него в упор. В этом взгляде было всё: и нежность, и сожаление, и лёгкая досада на судьбу, которая сделала нас такими близкими и в то же время такими разными. Я знала, что Том влюблён в меня, давно и безнадёжно. Он никогда не говорил этого вслух, но это читалось в каждом его взгляде, в каждом лишнем движении, когда он поправлял очки или поправлял мне шарф. А я… я любила его всем сердцем, но только как друга. Как брата. Как единственного человека, который никогда не заставлял меня притворяться кем-то другим.

Том поймал мой взгляд и слегка растерялся. Щёки его порозовели, то ли от смущения, то ли от того, что он понял, о чём я молчу.

— Ах, вот оно что, — протянул он после долгой паузы, теребя край своей футболки. — Ну… тогда… может, попробуй сама заговорить с кем-нибудь? Ну, знаешь… подойти, улыбнуться, сказать что-нибудь простое. Типа… «Привет, классная футболка» или… или ещё что-нибудь.

— Том, — вздохнула я, — если бы всё было так просто, я бы уже сто раз это сделала. Но я же… я же не умею быть такой, как они. Я не умею хихикать в нужный момент, не знаю, о чём говорить с теми, кто считает меня странной. Да и всегда хотелось, чтобы кто-то заговорил со мной первым.

Он хотел что-то ответить, скорее всего, что-то утешительное, но тут к нашему столику подошла миссис Столтон, официантка с вечной доброй улыбкой и голосом, от которого хотелось немедленно съесть ещё одну порцию блинчиков.

— А вот и ваши блинчики в брусничном соусе, детки, — пропела она, ловко расставляя тарелки. — С пылу с жару. И кофе с корицей, как ты любишь, Дженнифер.

— Спасибо, миссис Столтон! — улыбнулась я, чувствуя, как запах еды немного разгоняет тучу над головой.

— Приятного аппетита, мои хорошие, — она подмигнула и направилась к следующему столику, напевая что-то под нос.

Том тут же потёр ладони, как голодный медвежонок перед ульем.

— Мммм. Сейчас мы их уничтожим. Полностью!

Он взял вилку с таким видом, будто собирался сражаться за последний кусок, а я, глядя на это, невольно улыбнулась.

— Только не забудь оставить мне хоть немного соуса. В прошлый раз ты вылизал тарелку.

— Это была стратегическая операция, — с достоинством ответил он. — Я проверял, насколько хорошо миссис Столтон моет посуду.

Мы оба засмеялись.

И пока мы ели и густой брусничный соус лениво стекал по краям блинчиков, оставляя яркие пятна на салфетках, а старый телевизор в углу беззвучно крутил какую-то комедию 90-х с преувеличенными гримасами и хлопающими дверями, во мне вдруг шевельнулась тихая, почти робкая мысль: а может, и правда не так уж важно, целовалась ли я хоть раз в жизни? Может, гораздо существеннее то, что здесь, за этим маленьким столиком с выцарапанными на спинке стула инициалами, я чувствую себя увиденной. Человеком, в конце концов, а не пустым местом. И, возможно, этого уже достаточно, чтобы в этом крошечном городке, где единственная достопримечательность фонтан да адская воронка, которая выжимает из подростков всё, кроме хорошего настроения, всё-таки не чувствовать себя окончательно одинокой.

Блинчики у дяди Вайдера были поистине бесподобны: золотистые, с хрустящей корочкой по краям, словно их нарочно поджаривали чуть дольше, чем положено, чтобы получить этот драгоценный хруст. Апельсиновый сок подавали в высоких стаканах с мякотью, и на дне всегда плавали крошечные кубики льда, которые медленно таяли, оставляя лёгкую прохладную дымку над поверхностью.

В булочной царила та редкая, почти забытая атмосфера старомодного уюта: потёртые деревянные столы, мягкий свет жёлтых абажуров, запах свежей выпечки, смешанный с ароматом кофе и ванили. Здесь время текло иначе, как-то медленно, что ли, как будто знало, что торопиться нам некуда.

Перекусив, мы неохотно поднялись. Том проводил меня до угла улицы, где наши пути расходились. Я так не хотела поворачивать налево, к серому двухэтажному дому дяди Боба, где меня ждала только тишина, пропитанная запахом старого перегара и пыли. Мы попрощались коротко, почти буднично, а-ля «до завтра», «не забудь тетрадь по алгебре», «спокойной ночи, Джен», но в груди всё равно что-то болезненно сжалось.

Дверь скрипнула привычно жалобно. Я сбросила сумку с тетрадями прямо у порога, она глухо стукнулась о дешевое деревянное покрытие пола, и, не включая свет в коридоре, прошла в гостиную. Рухнула на продавленный диван, потянулась к пульту, лежавшему на подлокотнике, как верный пёс. Один щелчок и экран ожил, залив комнату разноцветными всполохами и знакомыми интонациями.

На экране шёл один из моих любимых сериалов, тот самый, где все героини всегда знают, что сказать, где все поцелуи происходят под идеальным дождём, а проблемы решаются за сорок пять минут с рекламными паузами.

«Нет, — мысленно сказала я себе. — выключай! Тебе же плохо от этого становится потом».

Но пальцы не послушались. Глаза прилипли к экрану. Я смотрела, как очередная героиня в красивом платье бежит по мокрой мостовой к очередному красивому парню, и внутри всё сжималось от зависти, смешанной с усталостью. Усталостью такой тяжёлой, будто я весь день таскала кирпичи по стройке, а не просто просидела семь уроков и два часа в булочной.

Вечер прошёл в этом странном оцепенении между желанием выключить телевизор и неспособностью это сделать. Когда наконец экран погас (я даже не помню, сама ли нажала на кнопку или он просто вырубился от долгого бездействия), я почувствовала себя выжатой, как те самые бедолаги после «Похуйдей-ки».

Нужно что-то менять.

Нужно перестать быть той, кто только смотрит, как другие живут.

С завтрашнего дня — никаких отговорок! Я начну подтягивать оценки. Хотя бы по математике и истории. Хотя бы до того уровня, чтобы сдать выпускные экзамены не на грани позора. Чтобы получить хоть какой-то аттестат. Чтобы поступить, пусть даже в самый захудалый колледж в соседнем городе, лишь бы уехать отсюда, из этого дома, из этой тишины, из этой жизни, где единственный человек, который меня видит, это мальчик с прыщами и толстыми очками, который, кажется, любит меня больше, чем я когда-либо смогу ответить.

С этими мыслями я поплелась в свою комнату. Скинула кеды, не раздеваясь рухнула на кровать и натянула на себя пушистое розовое одеяло, которое купила ещё в Изуеле, когда жизнь казалась справедливой и яркой. Одеяло пахло стиральным порошком с запахом лаванды и чем-то очень далёким, почти забытым, наверное, детством, в котором меня ещё любили просто так, без условий.

Я закрыла глаза.

Завтра всё будет по-другому.

Хотя бы в одном я была уверена: завтра я хотя бы попробую.