Гридуанский разлом

Звонкие детские голоса, словно стайка серебряных колокольчиков, прорезали тягучую, пыльную тишину пустой библиотеки. Для мужчины, еще не старого, но уже познавшего груз ответственности, эти звуки сработали сильнее любого магнита. Где-то среди бесчисленных стеллажей, пропахших кожей, старым деревом и тайной, прятался его сын.
Он нашел их в ближайшем читальном зале, куда падали косые, теплые лучи послеполуденного солнца. Мальчишка с иссиня-черными волосами, лишившийся пары передних зубов, заливисто, от всей души хохотал, сидя на полу рядом с девочкой-ровесницей. Эту новую ученицу Башни Хранителей, дочь одной из служанок, уже успели окрестить «неожиданной подругой наследника».
Рыжие волосы девочки, пушистые и непослушные, буквально пылали и искрились в солнечных лучах, каждый завиток будто ловил свет, чтобы отбросить его обратно золотистой искрой. Владимир почувствовал, как что-то теплое и давно забытое шевельнулось у него в груди. Оба — и взрослый мужчина, и маленький мальчик — приняли эту девчушку близко к сердцу почти мгновенно. Ее покладистый, открытый нрав и заразительный, смешливый характер были идеальным противовесом врожденной, несколько мрачноватой серьезности дома Ариас.
Дети заметили главу семейства. Смех оборвался на полуслове. Они разом вскочили с потертого ковра, сметая с колен пыль невиданных миров, и вытянулись в струнку, стараясь придать себе максимально благопристойный вид.
— Отец! — почтительно, но с неподдельной радостью поприветствовал мальчик. Его необычные, большие глаза цвета весенней листвы устремились на Владимира с безграничным обожанием.
— Сейр Ариас! — девочка торопливо поправила сбившиеся рыжие пряди, пытаясь казаться серьезной и взрослой.
Малыши, синхронно выпрямив спинки, сделали почтительные, чуть неуклюжие поклоны.
— Всё, всё, можете расслабиться! — Владимир не сдержал широкой, доброй улыбки. Он подошел и по-отечески, ласково потрепал обоих по волосам: темным, шелковистым — и огненно-кудрявым.
Дети, переглянувшись, снова рассмеялись, но уже тише, смущенно. Владимир велел им идти на улицу — дышать теплым свежим воздухом, а не чахнуть среди холодных библиотечных сводов.
Он сам подошел к высокому арочному окну и долго смотрел, как его любимый сын бежит через зеленый луг к огромной старой иве — излюбленному месту их детских забав. На лицо мужчины накатила волна светлой, щемящей мечтательности: он вспомнил, как сам, много лет назад, бежал к этому дереву вприпрыжку, а его отец так же стоял у этого окна.
Мечтательность сменилась легким испугом, когда в библиотеку вошел юноша в ливрее слуги — не с чайным подносом, а с письмом на серебряном блюде. Через мгновение легкий испуг превратился в настоящий, леденящий душу ужас.
Все дело было в печати. Не в воске, а в узоре, оттиснутом на нем. Маленький, аккуратный герб в виде закручивающейся спирали — мандалы Морвен. От вида этой печати у Владимира кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной.
Рука, обычно твердая и уверенная, предательски дрогнула. Сейр Ариас сломал сургуч, словно это была кость в его собственном теле, и развернул пергамент.
«Дорогой Владимир!
Нам сообщают, что здоровье твоего необычайно красивого сына не представляет абсолютно никакой угрозы! Даже досадно, что нам придется оборвать эту тонкую ниточку его жизни. Очень жаль и его матушку Сэцуко — потерять единственную кровиночку на чужбине невыносимая боль для матери. Надеюсь, ты сумеешь ей объяснить, чья это вина. Ведь ты не спешил утешать Доротею, когда она лишилась дитя по твоей вине. Итак, у тебя есть шанс отдать долг и даже утешить мать в горе!
С уважением,
Клан Морвен!»

Глава 1.

Никогда бы не подумала, что в моей судьбе найдется место такому абсурду. Быть подружкой жениха, который свою невесту даже в глаза не видел. Меня навязали ему так же, как и ее — нам обоим. Мало того, что последние дни я провела, скрывая от всех красноту глаз, так теперь еще должна помогать Сейре Елене в ее тонкой игре.

Сегодня утром она вызвала меня и холодным, отточенным голосом велела спуститься в архив. Задача была ясна: найти все записи о ее свадьбе со Сейром Владимиром, выписать самое пышное, самое впечатляющее, отобрать все иллюстрации. Да, их брак действительно был событием. Две мощнейшие семьи, два государства, сливающиеся в союз. И, что важнее, они уже любили друг друга. Говорят, за этим стоит целая история со спасением, войнами кланов… Но какой смысл сейчас в этой истории? Как она связана с их сыном?

Рэнтаро Каэлан Гилберт Ариас не знает и не любит эту девушку. А она, если быть честной, бедна. Пустота в кошельке семьи Сонтерсон — притча во языцех. Но кровь ее отца… она слишком благородна, слишком ценна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Кровь — ее главное приданое.

Огромные стопки книг и фолиантов теснились на широком дубовом столе, прогибая его мощную столешницу. Архив библиотеки Башни Хранителей был местом, куда редко доходило тепло из верхних залов. Вечный холод, впитанный камнем стен, витал в воздухе, заставляя меня кутаться в серый плащ. «Почему здесь всегда так холодно?» — про себя пробормотала я, не замечая, что мысли постепенно перешли в шепот.

— «Невеста обладала кожей цвета свежего молока… жених — истинно благородным профилем…» — читала я вслух, листая пожелтевшие страницы с вычурными виньетками. — Только и достоинств, что наружные. Словно речь о породистых скакунах, а не о людях.

С досадой я отбросила тяжелый том в сторону. Книга шлепнулась на пол, подняв облачко вековой пыли, которое закружилось в луче света от узкого окна-бойницы. Устало положив голову на сложенные на столе руки, я закрыла глаза. Наконец-то тишина и одиночество. Только я, холодный камень и запах старой бумаги.

— Перерыв? — раздался голос прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула так, что чуть не упала со стула, сердце прыгнуло в горло. Я узнала этот голос. Обернувшись, я увидела его. Рэн Ариас стоял в каменном проеме двери, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с той самой очаровательной, чуть кривой улыбкой, которая сводила с ума половину обитательниц Башни.

Я фыркнула, сделав вид, что просто недовольна помехой, и демонстративно отвела глаза.

— Прошу прощения, *Примогенит* Ариас, — произнесла я, вкладывая в титул весь лед, на который была способна.

Он помрачнел мгновенно. Словно туча закрыла солнце. «Примогенит» — это обращение к наследнику, сухое, церемонное, выстроившее между нами стену выше любой замковой.

— Серафина, ты опять это делаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая нота боли.

Мысль о том, что мое подчеркнуто официальное обращение ранит его, принесла мне горькое, колючее удовлетворение. Хоть какая-то власть в этой ситуации.

— Ваша матушка четко обозначила границы между нами, — продолжила я, и мой голос зазвенел, как отточенная сталь. — Не мне их нарушать.

Решив все же бросить на него быстрый взгляд, я совершила ошибку. Этого было ему достаточно. Он шагнул вперед, преодолел расстояние между нами, сел на соседний стул и одним уверенным движением развернул мой — а вместе с ним и меня — к себе лицом. От неожиданной близости у меня перехватило дыхание, а по щекам разлился жар. Он заметил мое замешательство, но вместо того чтобы отодвинуться, как делал раньше, когда мы заигрывали с этой невидимой чертой, лишь наклонился чуть ближе. От него пахло не архивной сыростью, а чистотой, свежим воздухом, дорогим мылом и чем-то неуловимо своим, родным — просто *Рэн*. Я упрямо продолжала смотреть куда-то мимо его уха.

— Посмотри на меня, — тихо, но очень четко сказал он. — Или, клянусь, я просижу здесь до самого утра.

Я знала, что это не шутка. Он мог. Мне пришлось подчиниться. Я медленно подняла на него глаза. Дыхание сперло, а сердце принялось бешено колотиться где-то под горлом. Глупое, иррациональное упрямство взяло верх.

— Пользуешься положением, наследничек? — спросила я, и в голосе прозвучал сарказм.

Бледное лицо Рэна озарила та самая озорная, знакомая до боли улыбка.

— Да, — беззастенчиво ответил он. — Имею право. А с тобой, Серафина, только так и можно. Почему ты бегаешь от меня все эти дни? Честно, я даже рад, что тебя загнали сюда. В замкнутое пространство.

Я лишь хмыкнула, и он продолжил, его голос стал серьезнее:

— Ты думаешь, я согласился на эту свадьбу? Нет. Ее не будет.

Он говорил так уверенно, с такой непоколебимой твердостью, что мне на миг захотелось поверить. Захотелось всем сердцем.

— Твоя матушка думает иначе! — вырвалось у меня, и я едва не сорвалась на крик.

— Решать в итоге буду я. И… должен спросить. Ты ревнуешь?

Вопрос застал меня врасплох, загнал в глухой угол собственных чувств.

— Еще чего! Нет, я… просто… не ожидала… — Я запнулась, чувствуя, как горят уши.

В этот момент его губы, розовые и четко очерченные, изогнулись в еще более озорной улыбке. Он накрыл своей большой, теплой ладонью мои холодные, дрожащие пальцы, лежавшие на коленях. А потом он сделал то, о чем я порой мечтала в самые темные ночи и за что потом ненавидела себя. Он поцеловал меня.

Мы дружили десять лет. Три из них я была в него безнадежно, по-дурацки, без памяти влюблена. И даже в самых смелых, самых тайных фантазиях я не могла представить, что это произойдет вот так. Прядь его черных, чуть вьющихся волос упала мне на лицо, щекоча кожу. Он оторвался, прервав этот невинный, но от того еще более оглушительный поцелуй.

Я молчала. В ушах стоял гул, а в груди бешено билось сердце, готовое вырваться наружу. Щеки пылали. Молчал и он. Его зеленые, теперь серьезные глаза изучали каждую черточку моего лица, будто пытаясь запечатлеть мою реакцию. Вся сцена была до смешного странной и до боли трогательной. Мой первый поцелуй случился так неожиданно. И самое нелепое — мы были почти под землей, в пыльном архиве, в двух шагах от планов свадьбы этого самого парня. Мой взгляд невольно упал на эти разложенные пергаменты.

— Серафина, — снова заговорил он, все еще держа меня в плену между своим стулом и столом. — Этой свадьбы не будет. Будет другая. Но позже.

— Что значит «будет другая, но позже»?! — выдохнула я, не в силах осмыслить его слова.

Он рассмеялся, коротко и как-то по-доброму. Наклонился и быстро, тепло чмокнул меня в лоб. Потом отпустил мои руки и отодвинулся, давая пространство. Свобода обрушилась на меня странной пустотой.

— Сегодня мне нужно кое-куда уехать. Только, чур, никому ни слова, ладно? — Рэн поднес палец к губам в красноречивом жесте.

— Надолго?

— Сам не знаю.

Я, не раздумывая, обняла его, отбросив в сторону все обиды, всю боль, всю неразбериху. Он на миг прижал меня к себе, а потом легко высвободился и вышел, не добавив больше ничего.

Засыпая в тот вечер, я думала только о нем. О прикосновении его губ, о их теплоте, о том, как пахла его кожа. И о том, что скоро в замок должна была приехать она. Его невеста.

***

Утро началось с вызова к Сейре Елене. Женщина, безупречная в своем гневе, пыталась выяснить, куда подевался ее сын. Не получив от меня внятного ответа — потому что я и правда его не знала, — она с холодным презрением отослала меня на занятия.

Рыжик, наш общий с Рэном друг Саймон, тоже разводил руками. Местный наследник, Примогенит, таинственно испарился.

В этот день наше с Саймоном расписание совпадало до обеда, потом мы расходились по специализациям.

1. История Гридуана.

2. Основатели и Правители Кириваля. Принципы управления Институтом.

3. Правописание.

4. Анатомия и Физиология.

5. Обед.

После Саймон отправлялся в тренировочные залы осваивать боевые искусства, а я брела к травникам, пытаясь вникнуть в тайны лечебного дела. Как же я завидовала ему. Мечта стать стражем, воином, так и осталась мечтой. Детская травма, хромата, на которую ссылалась мама, вычеркнула меня из списков учеников боевых искусств. Они взяли меня, маленькую и юркую, но после *того* падения с ивы… мама настояла. И Елена не стала перечить.

На переменах я наблюдала, как по коридорам снуют стражи. Беспокойство было написано на их лицах. Исчезновение Примогенита — форменный скандал и огромная проблема.

К концу дня я едва волочила ноги. Дорога из купален до моей комнаты в покоях для учениц показалась бесконечной. Я плюхнулась на кровать, и она встретила меня благодатной мягкостью и теплом. Кто-то из служанок — добрых, внимательных — уже растопил камин, и пламя весело потрескивало, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. Воздух был напоен ароматом горящих дров и сушеных трав. За окном заунывно шумел дождь, и этот звук только усиливал ощущение защищенности, уюта внутри. Я лениво обвела взглядом свою скромную обитель. Голые стены древней кладки кое-где скрашивали гобелены — подарки Рэна за разные годы. Деревянные полки, ломящиеся от книг. Мой рабочий стол из темного дуба у самого окна, чтобы ловить каждый лучик дневного света.

Внезапный стук в дверь нарушил идиллию.

— Входи, мам!

Дверь открылась, и в комнату вплыла легкая, грациозная фигура. Женщина, чья молодость еще не сдалась годам. Ее кожа была белой, почти фарфоровой, в россыпи мелких веснушек, которые так контрастировали с толстой, темно-каштановой косой. Простое светло-коричневое платье из грубой шерсти сидело на ней с удивительным достоинством.

Она присела на край кровати и принялась гладить мои непослушные рыжие волосы, знакомым, убаюкивающим жестом.

— Поговаривают, наш красавец ночью ускакал, — начала она, и в ее голосе прозвучала знакомая лукавая нотка, тут же сменяющаяся деловитой серьезностью. — Не прольешь свет, куда?

— Не-е-ет, — протянула я по-детски. — Он со мной попрощался. Сказал, что не знает, насколько уедет. А куда — не сказал.

Мы поболтали о дне, а потом, как обычно, взялись за наши вечерние тренировки. Мама никогда не позволяла мне расслабляться.

На следующий день, в разгар обеда в общей столовой, появилась сама Сейра Елена. Зал затих. Она объявила, не повышая голоса, но так, что было слышно каждое слово: в замке ожидаются высокие гости. От нас, учеников, требуется безупречное поведение, гостеприимство и вежливость.

К нам едет семья Сонтерсон. Когда-то они входили в число двенадцати великих домов Гридуана. Теперь же, после череды роковых неудач, их богатство растаяло. По меркам нашего мира они — почти нищие.

Но их кровь… их кровь и титул не утратили ценности. София Сонтерсон по-прежнему считалась одной из самых завидных невест королевства. Этим и ухватилась Елена. Брак двух великих домов, даже если один из них обеднел, создаст альянс, которому не будет равных. Вот только несколько пунктов сводили всю эту затею к абсурду. Явное нежелание Рэна. И завет Сейра Владимира, данного еще до болезни: сын должен выбрать сам, независимо от титулов. Но Владимир лежит без сознания. А его жена, в тревоге за сына и будущее дома, плетет интриги.

Пока же картина выходила комичная, если не трагичная. Рэнтаро Ариас сбежал. А в это время на смотрины к нему мчится красавица София, прекрасная, как утренний ангел. Фарс или драма? Решайте сами.

Когда шум в столовой понемногу возобновился, я попыталась сосредоточиться на еде, отгрызая кусок булки с маслом. Вдруг Саймон застыл, а через секунду резко вскочил. Одновременно чья-то сильная, уверенная рука легла мне на плечо. Пахло жасмином и влажным атласом. Елена Ариас.

Я попыталась встать, как полагалось, но она мягко, но неумолимо прижала меня к стулу и уселась рядом. Я лихорадочно жевала несносную булку, которая словно разбухала во рту, и с ужасом наблюдала, как элегантная, высокая фигура нихонской госпожи располагается вплотную ко мне. Что ей от меня нужно? Судя по округлившимся глазам моих однокурсников, тот же вопрос мучил и их.

— Дорогая Серафина, — громко, на всю столовую, начала Сейра, и ее поддельная, сладкая как сироп любезность испугала меня больше обычной холодности. — Ты, как самая близкая подруга моего сына, просто обязана мне помочь!

Она обвела взглядом стол, убедившись, что все слушают.

— Возможно, вскоре мы будем праздновать помолвку двух юных сердец. И твоя задача — помочь прекрасной Софии как можно лучше узнать Рэнтаро. Помочь им… сблизиться. Ты сделаешь это? Ты поможешь двум молодым людям найти счастье друг в друге?

Она даже не допускала мысли об отказе. Это была не просьба. Это была публичная казнь. Сплетни о наших с Рэном отношениях ходили по замку давно, но их игнорировали. Теперь же Сейра сама, на глазах у всех, провела жирную черту: я — служанка, помощница, никто. А он — Примогенит, который принадлежит другой.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И изо всех сил, до боли, сжимая зубы, старалась не заплакать.

Даже Саймон, всегда такой практичный и далекий от всяких «сантиментов», понял, какой силы удар был мне нанесен. Чуть позже, когда Сейра удалилась, оставив в столовой неловкое молчание, он подсел ко мне и начал что-то шептать, какие-то неуклюжие, но искренние слова утешения. У меня не было сил ответить. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать подступивший к горлу ком и не дать предательской влаге выступить на глазах у всех. Но я сжала его ладонь — коротко, благодарно — и поспешно ретировалась, чувствуя на спине десятки колючих взглядов.

Я надеялась прийти в себя до вечера, скрыть следы потрясения, но мама поняла все с первого взгляда. Ее глаза, обычно такие теплые и спокойные, сузились, когда она увидела мое лицо. Пришлось выложить ей все, от последнего приказа Сейры до унизительной сцены в столовой. Лира (так звали мою мать) давно не одобряла мою «глупую страсть», как она называла мои чувства к Рэну, но в этот раз в ее глазах я увидела не упрек, а сочувствие и ту самую, редкую ярость, которая зажигалась в ней, когда меня обижали.

Вместо обычной вечерней тренировки, полной упражнений на ловкость и концентрацию, она устроила мне вечер красоты. Вытащила из потаенного сундука сумку со склянками, пузырьками и мешочками с порошками, пахнущими травами и чем-то горьковатым.

— Сегодня будем наводить красоту, — заявила она, и в ее голосе прозвучал вызов. — Покажем всем, из чего мы сделаны.

Она замешала какой-то состав, густой и пахучий, и тщательно, прядка за прядкой, нанесла его на мои рыжие волосы. — Будет ярче. И кудри туже лягут. Надо соответствовать.

На следующее утро зеркало показало, что мамин эликсир сработал. Мои рыжие волосы, обычно просто яркие, теперь горели, как осенний клен на солнце. Кудри, всегда непослушные, стали тугими, пружинистыми, готовыми отпружинить от любого прикосновения. Вместо привычной, строгой косы, вплетенной вокруг головы, они свободно рассыпались по плечам и спине живым, медным водопадом. Это была малая, но сладкая месть.

Звук моей неровной, чуть шаркающей походки — вечного напоминания о детстве — привлек внимание в коридоре. Из-за угла показалась знакомая фигура в длинном профессорском одеянии.

— Воробушек! — раздался его голос, бархатный и чуть хрипловатый.

Это прозвище он дал мне много лет назад, в первый же день моей учебы здесь. Я, маленькая, испуганная, постоянно вертела головой, а мои тогда еще короткие, пушистые рыжие волосы торчали во все стороны, точно перья встревоженной птички. Профессор Евгений улыбнулся и сказал: «Ну и воробушек у нас завелся». С тех пор оно и пристало. И с тех пор мы с ним как-то сразу подружились.

— Доброе утро, профессор! — лицо мое само расплылось в улыбке. — Это правда вы? Вы снова будете вести занятия?

Старый мужчина — а он действительно казался древним, как сама Башня — расправил плечи, и его усталое лицо озарила добродушная усмешка.

— Как видишь, вернули старика на боевой пост. Сегодня, воробушек, ждет нас тема весьма… интригующая.

— О, уже интересно!

Мы вошли в аудиторию вместе. Я машинально направилась к Саймону, но увидела его в плотном кольце таких же крепких, подтянутых парней с курса стражей. Все они обсуждали что-то с горящими глазами, жестикулируя. Я передумала нарушать их мужской круг и свернула к первому ряду. Там уже сидели мои однокурсницы, Кира и Изо. Две абсолютные противоположности, склеенные в неразлучную парочку силой детской дружбы. Изо — нихонка с безупречными, гладкими, как черный атлас, волосами, собранными в тугой, лаконичный пучок. Ее серая форма сидела на ней безупречно, будто только что сошла с портновского манекена. Кира, моя соотечественница-гридуанка, представляла собой полную противоположность: ее светлые волосы были собраны в небрежный хвост, а форма измята так, словно в ней не сидели на лекциях, а дрались в кустах. Она поймала мой оценивающий взгляд и захихикала.

— Да, Серафина, не стать нам такими аккуратными, — шепнула она, кивая на Изо. — Это у них в крови, в нихонской. Чувство стиля и порядка впитываются с молоком матери.

Изо в это время радостно улыбалась мне, и ее узкие, чуть раскосые глаза превратились в две веселые щелочки.

— О, неужели Евгений вернулся? Как же я скучала по его лекциям! — прошептала она.

Прозвенел звонок — низкий, густой бронзовый звук, разносящийся по всем коридорам Башни. Урок по принципам управления начался. Профессор Евгений не сел. Он встал за кафедру, обвел аудиторию пронзительным, умным взглядом, и зал затих сам собой.

— Итак, — начал он, отбрасывая всякие церемонии, как и любил. — Забудем на время о высоких материях и рыцарских идеалах. Политика, мои юные коллеги, редко пахнет розами. Чаще — дымом сожженных мостов и холодным расчетом. И наш новый Акт о наследовании, который в простонародье уже окрестили «Законом о бастардах» — лучшее тому подтверждение. Да-да, не корчите такие благочестивые лица, все мы знаем, как его называют в тавернах и будуарах.

Он сделал театральную паузу, дав нам перестать перешептываться и обмениваться многозначительными взглядами.

— Корона, — продолжил он, — столкнулась с дилеммой поистине королевского масштаба. С одной стороны — принц крови, законнорожденный, воспитанный для трона, но, увы, отягощенный… скажем так, неустойчивостью душевного равновесия. С другой — его единокровная сестра, леди Елизавета. Внебрачная? Формально — да. Но при этом — умна, как змея, образована, как лучший из наших библиотекарей, и, что важнее всего, обладает той самой стальной волей и ясностью ума, которые требуются от того, кто будет держать скипетр. Его Величество, будучи прагматиком до мозга костей, предпочел стабильность короны пуризму крови. Так родился закон, который вы все обязаны теперь выучить вдоль и поперек. Он позволяет легитимизировать и признать права на наследование внебрачных детей знати… при определенных, разумеется, условиях. Кто из вас готов озвучить его суть?

Рука одного из самых прилежных студентов взметнулась вверх.

— Согласно Статье Первой, — заговорил он, — «Право на наследование титулов, земель и привилегий, сопряженных с положением родителя, может быть даровано внебрачному отпрыску по Высочайшему указу, если того требует прямая выгода Короны и устойчивость государства, а сам отпрыск демонстрирует личные качества, необходимые для несения соответствующего бремени».

Профессор одобрительно кивнул, и его глаза, обычно мутные, заблестели, как у хищной птицы.

— Точь-в-точь. Запомните ключевые формулировки: «даровано по Высочайшему указу». Это не право. Это — милость. Милость, исходящая лично от суверена. И вторая, самая важная часть — «прямая выгода Короны». Этот закон — не для всех ублюдков. Это — изящный, отточенный инструмент в руках монарха, позволяющий ему укреплять трон, продвигая самых достойных и… отсекая самых слабых. Вне зависимости от случайности их рождения. Все остальное — лишь процедурные тонкости, в которых, как известно, скрывается дьявол.

До конца занятия мы разбирали эти самые тонкости, и я с ужасом понимала, как много трещин этот закон оставляет в, казалось бы, незыблемой стене традиций. Сколько интриг, подлогов и трагедий он может породить.

Рэн так и не вернулся. И ни одной весточки. Замок и Башня без него казались осиротевшими, пустыми, будто из них вынули главную пружину, приводящую все в движение. Саймон пропадал на своих бесконечных тренировках, оттачивая удары и приемы для будущей службы стражем. И я оставалась одна. Моими спутниками стали пыльные фолианты в архиве, когда я помогала профессору Евгению разбирать бумаги, или светлоголубая стайка младшекурсников, которые ходили за мной по пятам, ловя каждое слово. Через пару лет они сменят цвет своих младенческих мундирчиков на строгий серый всех Хранителей — цвет нейтралитета, отрешенности и служения знанию.

Формально мы, Хранители, не принадлежим ни к одному дому. Кроме дома Ариас, который когда-то, в эпоху магии, избрала сама сила. Но наш долг — служить всем. После выпуска нас разбросают по всему королевству, как семена, чтобы мы хранили, приумножали и передавали знания. И меня, конечно же, отошлют на самый дальний, самый глухой форпост, подальше от глаз, чтобы не мешала Рэнтаро Ариас заключать свои великие, выгодные для дома союзы.

Как-то в начале октября выдался день обманчивого тепла. Воздух был мягким, солнце ласковым, и, к счастью, этот день был моим выходным. Повинуясь порыву, я спустилась к реке, на маленький галечный пляж, где мы в детстве купались. Ветер с воды оказался ледяным, колючим, он продул меня насквозь за считанные минуты. Я, продрогшая и счастливая от этой маленькой дерзости, вернулась в парк, расстелила плед под сенью нашей огромной, древней ивы — того самого дерева из детства Владимира и Рэна — и, укутавшись, задремала с забытой на груди книгой.

Меня разбудил знакомый, раскатистый хохот, от которого, казалось, содрогнулась земля.

— Эй, сплюшка! У тебя слюни на подбородок потекли, знала?

Я вскочила, заливаясь краской, и судорожно стала вытирать лицо рукавом.

— Тьфу на тебя, Рыжик! Это от усталости! — огрызнулась я, поправляя сбившееся платье. — А ты здесь чего забыл? Вроде сегодня поездка к руинам старой заставы, ты же обожаешь эти свои каменюки…

— Рэна жду, — просто ответил Саймон, плюхаясь на плед рядом. Его верный ответ. Будущий страж Примогенита.

— Сомневаюсь, что он так скоро объявится, — зевнула я, потягиваясь.

— Неделя уже прошла. Ты говоришь так, будто знаешь, где он.

— Понятия не имею, честное слово. И потом, — я нахмурилась, — я не горю желанием наблюдать, как он будет любезничать с Софией. Так что пусть лучше себе путешествует, где хочет.

— Ого, — Саймон присвистнул. — Кажется, ты впервые так прямо… ну, о своих чувствах к нему. И даже не краснеешь.

Я стукнула его корешком книги по плечу.

— А чего краснеть? И так всем ясно, что я дурёха… И потом, кое-что случилось. Он меня поцеловал. Сам.

Я сказала это так тихо, что слова почти потонули в шелесте листьев, боясь, что громкое признание заставит Саймона смотреть на меня как на полную дуру. Но вместо этого его лицо, обычно открытое и доброе, потемнело. Светлая кожа покрылась густыми веснушчатыми пятнами.

— Саймон, ты чего?

— Ох, Серафина… — Он потер переносицу, будто пытаясь стереть внезапную головную боль. — Ты же знаешь, Рэн мне как брат. И ты мне дорога. Понимаешь, ты… простая девчонка. А эти ваши чувства… они могут тебе боком выйти. Серьезно.

Мне не понравился его тон. Не понравилось это «простая девчонка».

— Но, Саймон, ты же его знаешь! Он не обманет. Он… хороший.

Теперь уж Рыжик посмотрел на меня с откровенной, почти болезненной жалостью.

— Ты что, совсем не понимаешь? Вы с разных половин мира. Тебя в его круг не пустят. Никогда.

— Но Сейр Владимир говорил… — начала я слабо.

— Серафина! — он почти крикнул, и я вздрогнула. — Сейр Владимир, скорее всего, не очнется!

Слова ударили, как пощечина. Я почувствовала, как горячие, предательские слезы подступают к глазам, и быстро закрыла лицо ладонями, чтобы он не видел. Но было поздно. Я услышала шуршание ткани, почувствовала, как он обнял меня, прижал к своей груди, пахнущей кожей, травой и солнцем.

— Прости. Я бы и рад был, чтобы у вас все получилось, честно. Но он — Примогенит. И тебе будет невыносимо тяжело. Поверь.

От его слов, от этой жалости, от осознания собственной глупости во мне что-то переломилось. Слезы вдруг высохли. Их сменила холодная, тяжелая пустота. Я вырвалась из его объятий.

— Все хорошо, Саймон. Спасибо, — сказала я голосом, в котором не дрогнуло ни одной нотки.

Я встала, отряхнула платье и пошла к замку, выпрямив спину так, будто несла на голове корону, а не груз разбитых надежд.

— Серафина, не надо вот так! — он засеменил следом, подхватив мой плед и книгу.

— А как? Ты прав. Я дура. И шансов у меня нет. — Я сказала это так просто, что он наконец замолчал, и мы дошли до ворот в гнетущем, полном невысказанного молчании.

Вечером мама, как обычно, пришла на нашу тренировку. Она заметила мое состояние, заметила стальной блеск в глазах вместо обычной тоски, но не сказала ни слова. Лишь упражнения стали жестче, а требования — выше.

***

На следующее утро в замок, наконец, прибыли долгожданные и одновременно страшные гости. Семья Сонтерсон. Отец, мать, дочь София. Когда их карета остановилась на парадном подъезде и они вышли, я, стоя в толпе встречающих, невольно ахнула.

Такой красоты я не видела никогда. Это была не просто приятная внешность. Это было оружие. Гипнотическое, совершенное. Секрет, видимо, крылся в крови матери, потому что отец выглядел самым заурядным гридуанским дворянином — плотный, с багровым лицом и усталыми глазами. Но она… Она была богиней, сошедшей с небес. Высокая, статная, с осиной талией, сохранившейся после родов, с лицом, высеченным, казалось, из мрамора самими лучшими мастерами Гридуана. И глаза — серые, холодные, глубокие, как омут. Глаза хищницы, которая знает себе цену и умеет заманить в свои сети. Рядом с ней, чуть в тени, стояла ее дочь. Та же красота, но еще не отточенная, более мягкая, юная. Ангел, а не богиня.

Сейра Елена встречала их не как обедневших родственников, вымаливающих милость, а как равных. Как королей. Ее нихонская вежливость была доведена до совершенства, до искусства. Гости, в свою очередь, включили все свое, еще не растерянное обаяние. Они очаровывали, льстили, играли. И лишь одно обстоятельство портило эту идеальную картину: отсутствие жениха.

Внутри у меня все сжималось в тугой, болезненный комок. Я смотрела на то, как Елена берет под руку леди Сонтерсон, как улыбается Софии, и меня тошнило от яростной, черной зависти. Я тоже хотела такого приема. Хотела, чтобы она смотрела на меня не свысока, а с одобрением. Чтобы я могла раскрыть свое настоящее имя, свои, как шептала мама, «возможности», и стать *ЕГО* невестой на законных основаниях. Но вместо этого я была тенью. Вечной, серой тенью.

Прошел торжественный ужин, прогулки по саду, показные беседы. Я молилась, чтобы Елена хоть на время забыла о моем существовании, но нее, нихонская предусмотрительность (или жестокость) не знала жалости. На следующее утро ко мне в комнату явилась ее горничная с лаконичным приказом: отныне я приставлена к юной Софии Сонтерсон для сопровождения и помощи в освоении в замке.

Наша первая встреча была красноречивой. София окинула меня с головы до ног медленным, оценивающим взглядом. Ее прекрасные глаза, такие же серые, как у матери, скользнули по моему простому серому платью Хранительницы, по неидеально уложенным рыжим волосам, по фигуре, которую скрывал мешковатый покрой, и слегка сузились. На ее губах, полных и розовых, на мгновение мелькнуло нечто, очень похожее на легкое презрение. Конечно. Рядом с такой эталонной, хрупкой красотой моя спортивная, низкорослая, рябая от веснушек внешность меркла, как свечка рядом с полуденным солнцем.

Мои дни превратились в скучную, унизительную каторгу. Я молча следовала за ней по пятам вместе с ее двумя личными служанками. Одна из них, белокурая и пугливая, постоянно ходила с красными, в кровоподтеках руками — следы щипков за малейшие оплошности. Другая, постарше, вздрагивала от каждого резкого слова или взгляда своей юной госпожи. Мы с Софией не разговаривали. Она отдавала приказания коротко и четко, будто говоря с мебелью. Я выполняла. Так и тянулась вереница одинаково серых, наполненных тихим отчаянием дней.

Однажды ночью, когда я уже лежала в постели, уставившись в темноту и слушая, как завывает ветер в трубах, дверь распахнулась. Не постучались. Просто влетели. Это была мама. Но не та, спокойная и улыбчивая. Ее лицо было бледным от волнения, глаза горели. В руке она сжимала смятый листок бумаги.

— Серафина! — выдохнула она, заперев дверь на ключ. — Он был у Гилирда! Рэнтаро! Он ездил к Гилирду Айносу!

Я села на кровати, сердце заколотилось, как бешеное.

— Зачем? Что ему там нужно?!

Мама села рядом, ее пальцы сжали мое предплечье.

— Он пытался. Он просил Гилирда… узаконить тебя. Чтобы ты могла стать его женой на законных основаниях.