Хирург Коновалов

– Вадим Эдуардович, ты не поверишь! – в ординаторскую влетает Алферов.

– Евгений Николаевич, я четырнадцать лет в хирургии. Попробуй меня  удивить.

Алферов ухмыляется.

– Закон парных случаев снова сработал.

Если это то, о чем я думаю…

– Скажи, что пошутил.

– Я только что из приемного. Пациента уже готовят к операции, – дисциплинированно рапортует Алферов.

Проклял нас кто-то, что ли? Или не надо было позавчера очередного «народного целителя» из отделения выгонять?

– Жень, ты, когда из приемного шел, не видел, надпись у нас не поменялась?

– А?

– Ну, может, вместо «Хирургическое отделение» там теперь надпись «Членомонтаж»?

Вместе с Женькой за компанию ржут и другие находящиеся в ординаторской хирурги.

– Что, опять эксперименты с пылесосом?

–  Не, там история полный трэш, я думал, такое только в анекдотах бывает. Слушайте…

Женька прерывается. Дверь в ординаторскую снова открывается, заглядывает медсестра Катя.

– Вадим Эдуардович, у нас все готово!

– Готово к ремонту карданного вала?

Катя хмурится, не понимая шутки. Парни мои снова ржут. Я встаю, с хрустом переплетая пальцы. Не жили  мы скучно – не хрен начинать.

***

Сразу после операционной меня срочно вызывают на ковер к высокому начальству. Разумеется, по какой-то ерунде. Отчеты, мать их. По возвращении на меня нападает Людмила Владимировна, самая опытная медсестра в нашем отделении.

– Вадим Эдуардович, вас там спрашивает родственница этого… только что прооперированного.

– Сильно спрашивает?

– Нервически.

Если нервически – то жена, наверное. Переживает, как там семейная реликвия – уцелела ли в неравном бою с зубами.

Киваю медсестре, повожу плечами. До конца рабочего дня – два часа. Сегодня был день без операций. Этот бедолага – не в счет, пустяк. А вот его нервическая – это может быть серьезное.

***

– Вы Мишу оперировали?!

Привычно сканирую внешность, определяя стратегию разговора. На воробья похожа. Или на галчонка. Мелкая, щуплая, темные взъерошенные волосы, круглые глаза и какие-то внезапно пухлые щеки. Но в целом на нервическую тянет условно. Больше данных за адеквата.

– Я.

– Что с ним?!

– А вы ему кто? – уточняю на всякий случай.

– А… Ну… Мы… мы вместе.

Выгибаю бровь.

– Жена?

Округлые щеки вспыхивают.

– Нет.

Ну вот, все совсем упростилось.

– На нет и суда нет.

– Что?!

– Информация о состоянии здоровья относится к предельно конфиденциальной. Я могу сообщать ее только близким родственникам.

Она заливается краской не только щеками – всем лицом. Сопит. Чувствую – злость копит. Многоопытная Людмила Владимировна права – нервическая. Но вообще-то медсестра накосячила – сама могла бы уточнить у девицы, кто она пациенту, а не гонять меня в приемное.

– Я… Я… – шмыгает, часто моргает, вытирает щеку о плечо. – Там все в крови было… Я так испугалась.

А вот это совсем бесполезно. К женским слезам у меня иммунитет. Развожу руками.

– Сожалею, но ничего не могу сделать. У меня инструкция.

– Но скажите хотя бы...  – она все еще шмыгает, переводит дыхание, зрачки расширены. Стрессанула по-любому.

Я слушаю поток бессвязных слов. Нет, два дня подряд членомонтажа – это перебор. Мы ж не урология, в конце концов. Что ты хочешь спросить, милая моя – уцелело ли хозяйство у твоего «Мы вместе»? А ты вообще детали знаешь? Анамнез, так сказать? Мне Алферов вкратце рассказал, пока ассистировал – и я охренел. Я охренел, а операционная бригада хрюкала от смеха. А ты что? Все норм? Тебе ли после всего переживать за его карданный вал?

Но вместо этого говорю ровно противоположное.

Иногда в меня вселяется бес. Мать говорит, что это крышечка излишек эго сбрасывает – но матушка у меня мастер формулировок. Она еще свято убеждена, что это все от того, что я не женат. И что жена бы нашла, куда этот излишек эго утилизировать с пользой для дела.

Это никогда не касается операционной или отношений с пациентами. Но в любой другой ситуации я могу отчебучить. А иногда прямо надо.

– Не переживайте. Отрезал так, будто ничего и не было. Чисто, гладко, красота. Больше никаких проблем. Мочиться будет через трубочку.

– Что?! –  давится она вдохом. Краснота сменяется бледностью. Ишь, как сосуды хорошо отрабатывают, любо-дорого поглядеть.

– Вы…  Вы… Вы… Вы не хирург… Вы коновал!

– Угадали. Моя фамилия Коновалов.

***

Возвращаюсь в отделение, попутно выдаю профилактический пистон Людмиле Владимировне – какого хрена не узнала, кто эта нервическая – только время зря потерял. В ординаторскую захожу на момент бенефиса Женьки.

– Это премия Дарвина, господа! Клянусь своей треуголкой.

Слышатся подбадривающие смешки. Сейчас в ординаторской собрался почти весь коллектив. Прохожу за свое место, сажусь за компьютер. Я спиной к Женьке, так что работаю и одновременно слушаю детали душераздирающей истории.

– Ну ладно, проститутку снял – с кем не бывает. Но пользоваться оплаченными услугами в машине на подземной парковке гипера – я не знаю, что это: жадность или глупость? Или и то, и другое вместе? В общем, они там в машине акт сдачи-приемки оплаченных услуг совершили. И уже когда из машины вышли, он решил, что имеет право рассчитывать на бонус. На кэшбэк минетом. И не в машине, прикиньте?! А прям на парковке! Ну, там типа машина стояла в самом конце, там темный угол, никто не увидит и все дела.

– Реально, олень… – тянет кто-то.

– Ну, может, адреналина человеку в жизни не хватало, – не соглашается еще кто-то.

– Адреналину он хапнул по полной программе, – продолжает вещать Женька. – На шорох и писки пришел охранник с фонариком. Дама  в прошлой жизни, видимо, была крокодилом. Или бульдогом. От испуга челюсти у нее сработали так, что если бы не платиновые руки нашего шефа…

Затылком чувствую взгляды, но не оборачиваюсь, продолжая тыкать по клавиатуре.

– Жень, а откуда подробности? – спрашивает кто-то из ребят. – Неужели сам укушенный сообщил?

– Не, я с полицией успел пообщаться. Там охрана торгового центра с перепуга и скоряк, и полицию вызвали. Полицейские уржались, когда проститутку допрашивали. Ну и к нам заскочили, чтоб узнать – не помер ли укушенный. Я им авторитетно объяснил, что от этого не умирают. Особенно у нас. Особенно у нашего шефа.

– Вот прямо специально приехали? – закономерно сомневается кто-то, и я внутренне соглашаюсь с этим сомнением. С полицейскими за время работы в хирургии дело имел не раз, и не два. И приезжать полицейским в больницу по горячим следам, если не убийство, не погоня со стрельбой, не убойное ДТП с замесом, в общем, если не жесткач – вообще резона нет. У них тоже работы выше крыши. А тут просто член недооткушенный.

– А что они, не люди что ли? Это даже по меркам полицейского отделения премия года. Им нужны были подробности – ну чисто поржать и обсосать детали. Они даже проститутку эту с собой привозили, только я  не понял, зачем.

Меня нагоняет неожиданная мысль.  Настолько неожиданная, что я оборачиваюсь вместе с креслом. В ординаторской тут же становится тихо.

Проститутку привозили? Вот это я промахнулся с составлением психологического портрета. «Там все в крови было… Я так испугалась». Теперь я знаю, как выглядит испуганный крокодил.

– Жень, ты эту проститутку видел?

– Ну, так, мельком.

– Мелкая, черненькая?

– Не. Высокая, с губищами такими, – Женька издает чмокающий звук. – Как после вакуумного отсоса. Блондинка. Хотя… Может парик.

Может, и парик. Но рост другой. И губы у «Мы вместе» нормальные, человеческие.

– А что? – осторожно спрашивает кто-то.

Пожимаю плечами. Имеют право знать. Это тоже элемент обучения.

– Да приходила тут уже одна дама по его поводу. Я грешным делом подумал о том, что отстал от жизни. И не в курсе, насколько шагнул вперед сервис у нынешних проституток – в больничке навещают.

Снова раздаются смешки.

– А, я знаю, кто это! – торжествующе восклицает Евгений. – Это подруга укушенного.

– А она-то тут каким боком? Или у них там тройничок был? И она на камеру все снимала?

– Не, она к самому финалу прибежала. Когда вокруг кровища, а ее бесценного на носилках в скорую грузят.

– А что, полицейские ей пикантные подробности не сообщили?

– Может, не сообщили. А, может, в ее глазах – не виноватый он, она сама пришла. Не козел похотливый, а безвольная жертва обстоятельств и все такое. Кто этих баб разберет.

Я оборачиваюсь обратно к компу. Деталей мне более чем достаточно, и я возвращаюсь к отчетам. А ребята за моей спиной еще какое-то время обсуждают «минет года».

***

– Ты точно мне все рассказала? Может, какие еще смачные подробности утаила?

– А ты точно мне подруга?

Алька бессердечно смеется, прихлебывая яркий и, наверняка, вкусный облепиховый чай с веселым кружком апельсина. А мне ничего в рот не лезет – уже третий день.

– Я тебе не подруга, я тебе друг! Инчик, попробуй найти позитивное в этой истории.

– Что, например?

– Например, что не ты на месте этого тюбика. И это не ты в больнице сейчас.

– У меня нет того, что можно было откусить!

Алька с шумом прихлебывает чай, впивается зубами в круг апельсина, плотоядно усмехается.

– Я уверена, там и жрать-то нечего было.

И я, наконец, смеюсь. И тоже заказываю себе чай – черный с имбирем и лимоном. Самое то по нынешней погоде. Апрель в этом году с амнезией – не помнит, что он как бы весенний месяц.

Такими, смеющимися, застает нас Римма. Садится на свободный стул, плюхает рядом безразмерный шоппер.

– Гражданская панихида по безвременно покинувшему нас члену, судя по вашим рожам, закончена? Кто ж такое дело чаем отмечает?

– Середина дня, всем еще работать, – Альбина толкает к Римме папку меню, но та даже не смотрит на нее.

– Ну, не всем, – не могу не уточнить я.

– Ой, вы посмотрите на нее. Неделю без работы – и уже унылое лицо, очей очарованье. Сама ж оттуда ушла. Двойной эспрессо, – бросает Римма официанту и, без перехода, уже мне: – А я тебе говорила, что он мутный.

– Как может быть мутным человек, который работает в ипотечном отделе банка? Знаешь, как в банках проверяют? У него кристальная репутация.

– Ну да, ну да. Вот эти все из себя кристальные и правильные потом р-р-р-раз – и срываются с резьбы.

Я не спорю, потому что бессмысленно. И потому что подруги правы. Хотя они необъективны, потому что Миша им не понравился с самого начала. Римме – потому что зануда и тупой, а Альбине – потому что зажал ей за кофе заплатить при первой встрече. И чем дальше, тем больше. Так что сейчас у моих подруг праздник. А у меня – у меня все еще панихида.

Я думала, такие ситуации придумывают сценаристы. Ну, чисто чтобы поржать. Когда это случается в реальности, тебе вообще не до смеха.

Я всю жизнь, по крайней мере, сознательную, тусуюсь с парнями. Техническая специальность в университете, после учебы работа тоже больше с мужиками. И ничего, и вывозила, и вывожу все эти чисто мужские, якобы, штуки! Но когда я увидела на бетонном полу парковки ярко блестящие в свете фонариков пятна крови – оказалось, что я прям девочка-девочка. Сползла по стенке, меня какой-то дядечка-полицейский в последний момент за шкирку поднял.

Да как-то?! Да что тут случилось?!

Мне потом объяснили – что. Правда, объяснили поздно. Когда я уже успела себе сочинить версию разбойного нападения на Мишу и ранения в область паха. Уже успела съездить в больницу и поскандалить с хирургом, оперировавшим Михаила. Врач оказался настоящим хамом, хотя, наверное, внутренне ржал над моими попытками что-то узнать про Мишу. Ну да, он-то наверняка был в курсе про все детали. А я – нет. Я о них узнала только в полиции. Там надо мной ржали, уже не стесняясь. И жадно наблюдали за моей реакцией. Это ж любимое развлечение  – смотреть на то, как кто-то облажался. А я облажалась.

Я вздохнула.

– Хватит, Ласточка, не ной, – фыркает Альбина. – Нашла я тебе работу, нашла.

Мы втроем дружим еще с университета. И, хотя специальность была у нас одна, востребованная –  информационные технологии – разбросало нас в итоге по очень разным направлениям. Альбина – матерый хэдхантер, специализируется именно на подборе ИТ-кадров. А Римма – гроза кодеров, не менее матерый куашник (в ИТ – тестировщик программного обеспечения). Я в этой компании – человек с лопатой. В смысле, твердо стою на земле. И в свои тридцать два имею опыт ИТ-директора, и не где-нибудь, а в казначействе. Чуть не сдохла от тоски там.

Именно во время работы в казначействе я и познакомилась с Мишей. Пришла в банк ипотеку оформлять, а он увидела мою зарплату и такой: «Это где же такие красивые девушки столько денег получают?». Ой… Какой же я тогда была дурочкой.  Хотя ничего не предвещало, и Миша казался таким правильным, таким надежным, таким предсказуемым.

Жмот, по мнению Альбины.

Душнила, по мнению Риммы.

Правы мои девочки, правы.

Мы очень разные. Как говорит Альбина, если нас смешать и как следует взболтать – из нас выйдет три нормальных человека.

Я мелкая. Полтора метра в прыжке – со слов Риммы. Хотя на самом деле целый сто шестьдесят один сантиметр. Римыч, наоборот, – сто восемьдесят. И это без каблуков, которые она очень уважает. Доминируй, унижай, властвуй. Худая, ломкая, острое у нее все – локти, колени, скулы, подбородок, нос, мозги. Альбина роста среднего, но у нее все ушло в ширину. Грудь пятого размера и  бедра повышенного жопоизмещения – это все про нее. Мы пережили не одну истерику Альки по поводу «Я жирная», не одну диету, которые все кончались одинаково. Единственным достоверным способом похудения для Альки было пищевое отравление. То есть, вообще ничего не жрать и не слезать с унитаза.  Но это ж не дело. Так что сейчас Альбина в стадии принятия себя.

– Глянь, – Аля толкает мне свой телефон. – Вакансия – конфетка. Специально для тебя придержала. Все, как ты любишь.

Я прокручиваю информацию на экране мобильного, Римма пьет кофе, Альбина вещает.

– Два года  назад комплекс сдали. Все нулевое, все по уму сделано, ни на чем не экономили. Вот прямо: захочешь –  не прикопаешься. Не хуже, чем в твоем казначействе.

– Оно не мое. Куда предыдущего ИТ-директора дели?

– Уволился.

– Или уволили?

– Или. Накосячил. Большего не знаю.

Я вздыхаю.

– Покажи мне главного там.

Разглядываю фото на экране смартфона. Дядька с усами, прямо вот родом из двадцатого века.

– Нет, такой меня на работу не возьмет. Даже смысла нет ходить.

– Да ты что, с твоим-то резюме…

– При чем тут резюме? У него же на лбу написано: «Что баба понимает в компуктерах»?

– Ну, какая ты баба?!

– Точно. Мне пиво и сигареты только пару лет назад стали продавать без паспорта.

Римма хмыкает, а Альбина не сдается.

– Сходи. Есть неофициальная инфа – официально такое никто не скажет, конечно – что на эту должность хотят  женщину.

А вот это неожиданность. Все-таки в ИТ до сих пор мужчины предпочтительнее почти на любой позиции. И уже тем более – ИТ-директор.

Снова листаю экран. Ни хрена себе совпадение!

– Ты чего? – подруги дружно  реагируют на мое удивленное цоканье.

– Это та самая клиника, в которую Мишу увезли.

– Смотри, как кучненько все. Навещать его будешь. Котлетки приносить.

Девки мои ржут. Я возвращаю телефон Альбине.

– Ну что, я договариваюсь о собеседовании?

Пожимаю плечами. Наверное, я не готова к обсуждению новой работы. А, с другой стороны, может, это лучшее средство, чтобы забыть всю эту историю с Мишей.

– Давай, давай! –  подначивает Альбинка. – Ну и что, что Миша? Ты там все равно никого не знаешь, а Михуил твой скоро оттуда свалит.

– Я знаю там одного человека, – произношу медленно.

 – Когда успела?

– Это хирург, который оперировал Мишу.

– Все отрезал? – интересуется Римма.

И ведь почти дословно повторила.

– Я с ним посралась жестко, – признаюсь.

– Зачем?

– Не понимаю. Не помню. Не в себе была.

– Ну и что? – пожимает плечами Алька. – Вряд ли ты с ним пересечешься. – А потом внезапно переключается: – Он симпатичный?

– Кто?

– Хирург этот?

Я вспоминаю огромные ручищи, сложенные на широкой груди, презрительно поджатые губы, глаза оттенка норильского декабря.  Вообще-то, декабрь в Норильске темный, мы там прожили несколько лет. А у врача  глаза светлые. Но ощущение ледяного холода от них – именно норильский декабрь.

– Нет.

– Жаль. Ладно, я договариваюсь о встрече с главным. Тебе ведь время непринципиально?

Я вздыхаю.

– Не принципиально. 

***

– Доктор, у меня все в порядке?

У тебя, мужик, с головой конкретный напряг, но это не мой профиль. Киваю, едва успев подавить зевок. Дежурство выдалось неспокойным.

– И у меня все будет… как раньше?

То, как люди избегают называть вещи своими именами, меня все еще, даже спустя годы работы в медицине, раздражает. Ты взрослый мужик, ты проститутку снять можешь, а член назвать членом – нет?

– Как у вас было раньше – я не знаю. Может, вы членом орехи кололи. А функции мочеиспускания и половая должны сохраниться.

Краснеет, пытается смеяться. Я встаю, но больной не унимается.

– Вы сказали – должны. Но это не точно?

– С нашей стороны мы все сделали. Все ткани подшиты аккуратно. Но если вдруг – что маловероятно – что-то не будет функционировать, то это уже к профильному специалисту.

– К какому?

– К урологу. И мой вам совет, если все же придется обратиться – смотрите на руки.

– Чьи?! – таращится на мои руки, по многолетней привычке сложенные на груди.

– Не мои же. Руки уролога. Чем они меньше, тем лучше.

Пациент, с чьей-то легкой руки получивший прозвище «жертва укушения», пламенеет лицом окончательно. Это они с его подружкой-резвушкой прямо пара краснощеких попугайчиков.

– А можно еще один вопрос, доктор?

– Слушаю.

– Скажите, а вы… Ну… сообщали кому-нибудь детали… того, что случилось?  Что меня… – едва слышно, – укусили?

Это даже не детский сад, это ясли какие-то. Читаю краткую, но исчерпывающую лекцию о том, что и кому я имею право говорить и, наконец, выхожу из палаты и иду в ординаторскую. На половине дороги меня перехватывает Людмила Владимировна.

– Вадим Эдуардович, когда вы уже переедете?  – кивает мне за спину. Там находится кабинет заведующего отделением, пустующий уже второй месяц. Пока я трахаюсь с бумагами и прочей бюрократией в статусе «и.о.» после того, как наш предыдущий заведующий спешно пошел на повышение.

– Надеюсь, никогда.

Людмила Владимировна поджимает губы. Не понимаю, почему меня назначили исполняющим  обязанности – в отделении есть несколько хирургов с гораздо большим стажем, чем у меня. Но почему-то все отделение уверено и ждет, что именно меня в итоге и назначат заведующим, и не хотят никаких пришлых варягов. Я на ситуацию с чистым сердцем забил, потому что других забот выше крыши. Предложат – тогда и буду думать, что ответить. Но пока высокое больничное начальство второй месяц не может принять решение.

***

Кручусь перед зеркалом. Там отражается пигалица, которой не придают солидности ни деловой костюм в стиле «power dressing», ни убранные гладко за уши волосы. Дохлая эта затея – казаться не тем, кем ты есть. Маленькая собачка – до старости щенок. Так, наверное. Только эта фраза ни хрена не помогает при встрече с потенциальными работодателями, в чьих глазах отчетливо читается: «Куда ты лезешь, девочка?». И неважно, что девочка выросла с паяльником в руках, что провела все детство у отца на работе – на нескольких, если точно. А папа у девочки – инженер-КИП-овец с золотыми руками, за которого дрались самые передовые производства. Я в целом папины способности унаследовала. Просто выросла в другое время, где уже вовсю правили бал компьютеры. Только, в отличие от отца, который все своим видом внушает уверенность и авторитет, я вынуждена каждый раз доказывать, что реальный специалист, а не девочка.

Ладно, не в первый раз. И я пошла переодеваться. Через пятнадцать минут на меня из зеркала глядела привычная я. Базовые джинсы, футболка, пиджак, на ногах лоферы, на плече сумка-портфель. Добавить нечего. Разве что… Взлохмачиваю волосы, беру со стола очки с линзами для работы за компьютером, водружаю на нос. Ну вот. Большей солидности я уже не добьюсь. Помахав своему отражению в зеркале, я отправляюсь на собеседование в крупный современный медицинский центр.

***

Главный врач клиники оправдывает мои худшие предположения. Я собрала на него небольшое досье. У него чудовищное имя и отчество – Григорий Олегович. Только фамилия нормальная – Буров. Но об имя и отчество я пару раз запнулась точно. А еще он по специальности – гинеколог. Понятно, что сейчас человек занят исключительно административной работой, но все-таки… Я пытаюсь абстрагироваться от мысли, что вот этот мрачный усатый дядька когда-то ежедневно заглядывал женщинам между ног. Убейте меня, но усы и гинекологическое кресло – худшее сочетание, с какой стороны не посмотри!

В общем, он мне не нравится. Я ему, похоже, тоже. Но вот место работы мне нравится очень. Алька права – тут все, как я люблю. С нуля смонтированная информационная система огромного медицинского комплекса, в которой учли все – начиная от собственной системы резервного питания, которая, судя по схеме, занимает весь подвал одного из корпусов, до всевозможной, зачастую экзотической офисной техники. Ну и медицинской техникой, тоже подключенной к этой системе, комплекс нафарширован по самую крышу. Правда, я в этой технике не особо разбираюсь, большинство названий даже слышу впервые, я ведь кроме УЗИ и МРТ, ну и еще рентгена, и не знала больше ни о чем. Но разобраться в этом уже хочется – страсть как. Единственное, штатное расписание странное, но это все детали, которые познаются в работе. А работа эта, судя по рисунку усов напротив, мне не светит.

– Резюме у вас, конечно, внушительное, – цедит Григорий Олегович. И эта такая фраза, за которой в воздухе повисает «Но…». Я его озвучиваю.

– Но?..

Он откидывается в кресле, складывает руки на груди. Вспоминается хирург Коновалов с точно таким же жестом. Врачей, что, этому где-то специально учат? Или они так присягу принимают? Или что там у них, клятва какая-то.

– Как же такую пичужку на такую работу занесло?

Вот пичужкой меня еще не называли! Я знаю, что у меня все на лице видно, вспыхиваю мгновенно. Никакой аутотренинг не помогает, покер-фейс – не мое.

– Да не обижайся, – Олегович усиленными темпами хоронит наши и без того бесперспективные отношения. – Мне, правда, интересно, как такие симпатичные девочки идут на такую работу. С этим же… – он делает в воздухе неопределенный жест. – Без пол-литра не разберешься. Железки эти всякие, провода, программы. Мужиками командовать, опять же.

А, вот оно, ключевое.

– А как такой… – повторяю его неопределенный жест руками, – мужчина, как вы, связал свою жизнь с женскими половыми органами?

Смотрит на меня оторопело. И, едва я кладу ладони на подлокотники кресла, чтобы встать, падает на спинку своего кресла и закатывается громким смехом. Наверное, его секретарша в приемной сейчас подскочила на месте. Я точно подскочила.

– Ай, зубастая. Может, и справишься с этими идиотами.

Странное определение для работающих на тебя людей. Или у Олегыча все идиоты?

– Итак, Инна… – он подглядывает в резюме, – Леонидовна. Пожалуй, ваша кандидатура мне нравится.

А он умеет удивлять.

– Хотите у нас работать?

Мне нравится эта формулировка – «У нас работать». Не «со мной», а «у нас». И место мне нравится. А этот Григорий Олегович… На мой взгляд, слегка странный. Но, может, и я  на его взгляд – тоже странная.

– Да.

– Только у меня одно условие.

Мне вдруг вспоминаются слова Альки. Что на эту должность хотят, вопреки устоявшейся традиции, женщину. И что-то мутное с увольнением предыдущего ИТ-директора. В голове мелькает несколько мыслей с гипотезами от нашего «через постель» до заграничного харассмента.

Да ну. Да не может быть. Страха нет, но появляется спортивный азарт.

– Слушаю.

– Расскажите, как вы пришли в эту профессию.

А напугал-то, напугал! Это нормальный вопрос о собеседовании, можно было просто спросить безо всяких идиотских формулировок.

– У меня родители – ИТР-овцы. Отец инженер, мать лаборант.  Папа меня паять в восемь лет научил, говорил, у тебя пальчики тонкие, давай, я туда не пролезу. Я с самого детства знала, что моя работа будет связана с тем, у чего есть клавиатура и мигающие огоньки.

– Ответ принимается. А давайте, кофейку бахнем?

Обстановка в кабинете неуловимо меняется. Я понимаю, что он мне уже почти нравится, этот Григорий Олегович. Правда, я не обольщаюсь. Я крайне хреново разбираюсь в людях. Нет, отработав пару лет плечом к плечу, я человеку в душу влезу безо всякого сопротивления с его стороны и буду знать про него все,  потому что сам расскажет. Но с первым впечатлением я ошибаюсь, и делаю это фатально. Миша подтвердит.

Кофе приносят быстро. И под него я задаю встречный вопрос.

– А как вы пришли в профессию?

Он улыбается, складывает руки подушечками пальцев, постукивает.

– У меня вот, как видите, Инна Леонидовна, пальцы не очень тонкие. Да я и не стремился их засовывать туда, куда вы подумали.

Чувствую, как щеки выполняют свою основную функцию – выдают мое смущение.

– Но как же тогда… – бормочу в чашку с кофе.

– Знаете, в юности я как-то прочитал про одно племя. Африканское, кажется, но не ручаюсь. Так вот там, когда женщина рожает, мужчина устраивается в соседнем шалаше и имитирует роды. Кричит, стонет и так далее. А когда рождается ребенок, его приносят отцу, и он принимает поздравления с тем, что родил ребенка.

– Какое безобразие.

Григорий Олегович улыбается.  А я ловлю себя на мысли, что у него обаятельная улыбка. И даже мерзкая мохнатая гусеница над верхней губой не портит ее. А так, скорее, придает пикантность.

– Есть мнение, что мужчины где-то в глубине души завидуют тому, что только женщина может создавать новую жизнь.

 – Да забирайте, мы не просили. Но только вместе с месячными, перепадами настроения и сиськами.

Он снова громко смеется, а я думаю о том, что он умеет какое-то колдовство, этот усатый гинеколог в кресле главного врача. Потому что слово «сиськи» я на собеседовании произношу впервые.

– В общем, я всегда хотел быть причастен к этому чуду. Пятнадцать лет оттрубил в роддоме. Знаете, сколько ребятни через эти руки прошло? – и, пока я снова смотрю на его руки, но уже с некоторым уважением, добивает меня. – Если что, тряхну стариной – потом и у вас роды приму, Инна Леонидовна.

Я давлюсь кофе так, что моему будущему шефу приходится вставать и хлопать меня по спине. Слава богу, бумаги на его столе не пострадали от того, что кофе у меня пошел носом. Мне протягивают бумажный платочек, а потом Григорий Олегович возвращается на свое место.

– Я ответил на ваш вопрос?

– Вполне.

– Тогда по рукам?

– У меня есть еще один.

– Ну-ка, ну-ка.

– Причина увольнения моего предшественника?

Григорий Олегович морщится. Вздыхает. Дергает ус. Увлекательная пантомима, но я стоически молчу.

– Уверяю, что с вами так не поступят.

Боже, какие средневековые тайны.

– Я хочу знать точную причину.

– Он уволился по собственному желанию.

– Но оно не было причиной.

Григорий Олегович смотрит на меня, прищурившись.

– Ладно. Все равно кто-нибудь да брякнет. Его застали за мастурбацией на рабочем месте. Если точнее, я и застал.

Охренительная вводная. Я судорожно осмысливаю полученную информацию, пока Буров допивает кофе. Неужели такое бывает? Дрочить на порнуху на работе?!

– Он что, даже не закрылся?!

Григорий Олегович фыркает в чашку с кофе.

Интересно, нет ли у Миши брата? До слез знакомый почерк!

– Эмн… – бормочу невнятно. Ну да, в главном Григорий Олегович прав – это история даже гипотетически не про меня. Но… Уф-ф-ф-ф… Пытаюсь представить, что бы сделала я, застав своего подчиненного за таким делом. Руку сразу утяжеляет виртуальная чугунная сковорода. Нет, это реально за гранью. Этот чувак даже Мишаню переплюнул. Потому что работа – это работа. Святое.

– Вы правы, Григорий Олегович. Я так тупо не подставлюсь.

Буров хмыкает.

– Не сомневался. Ну, так что, по рукам?

Встаю.

– По рукам.

Когда мне крепко жмут руку, я уже даже не думаю о том, где бывали эти руки. Зато вспоминаю о другом. Когда я размышляла об этом месте работы, почему-то несколько раз вспоминала хирурга Коновалова. Наорала я тогда на него совершенно зря. Нет, он тоже хорош, конечно. Но я все же дала себе слово, что если все же буду работать здесь, то извинюсь перед Коноваловым.

Теперь придется сдержать слово и извиниться.

– Когда готовы приступить к работе, Инна Леонидовна?

– Да хоть завтра.

– Ну и отлично. Тогда я сейчас вас передам на руки секретарю, она все объяснит.

– Григорий Олегович?

– Да?

Я решаю не откладывать дело в долгий ящик. Извинения – лично для меня мероприятие не из числа приятных. Раньше сядешь – раньше конечная. И вообще, мне кажется, что лучше извиниться, пока я еще официально не трудоустроена. Чтобы потом не портить, если что, рабочие отношения. Хотя вряд ли я буду пересекаться с Коноваловым по работе. Но, вообще, может и такое быть. Так что лучше сейчас.

Но не говорить же Бурову: «Я хочу пообщаться с одним из ваших хирургов».

– Григорий Олегович, в вашей клинике находится на лечении… один мой знакомый.

– Так-так. Неужели плохо работают? Не может быть. Какое отделение?

– Хирургическое. Кажется, первое

– А, так я как раз Вадима Эдуардовича к себе  сегодня вызвал.

Буров поднимает трубку.

– Коновалов уже подошел? Пусть зайдет.

Я ничего не успеваю сказать, как  оказываюсь лицом к лицу с хирургом Коноваловым.

Вот он, наверное, чемпион мира по покер-фейсу. Ничего не дрогнуло в его лице, кроме губ, произнесших ровное: «Здравствуйте». Хотя, может, не узнал.

– Вот, Вадим Эдуардович, прошу любить и жаловать. Это Инна Леонидовна Ласточкина, наша главная по тарелочкам. В смысле, по компьютерам. А это Вадим Эдуардович Коновалов, заведующий первой хирургией.

– Исполняющий обязанности заведующего, – так же ровно поправляет шефа Коновалов.

– Уже нет. Приказ в отделе кадров, зайди, подпиши, что ознакомлен. Потом заглянешь – обсудим.

В глазах оттенка «норильский декабрь» все же что-то мелькает. Кажется, господин Коновалов не очень рад своему назначению, но сдержанно кивает.

– Так вот, Вадим Эдуардович, Инна Леонидовна тут про своего родственника интересуется, у тебя лежит. Не подведи меня, успокой барышню.

Я не знаю, на что злиться больше – на «барышню» или на то, как Григорий Олегович неуклюже все представляет, и вот уже Мишаня – мой «родственник». Но делать что-то уже поздно, нас ненавязчиво выпроваживают, на прощание еще раз напоминают Коновалову, чтобы после зашел.

***

Я едва поспеваю за широким шагом. И иду все равно не рядом, он где-то впереди, я сзади. Нет, так нельзя. Хочу его окликнуть и вдруг понимаю, что имя и отчество выпали из головы. Прибавляю шагу, догоняю, протягиваю руку, что коснуться плеча в темно-синей рубашке, но он в это время сам останавливается.

– Ну? – рявкает. Не мне, в телефон. – Десять минут меня не было. Что случилось?

Я стою, вслушиваясь в непонятные мне слова – название лекарств, миллилитры, дозировки, по вене, струйно. Резким движением засовывает телефон в карман штанов и в упор смотрит на меня. Холодные у него глаза, прямо до озноба.

– Извините. Вам, наверное, надо идти срочно. У меня ничего важного. В другой раз. И…

– Никто не умирает. Если что-то хотите сказать – говорите, Инна… Леонидовна.

Вот он мое имя-отчество запомнил. А я его – как корова из памяти языком слизала.

– Вадим Эдуардович, – цедит он.

У меня, как обычно, все на лице видно. Что же за засада! Делаю глубокий вдох.

– Вадим Эдуардович, я в нашу последнюю встречу не очень адекватно себя вела, – русая бровь едва заметно выгибается, но я упорно продолжаю. – Я не должна была называть вас так, как назвала. Извините меня, пожалуйста.

Никаких эмоций на лице не видно. Вообще. Даже бровь на место вернулась. Вдруг обращаю внимание, что, если абстрагироваться от холодного взгляда, то Вадим Эдуардович Коновалов – очень даже ничего мужик. Здоровенный, конечно, как лось, но мужчин это не портит. Лицо квадратное, линии все четкие. Явно по какому-то ГОСТу делали. Ему бы бороду – мог бы сниматься в сериале «Викинги».

– Я не собирался никому рассказывать о нашей первой встрече. Так что извинения излишни.

– Да я же не поэтому…

– Пойдемте. Вы же собирались навестить «родственника».

И разворачивается ко мне спиной.

Да не собиралась я навещать Мишу! Но почему-то иду вслед за высокой широкоплечей фигурой в темно-синем медицинском костюме. Может, мне кажется, но идет теперь Коновалов медленнее.

Как я там думал про нее – воробей, галчонок, попугайчик краснощекий? А по факту оказалась ласточка. Ла-а-а-асточкина. Надо же. ИТ-директор. Человек-усы жжет. Впрочем, не мое дело, кто она и зачем тут. Вся такая на серьезных щах, в пиджаке, очечах, с портфелем. Никакая ты не ласточка, а курица, самая настоящая. Если после всего, что было, идешь навещать этого своего «Мы вместе».

Все говорят, что мы вместе, но никто не знает, в каком. Я знаю. Хотя предлагал коллеге из урологии, который приходил осматривать «жертву укушения», забрать это чудо к себе – все-таки их профиль. Отказался.

Я резким движением открываю дверь в палату. Четырехместная. Не здороваюсь, потому что уже был с обходом. Сразу к делу.

 – К вам посетитель.

Ласточка-курица что-то бормочет – то ли мне, то укушенному, но я уже не слушаю. Меня, в конце концов, ждут в отделе кадров, а потом еще главный.

***

Миша в афиге, я тоже. Извинилась перед Коноваловым, называется.

– Привет, Инна.

Соседи по палате косятся на меня с любопытством.

– Привет, Миш. Я здесь по делам. Доктор Коновалов был так любезен, что решил показать, что у тебя тут все в порядке.

Степень Мишиного офигевания растет в геометрической прогрессии. Трое остальных мужиков все превратились в одно большое ухо – им явно было до моего появления скучно. А теперь – явно нет.

– А ты… тут… дела?! – невразумительно булькает Миша. А мне вдруг становится смешно. И внезапно отпускает.

Да, я попала с ним в совершенно дурацкую ситуацию. Мы же в этот торговый центр вместе приехали! Я на маникюр, а Миша… Мишка сказал, что у него есть тоже какие-то дела. Но что у него такие дела…. Сначала я все крутила в голове разное. У него был такой план? Он заранее так решил сделать? Или это внезапный порыв? Откуда у него телефон проститутки?! Или что там, контакт в мессенджере? Я вот понятия не имею, как это делается! И что со мной не так, если Миша решил хапнуть острых сексуальных  ощущений, пока мне пилят ногти?

Я из тех, кто не умеет стресс ни зажирать, ни забухивать. Нет, в каком-то смысле я его зажираю. Но не булками, а собой. Я буду жрать себя, пытаясь понять, что сделала неправильно и за что так со мной. И ничего с собой сделать не могу – буду это проворачивать раз за разом. Единственное, чего я добилась – свести этот период к минимуму и как можно быстрее перейти к следующей стадии – решения.

Но сейчас меня отпускает так легко и внезапно, что, и правда, хочется рассмеяться.  Я бы ни за что не стала встречаться с Мишей после всего этого. Если бы он стал настаивать на встрече и хотел бы что-то объяснить – я бы отмораживалась до последнего, параллельно грызя себя. А сейчас… Я вижу его в больнице в растянутой мятой футболке, он смотрит на меня ошарашено и почти с испугом. Меня сюда привел заведующим этим отделением, я буду работать  в этом учреждении, как ни крути, на одной из руководящих должностей. И, знаешь, что, Мишаня? Иди ты  в пеший тур с сексуальным уклоном. Если сможешь, конечно.

– Да, – вспоминаю, что мне, вроде как, задали вопрос. – Я здесь с сегодняшнего дня работаю. Вижу, что с тобой все в порядке. Пока, Миш.

Он что-то снова булькает. Я ловлю на себе взгляд мужика, который лежит слева от двери. Улыбаюсь ему – просто так, потому что хочется улыбаться. Потому что процесс самоедства только что  внезапно прекратился.

– Ой, Миш, кстати. Если ты еще будешь контактировать с этой дамой – спроси у нее телефон ее стоматолога. Я под впечатлением.

Выхожу из палаты под чей-то отчетливый смешок.

***

– Ты похудел.

Это дежурная материнская фраза. И неважно, как на самом деле выглядит ее сын. У него может быть ожирение третьей степени или, наоборот, недобор веса. Все равно фразы «Ты похудел» не избежать. Поэтому я не спорю. Хотя, на мой взгляд, я не похудел, а закабанел.

Но это не повод отказываться от вкусного домашнего ужина. Готовить моя мать умеет.

– Что такой мрачный, Вадик?

На «Вадика» я откликаюсь только в мамином исполнении. Всем остальным не прощается. Терпеть не могу любые формы моего имени, кроме полного. Хуже «Вадика» только «Вадюша». А, еще есть «Вадюшка». За это могу и обматерить сходу.

– Приказ сегодня подписал, – сознаюсь неохотно. Но мать все равно узнает, лучше уж от меня. Однако вместо бурной радости – она тоже была свято уверена, что должность заведующего хирургическим отделением прямо создана для меня – мама забирает у меня тарелку, ставит чашку чая, присаживается напротив и только после этого говорит:

– Что-то долго Гриша думал.

Для нее наш главный, человек-усы, Григорий Олегович Буров – Гриша. По старой памяти. Впрочем, там и по новой памяти все нормально – у матушки моей такая должность, что ни одна медицинская научная работа мимо нее не пройдет, именно она ведет эту базу. В своем деле – не последний человек.

Но я уверен твердо, что к моему назначению мать не прикладывала руку, потому что знает мое отношение к таким вещам. Но от этого мое назначение не становится мне приятнее. Просто я знаю – так правильно. На данный момент. Поэтому никак не комментирую слова матери, просто молча пью ароматный чай.

– Ты достоин этого места.

Я поворачиваю голову в сторону шкафа, на открытой полке которого стоит фотография отца. Мама могла бы сказать: «Он бы тобой гордился». Я бы мог ответить: «Мне его все равно никогда не догнать». Но в комнату вальяжно входит, зевая во всю пасть, мамин кот Беляш – вопреки логике, угольно-черный – и я с облегчением меняю тему.

***

Сегодня у меня первый рабочий день. Начинается он с совещания у главного врача. Я уже знаю, что планерки он проводит еженедельно – но с медицинским персоналом, с заведующими отделениями и кому там еще положено. А с сервисными службами – а я все же отношусь к сервисной службе – общается по мере необходимости. Но сегодня Григорий Олегович собирает всех сервисников – безопасника, хозяйственника, юриста, финансиста. И я. Чтобы познакомить всех со мной.

Коллеги кажутся на первый взгляд нормальными. Безопасник с каменным лицом, но у них это профессиональное,  хозяйственник слегка суетлив и насторожен, юрист, напротив, улыбчив и благодушен, дама по финансовой части собрана и деловита. В общем, все в рамках заявленного, ну а Буров хохмит. Судя по всему, это его обычный стиль – если все идет нормально. Любопытно, каков он, когда случается какой-то трэш. Но любопытно не прямо сейчас, а в перспективе.  

После совещания договариваюсь с коллегами, что еще забегу ко всем, Екатерина Анатольевна, финансовый директор, настойчиво советует не затягивать с визитом: «У нас подвис бюджет». В душе не гребу, что там с бюджетом, но обещаю край к завтра разобраться. А сегодня у меня по плану знакомство с моим собственным коллективом и обход территории. Хотя бы самые важные участки.

Коллектив у меня скромный, всего пятнадцать человек. Но с задачами должны справляться, тем более, многое отдано на аутсорсинг. Две девочки, остальные мальчики. Девочки настороженные, мальчики разнокалиберные. Мгновенно выделяю неформального лидера – невысокий, рыжеватый, взгляд все время в сторону, но на него косятся все остальные. Именно он был исполняющим обязанности до моего приема на работу, возможно, имел виды на эту должность. Может пока и дальше продолжать их иметь.

 – Ну что же, – улыбаться, потому что так надо, я давно научилась. – Рада знакомству. Надеюсь, сработаемся. Еще подробно со всеми побеседую,  а пока… – оборачиваюсь к рыжеватому, вспоминаю имя. Вячеслав Кузнецов. В этот раз никто ничего из памяти не слизал. – Вячеслав, давайте познакомимся с объектом поподробнее.

Коллектив начинает рассасываться из кабинета, а Кузнецов косится на мой стол с ноутбуком.

– Здесь?

Я засовываю телефон в карман джинсов, беру со стола планшет со всеми схемами.

– Здесь – потом. Сначала – Мороз-воевода дозором обходит владенья свои.

Он криво и неискренне усмехается. Похоже, по чувству юмора не совпадаем. Неприятно, но не смертельно.

***

Есть такая расхожая фраза – где-то убыло, где-то прибыло. А еще – что когда закрывается одна дверь, всегда открывается другая. Вообще, тьмы есть всяких фраз на все случаи жизни. Но именно эти и именно сейчас в моей жизни сработали на сто процентов.

Я потеряла Мишу. Звучит противно и пафосно, но по сути. Зато я приобрела охрененное место работы. И это очень выгодная сделка!

Мне нравится это место. Нравится настолько, что о Мише я почти не вспоминаю. Контакт налажен со всеми – и с Офицеровым (это у  безопасника такая говорящая фамилия), и с Арсением Романовичем (очень толковый и опытный хозяйственник, только слегка занудный), и с Костей Горбатенко (с ним проще всего оказалось, потому что Костик – бабник и перманентно на флирте со всеми женщинами, даром что юрист). А с заместителем Екатерины Анатольевны,  Женей Антоновой, я на почве бурной верстки бюджета службы сошлась вообще близко. По характеру оказались схожи.

Мне нравится, как тут все сделано. Сколько нового и интересного я здесь узнаю. Мне нравится, как мне тут платят – это тоже немаловажно, хотя я не из тех, кто гонится исключительно за деньгами. Я из идеалистов, но тех, кто предпочитает крепко стоять на ногах.

В общем, если за все это надо было заплатить историей с Мишей – так это действительно выгодная сделка. О чем мне Михаил не преминул напомнить.

Явился в самый разгар первого служебного разноса. От меня – коллективу. К работе девочек претензий нет, а вот некоторые мальчики…  «Некоторые мальчики» как раз смирились с безуспешностью попыток оправдаться, налились красным и сердито сопели – и тут в дверь поскреблись. Мальчики воспрянули духом, почуяв перерыв в головомойке. А я, не выходя из образа, рявкнула:

– Да?

Оказываться не  в то время и не в том месте – это у Мишани талант.  Я отпустила своих «некоторых» и кивком пригласила Мишу присесть.

Миша молчал, разглядывая – кабинет, меня. А я  продолжала думать, что делать с этими «некоторыми мальчиками» числом в два. Лень выбивать из таких взрослых лбов – занятие неблагодарное, но можно попробовать. А вот отсутствие лояльности к новому руководителю – уже серьезнее. Работа с кадрами у моего предшественника поставлена не очень. Видимо, у него руки другим заняты  были. Так, стоп. Тут же Миша.

– Зачем пришел?

Он даже моргнул. Вышло и в самом деле грубо, но я честно не понимала, что ему может быть от меня надо.

– Ты и в самом деле тут работаешь.

Я лишь пожимаю плечами. Да, капитан Очевидность.

– А я вот… Меня сегодня выписали.

Снова пожимаю плечами. Мне-то до этого какое дело? Хотя… Я так с головой влетела в новую работу, что не заметила, как на смену сырому апрелю пришел май, у которого нет амнезии, и который помнит, он месяц не только весенний, но и почти летний. Что-то долго Мишаню лечили.

– Что-то долго, – ляпаю вслух. Ну, Миша же зачем-то пришел? Мы же должны о чем-то говорить?

– Ну… Я потом еще в другом отделении лечился.

– Да? – Коновалов производит впечатление человека, который способен долечить любого, даже человека, который лечиться не хочет.

– Да. В урологическом.

Еще месяц назад я понятия не имела, что такое урология. Теперь знаю. Ну и не удивительно, собственно. Туда Мише и дорога.

– И как там? Хорошие врачи? – пожалуй, единственная причина, по которой я продолжаю этот разговор – профессиональный интерес к месту, где работаю.

– Хорошие. Только руки у них большие.

Вспоминаю почему-то руки Коновалова. У него лопаты, да.

– Слушай, а как ты сюда попал? – вдруг запоздало интересуюсь я. А ведь да, какого черта? Это служебные территории, здесь, вообще-то, пропускная система и все такое. А тут пациент беглый шляется.

– Ну я… так… переходами…

Влезть куда-то без мыла – это Мишаня умеет. Надо будет пожаловаться, что у Коновалова из отделения пациент убег. А, хотя уже не из его отделения. Да и не пациент уже, так-то – раз выписали.

– Ладно, давай ближе к делу. Говори, зачем пришел.

Миша сопит.

– Иннусь, ты на меня сильно сердишься?

Я искренне не понимаю, что на это ответить.  Кроме чистой и незамутненной правды.

– Мне на тебя пофиг.

– Значит, сердишься.

– Пофиг – значит, пофиг. Не знаю, как еще объяснить.

– То есть, мы… у нас… у нас больше ничего не будет?

Видимо, мое мышление несколько перестроилось от нового места работы. И я всерьез размышляю, какому специалисту Мишу показать? Если хирург и уролог ему не помогли. Отоларингологу, потому что он не слышит, что ему говорят, или психиатру, потому что налицо явное непонимание причинно-следственных связей? Лоров у нас целое отделение, а вот психиатров нет. Беда-беда.

– Миш, я очень рассчитываю, что ты сейчас встанешь и выйдешь из моего кабинета. И больше я тебя не увижу.

– Инночка, я… Все было совсем не так.

Твою мать… То есть, он пришел за «понять и простить»?! Да еще и фраза такая… Будто специально. Это и в самом деле похоже на дурацкий анекдот. А я не хочу, чтобы моя жизнь походила на дурацкий анекдот.

– Миш, отрывай жопу от кресла и проваливай. Иначе я звоню Офицерову.

– Это кто?

– Наш начбез.

Испустив серию душераздирающих вздохов, Миша сваливает. А я с чувством делаю себе крепкий кофе и с удовольствием его пью. Пусть и нет в нашей клинике психиатров, но мозг мне на место вернули качественно. Если бы не моя новая работа, хрен знает, как бы вся эта история повернулась. Нет, я бы ни за что не стала продолжать отношения с Мишей. Но жрать себя неизвестно сколько времени, все прокручивать и перекручивать – это обязательно. А тут – в рекордно короткие сроки пациент в моем лице полностью отпустил ситуацию и абсолютно здоров. Ай да Алька, ай да молодец! Да здравствует моя новая работа.

***

В честь официального вступления в должность мне  насовали ординаторов. Причем одного лично мне. И я даже не пикнул. Во-первых, теперь уже обязан не пикать, а исполнять. Во-вторых, я очень отчетливо помню свое обучение в ординатуре. Когда ты первый раз берешь в руки вот эти блестящие железные штуковины, и у тебя даже тремор легкий в пальцах. И ты пытаешься что-то впервые сделать.  Что-то, конечно, очень простое. И кто-то из старших коллег забирает у тебя инструменты с демонстративным вздохом: «Ну, кто так делает, дай сюда». И ты потом долго, раз за разом, изживаешь в себе это чувство, что ты криворукий неумеха, и ни черта не способен сделать. Таким методом толкового хирурга не воспитать. Поэтому я так не поступаю. Хотя желание отобрать инструменты, наорать, а то и вовсе прибить возникает регулярно.

***

– Не хватает только трубки в зубах и попугая на плече.

Я вздрагиваю, оборачиваясь. Меня нагнала Женя Антонова.

– Ты о чем?

– Ласточка, ты хромаешь. В курсе?

– В курсе.

– Не зима вроде, чтобы на гололеде упасть и ногу подвернуть.

– А я и не подворачивала.

– А чего хромаешь?

– Палец. Болит.

Женька внимательно изучает мои кроссовки.

– А ну пошли в кабинет!

***

– Инка, ты как ребенок!

– Ай! Не трогай, там больно!

– Я уже поняла, что больно. Инчик, ты как будто не в больнице работаешь. И давно ты с таким пальцем ходишь?

– Не знаю. Дня три… четыре. Ну, может, неделю.

Антонова демонстративно закатывает глаза.

– Неде-е-е-елю? То есть, ты уже неделю каждый день приезжаешь на работу в крутой медицинский центр с распухшим пальцем. Но мысли поднять трубку и позвонить хирургам тебе в голову не пришло?

Я молчу. Женька права. Но прямо совсем больно, до хромоты, стало только сегодня. А до этого я думала, что само пройдет.

– Так, все, я звоню в хирургию.

– Коновалову?!

Женька косится на меня с удивлением. Я понятия не имею, откуда во мне это нежелание больше встречаться с Коноваловым, и, соответственно, панические нотки в голосе.

Женя переводит взгляд на мою ногу.

– Сомневаюсь, что ради твоего вросшего ногтя Вадим Эдуардович соизволит расчехлить свои бриллиантовые ручки. Но мы тут ординаторов ему оформляли… Слушай, там есть такой потрясающий парень, Ник! Все, я ему сейчас позвоню, он тебе все сделает в лучшем виде, – Антонова достает телефон, а мои  вялые попытки возразить пресекает авторитетным: – Ординаторам надо на ком-то тренироваться!

Охренеть аргументация. Но лучше уж ординатор, чем Коновалов. Интересно, Ник – это Николай или Никита?

***

Ник оказывается не Никита и не Николай. А Николя. Потому что он  негр. В нормальном смысле этого слова. Чернокожий ординатор, у которого родители откуда-то из самой настоящей Африки. И сам  он такой типичный. Ну, ладно, не негр. Африканец. Черный-пречерный, с короткими кудрявыми волосами, с крупным ртом и ослепительно-снежными белками глаз. Не то, чтобы я вижу чернокожего человека в первый раз в жизни. Но когда этот человек сидит перед тобой в белом медицинском костюме,  задумчиво смотрит на твой палец на ноге и в перспективе будет что-то с ним делать – в привычные вещи моего мира это вписывается с трудом. Я беспомощно оглядываюсь  на Женьку, но она лишь салютует мне сжатым кулаком и уходит.

Аве, Цезарь, мать его.

– Аллергия на новокаин есть? – Николя говорит по-русски чисто, почти без акцента.

Я мотаю головой. Меня не оставляет предчувствие чего-то. Непонятно чего. Но тревожное чувство. Ну ладно, успокаиваю я себя. Это всего лишь палец на ноге. Всего лишь врос ноготь. Я отворачиваюсь к окну процедурного кабинета, чтобы не видеть блеск стальных инструментов. «Это не страшно», – убеждаю я себя. В конце концов, это же просто ноготь. Самой надо было просто там аккуратно поддеть и…

– Ай!.. – ору я от боли, дергая ногой.

Николя роняет инструмент и тоже орет. Мы так и орем оба. Скальпель на полу, из большого пальца на ноге хлещет кровь. Я смотрю на врача. Оп. Теперь я знаю, как бледнеют чернокожие люди. Они становятся чуть менее черными, вот. Ник, перестав орать, бросается к двери и уже в коридоре вопит, практически воет: «Вадим Эдуа-а-а-а-рдович!!!». А я зачем-то – потом так и не могла объяснить никому, включая себя, зачем –  пытаюсь встать. И тут же начинаю падать. Вот так вот, в свободном падении, меня и ловит Коновалов. 

Он несет меня куда-то на руках по коридору. Рядом подвывает Николя. А Коновалов что-то рычит  про анализы, про глюкозу, про посев, а еще «Какого хрена в процедурной?!». Остальное – виртуозным матом.

Меня кладут на что-то, наверху ослепительные люстры.

– Люся, ширму поставь. Девочка нервная.

Девочка не нервная. Девочка в шоке.

***

Он не Николя. Он Колян, мать его. Колян что-то бубнит на ухо, пока я стаскиваю перчатки. В его словах мелькает: «Я так больше не буду». Детский сад… И пороть уже поздно.

Ситуация пустяковая, но я почему-то словил легкий стресс. Наверное, из-за Ласточки. Вот вообще не ожидал ее увидеть. Пока Колян что-то мне выл про девушку и ноготь, я думал, что это он какую-то свою знакомую решил облагодетельствовать собственноручно. А знакомой оказалась Ласточкина.

Опять закон парных случаев, что ли? То ее «Мы вместе» с недооткушенным членом, теперь она с недоотрезанным пальцем. Скучно мне будет только на пенсии. И то, не факт. Что доживу.

Я бросаю взгляд на то, как медсестра накладывает повязку. Потом заглядываю за ширму. Девушка смотрит на меня огромными перепуганными глазами. Да, ординаторы в целом и не такое могут отчебучить. Это тебе еще повезло, Ласточка. Она переводит взгляд с меня на Коляна и обратно.

– Вы такие разные… Один совсем-совсем белый… Другой совсем-совсем черный… Как на шахматной доске.

Колян непонимающе морщит лоб. Я поворачиваюсь к медсестре.

– В палату ее на часик, пусть очухается от анестезии.

– Оформлять?

– Не надо. Это свои.

Вот такие у нас, мать их, свои.

Киваю Коляну.

– Со мной. На разбор полетов.

***

Меня даже слегка вырубило. От стресса, наверное. Очнулась я на звук пиликнувшего сообщения. Оказывается, у меня все это время был в кармане телефон. Доктор Коновалов провел мне операцию на ногте, не снимая штанов. В смысле, моих.

Сообщение от Женьки: «Ну, как ты?».  Что на это ответить? Я отвечаю: «Нормально. Скоро приду».

Скоро же? Приду же? И я, приподнявшись на локтях, смотрю на свою перебинтованную стопу. Не болит. Если не шевелить. Если шевелить – болит.  Интересно, смогу ли я на нее встать? И где мои кроссовки?! Я все-таки пытаюсь аккуратно двигать стопой. Именно за этим занятием меня и застает доктор Коновалов.

Молча проходит, придвигает стул, садится, без лишних разговоров берет меня за руку, прижимает пальцем запястье. Я запоздало соображаю, что он так считает пульс.

– Я в порядке.

У него все тот же покер-фейс вместо лица, а я почему-то вспоминаю, как он нес меня на руках.

– Голова не кружится?

– Нет. Я, в самом деле, себя нормально чувствую, – пытаюсь сесть. Получается почему-то не сразу. – А можно мне мои кроссовки, и я пойду? – Коновалов смотрит на меня, уже знакомым жестом сложив руки на груди. – Я же могу… пойти? Или мне надо тут… полежать? – это мысль настигает меня внезапно, я к ней не готова! И поэтому добавляю совсем уж нелепое: – У меня же там работа.

Коновалов вздыхает, так что руки, сложенные на груди, мерно поднимаются и опускаются.

– Говорят, женщины раньше в поле рожали и дальше шли пшеницу жать. А Инна Леонидовна Ласточкина удаляет вросший ноготь без отрыва от производства. Преемственность поколений.

Я чувствую, что щеки явно наливаются горячим.

– Николя сказал, что это простая операция. Простейшая.

– А вы нашли, кого слушать – ординатора! – неожиданно рявкает Коновалов. – У него и права такого не было – самостоятельно что-то делать. Я по своей линии кому надо раздам, но вы-то… – он шумно выдыхает и вдруг переходит на «ты». – Ты ж взрослый человек. Почему не обратилась к любому штатному хирургу в отделении? Взяли бы анализы, все бы сделали, как положено, а не весь этот цирк.

Я молчу. Мне нечего сказать. Чувствую себя провинившимся ребенком, которого отчитывает взрослый. Хотя это совсем не так. Коновалов, наверное, меня старше. Но не очень намного. Не настолько, чтобы читать мне нотации. Хотя по ситуации он, конечно, прав. Только извиняться перед Коноваловым у меня, как показывает опыт, получается плохо.

– Ты на работу как приехала? – спрашивает Коновалов, не дождавшись от меня ответа.  – На машине?

– На метро.

– В метро тебе сейчас категорически нельзя. Если уж ты не хочешь полежать хотя бы день…

– Не хочу! – перспектива провести ночь в больнице меня ужасает.

– Попроси кого-нибудь отвезти тебя домой. Или вызови такси.

Я поспешно киваю. Коновалов протягивает листок.

– Рекомендации. Больничный, я так понимаю, не нужен?

Какой больничный?! У меня и так работы выше крыши. Я снова мотаю головой, потом поспешно добавляю словами:

– Нет, не надо. Так я могу идти?

– Лети, ласточка, лети.

Дверь палаты открывается, на пороге Николя с креслом-каталкой.

Нет, только не это!

– Я дойду сама! – я резко спускаю ноги с кровати и охаю.

– Ты хоть представляешь, сколько от нас до административного корпуса? Я запрещаю.

Я перевожу взгляд с Коновалова на Ника. Двухметровый блондин с глазами цвета декабря в Норильске и абсолютно черный уроженец Африканского континента. Если их смешать, а потом разделить, тоже получится среднестатистический человек шатенистой наружности.

Кресло почти касается моих колен.

Я вздыхаю, смиряясь с неизбежным.

– Кроссовки хотя бы отдайте.

– Никаких кроссовок.

Коновалов вручает мне резиновые шлепки примерно сорокового размера.

– Только это. В кроссовки у тебя сейчас нога все равно не влезет.

Я не хотела, чтобы моя жизнь из-за Миши походила на плохой анекдот? Теперь меня повезут на мое рабочее место в кресле-каталке, а ноги мои будут при этом в веселеньких сиреневых тапках сорокового размера. Это, конечно, не анекдот!

***

Мое явление на каталке в административном корпусе не прошло незамеченным. Даже, можно сказать, вызвало определенный эффект. К концу рабочего дня я вообще стала самой обсуждаемой персоной.

– Ну, какое всем дело до моего пальца?

– Ты чего, мать? – Женька деловито шуршит конфетой. – Эпичное видео, как Коновалов самолично несет тебя на руках в операционную, уже разошлось по всем чатам. Переслать?

– Не надо. Я там была.

– Ну, прости меня! – Женька подходит, гладит меня по плечу. – Я же говорю – сама тебя отвезу домой на машине.

– Это не обязательно.

– Обязательно! Это же я тебя Нику сосватала. Но кто знал, что он такой рукожоп! Ладно. Слушай, может, тебе все-таки отлежаться хотя бы пару деньков, а? Больничный сегодняшним днем оформим.

– Я не могу, Жень. У меня тут… У меня тут дел много.

Слово «война» я не произношу, слишком оно громкое. Но по сути это именно она. Пока – позиционная.

***

Нога болит, но умеренно. Мне и в самом деле нельзя сейчас ни на какой больничный, я сказала Женьке правду. Место работы мне нравится, но есть сложности с коллективом. А конкретно, с Кузнецовым. Мы не сработаемся, я это понимаю.  И он это понимает. Только он считает, что сможет меня выжить. А я считаю, что ему пора искать новое место работы. И в такой ситуации уходить на больничный никак нельзя.

Я и не пойду. Меня, в конце концов, оперировал хирург, фамилию которого произносят чуть ли не с придыханием. Я буду исполнять все его рекомендации. И все у меня будет в порядке.

***

– Да, сейчас, я уже иду! – я спешно вношу последние правки.

– Вообще-то, я запретил тебе ходить без крайней необходимости.

Я отрываю взгляд от монитора. В мой кабинет входит Коновалов.

У меня резко пропадают куда-то все слова. Он, наверное, последний человек, которого я ожидаю увидеть. Даже Буров был бы более уместен, хотя и его появление в моем кабинете маловероятно. А уж Коновалов…

Он одет в традиционный синий костюм, на плече сумка. У меня не очень большой кабинет, а сейчас, в присутствии Коновалова, он, кажется, схлопнулся в размере вдвое.

Коновалов вешает сумку на один из стульев.

– Ну чего смотришь? Раздевайся.

Мой ступор, наконец, прорывается. Для начала – нервным смешком.

– Доброе утро, Вадим Эдуардович.

– Доброе,  – вешает с другой стороны стула пакет. – Твои кроссовки. Ну, иди сюда.

Я с запозданием понимаю, что матерчатая сумка, которую он принес с собой – это по мою душу. Что там? Не скальпель же?!

Коновалов смотрит, как я хромаю к нему.

– Рекомендации выполняла?

– Выполняла.

– Тогда садись и показывай палец.

Заведующий отделением, хирург, про руки которого я слышала массу разных определений – золотые, бриллиантовые, платиновые – самолично пришел ко мне в кабинет, чтобы осмотреть мою ногу. По-моему, такого быть не должно ни при каких обстоятельствах.

– Не стоило беспокоиться.

– Что, надо было прислать за тобой кресло-каталку? Ты же по своей воле в отделение бы не пришла. А мне человек-усы поручил лично твою ногу вылечить.

Охренеть. Вот это скорость распространения информации. Уже и Буров  в курсе. Сколько внимания моему пальцу. Когда ты работаешь в больнице, в этом есть свои… нюансы.

Коновалов расстегивает сумку.

– Ну? Я долго буду тебя ждать? Садись и разувайся.

Ну, хоть раздеваться не надо – и на том спасибо. Я сажусь на стул, снимаю сандалии – благо, погода уже позволяет, и забинтованная нога в сандалию влезла. Коновалов одобрительно хмыкает на мою обувь.

– Болела? Сейчас болит?

– Нет, – вру я. Мне и в самом деле неловко. Сам заведующий отделением пришел, чтобы перебинтовать мне палец.

– Инна д’Арк.

– А вы злой инквизитор.

Коновалов садится на стул напротив меня. Я замираю.

– Я что-то не понял, мы на «вы» или на «ты».

Он уже говорит мне «ты». Сбиваться сейчас на «вы» – это из серии «Мы с вами на брудершафт не пили». Глупо, пошло и похоже на кокетство. Вздыхаю.

– На «ты». Спасибо… Вадим. Что сам пришел.

Хмыкает.

– Ногу мне на колено. И расслабься. Больно делать не буду.

 Неожиданная волна мурашек, когда его пальцы аккуратно подхватывают мою щиколотку, заставляет ляпнуть.

– На вавку подуешь?

– Не подую. Вдуть могу. Но это не сейчас и если сама захочешь. Да тихо ты, не дергайся, – плотнее сжимает мою ногу. – Я пошутил.

***

У нее изящная ножка. Я такие вещи обычно не замечаю в упор, пациент пола не имеет, только половые признаки. Сейчас дело, наверное, в том, что я не на своем рабочем месте. Не в отделении. А в небольшом светлом кабинете, обычном таком офисе. А на колене у меня лежит изящная женская ступня. У Ласточки маленький размер ноги, но шутить про обувь из «Детского мира» не хочется. Потому что нога не детская, а женская. Изящная, с красным лаком на ногтях. Вчера я этот лак в упор не видел. А сегодня…

– Ой… – слышится тихий вздох.

Ловлю себя на том, что глажу щиколотку. Успокаиваю, угу. Поднимаю взгляд, а у Ласточки щеки цветом как лак на ногтях.  Забавная она, конечно. Ладно, надо дело делать, там, в отделении Коновалова конь еще не валялся.

Я быстро выполняю все необходимые процедуры. Палец выглядит ровно так, как должен выглядеть спустя сутки после манипуляции. А после всего не сдерживаюсь и обвожу большим пальцем косточку на ноге. Ласточка еще раз ойкает, а дверь открывается.

На пороге какой-то бледный рыжий тип. Ласточка ойкает еще громче и пытается убрать ногу с моего колена, и я в последний момент ловлю ее в очередном эпичном падении.  

– Извините, – цедит рыжий и закрывает дверь.

– Ну вот! – Ласточка все-таки снимает ногу с моего колена. – Что Слава подумает?!

Мне по хрен, что подумает неизвестный мне Слава. Подозреваю, это кто-то из ее сотрудников. Мои бы точно такой картине не удивились.

– Не переживай, Ласточка. Мою репутацию трудно чем-то испортить.

– А мою?!

– А твою пора начинать портить.

Красные щеки и сведенные вместе брови – забавное сочетание.

– Спасибо большое, – она встает на ноги. – Правда, спасибо, Вадим. Но мне надо работать.

– Какое совпадение. Мне тоже, – я вслед за ней встаю. – Завтра пришлю Коляна, чтобы ты не так нервничала. Он свое уже получил, сделает, как положено.

***

Стою, смотрю в корзину для мусора в собственном кабинете. Там лежит пара хирургических перчаток – или как они там называются. Хирург Коновалов мой палец обработал в перчатках. А вот за ногу лапал – без! Лапал же? Я не уверена. А вот кто уверен, судя по мерзкой ухмылке – так это Кузнецов. Ладно, наша с ним война только началась. И никакой палец и прилагающийся к нему хирург мне не помешают.

***

Сетевая инфраструктура настолько большая, что клиника обладает собственной серверной.  Туда мы и идем с Кузнецовым. Он идет быстро, я стараюсь не отставать. Нога начинает болеть сильнее. До серверной путь не близкий.

Наверное, я неправильная девочка. Но когда я вижу стойки, провода, мигание огоньков, слышу тихое гудение  – у меня от восторга замирает сердце. Да, это сердце – сердце, благодаря которому как часы работает это огромное, сложно организованное медицинское учреждение. Мощное, красивое, сильное сердце.

– Вот, – произносит Кузнецов. Но я уже и сама все вижу.

Разглядываю пустое место в стойке, разъемы, цифры и буквы серийных номеров.

– Теперь больше нет вопросов? – неприязненно цедит Вячеслав.

– К тебе – больше нет. Ключ от серверной отдай.

Он не торопится отдавать мне ключ. Упирается ладонью в стойку и наклоняется ко мне.

– У меня есть вопросы.

Ну, надо же.  Попытка надавить мужским физическим превосходством, и довольно неуклюжая. Вот двухметровый хирург давить умеет. А Кузнецов, наверное, думает, что если я невысокая и хрупкая, то на меня надавить может даже он, со своим средним ростом и не очень впечатляющими плечами.

Это опасное заблуждение.

– Ты хочешь задать свои вопросы прямо здесь, Вячеслав?

– А почему нет? Нормальная обстановка. Интимная.

Я его не боюсь. Кузнецова смешно бояться. Но предчувствие чего-то нехорошего все равно начинает противно жечь где-то в районе желудка. И осквернять серверную скандалом не хочется.

– Говори.

Кузнецов молчит, выдерживая паузу. Я смотрю на стойку, где, судя по вспыхнувшим огонькам, кто-то сейчас дал повышенную нагрузку на систему.

– Как оно – трахаться с гинекологом? Буров знает какие-то особые секретики?  – кивает на мои бедра.

Рука моя успевает раньше головы. Кузнецов хватается за щеку.

– Ты распускаешь руки!

– Ты распускаешь язык.

Он смотрит на меня зло, все так же придерживаясь за щеку рукой.

– А ты не знаешь, что говорят у тебя за спиной? Почему тебя взяли на это место?

Да что же у них тут все через одно место?! То люди на работе дрочат, то вариант «через постель» для всех самый популярный. Не клиника, а рассадник помешанных на сексе. Впрочем, версии Кузнецова верить нельзя. Я ничего такого раньше не слышала в свой адрес, а, значит, он может просто пытаться специально меня зацепить.

Протягиваю руку.

– Давай ключ. И советую написать заявление об увольнении.

Ключ падает на пол.

– Не дождешься.

***

На следующий день я получаю нагоняй от Николя – Женька сдала меня, что я ходила в серверную. Ник грозится наябедничать шефу, а я обещаю, что больше так не буду. После обеда меня вызывает к себе Буров.

– Вот, ознакомься.

Тон шефа не сулит ничего хорошего. И его можно понять. Если бы кто-то из моих сотрудников написал такой бред, я бы вскипела. Впрочем, это именно мой сотрудник и написал. Это заявление от Кузнецова. И не об увольнении. А о том, что я к нему пристаю и принуждаю к сексуальным отношениям.

По окончании прочтения брови у меня оказываются где-то, кажется, на затылке. Нет, они тут реально помешанные на сексе! Или это от того, что тут главный – гинеколог?

Я не сразу решаюсь поднять взгляд на Бурова. По его лицу понять ничего невозможно. Он поверил? Как в это можно поверить?! Я лично не верю, что это происходит со мной. Опять моя жизнь похожа на дурацкий анекдот. Что ж за период такой…

Я вспоминаю, как гадала, какой Григорий Олегович в трэшевых ситуациях. Это еще пока не трэш, но зато вполне похоже на краш-тест новому начальству. До сегодняшнего дня Буров демонстрировал по отношению ко мне и адекватность, и доверие. Дал карт-бланш, лишний раз не лез.

И вот теперь первая конфликтная ситуация.

Я не понимаю, что мне делать. Оправдываться кажется глупым, потому что для меня ситуация однозначная: все написанное Кузнецовым – бред, это очевидно. Но очевидно ли это Бурову?

– Что делать-то будем, Инна Леонидовна? – тон у Григория Олеговича мрачный. Я делаю глубокий вдох, собираясь со словами, а Буров продолжает: – Понятно, что он идиот. Но, как понимаешь, я обязан на это как-то отреагировать.

Глубокий вдох превращается в шумный выдох. Я не ошиблась в Бурове! Все-таки он нормальный мужик.

– Спасибо, – бормочу я. Что-то внезапно расклеилась от реакции Бурова.

– Ты скажи лучше, что ты с ним делать будешь? Под увольнение по статье подводить? Геморрой это, Инна, по опыту знаю.

Я киваю – про увольнение по статье все понимаю. Но у меня словно открылось второе дыхание. Буров мне и в самом деле доверяет.

– Придержите пока у себя, – киваю на заявление. – Сколько сможете. Я разберусь.

Буров тоже кивает.

– Нового найдешь? Тебе без правой руки никак нельзя. Да и парень этот… вроде неплохой спец был. Чего ему крышу накренило?..

Я тоже не понимаю, с чего Кузнецов меня так невзлюбил. Кое-что я узнала в неформальном общении с другими своими сотрудниками, но полной ясности нет. Похоже, это связано с предыдущим ИТ-директором, а так же с собственными амбициями Кузнецова. Но копаться мне в этом совершенно не хочется. Мне нужен адекватный и лояльный помощник, на которого я могу положиться.

– Найду, – отвечаю уверенно. Я даже уже примерно знаю, кому могу предложить эту работу. Проблем с кандидатами у меня не будет, место нормальное, платят достойно.

– Ну, давай, – Буров засовывает лист с заявлением Кузнецова куда-то под кипу бумаг на столе. – Только не затягивай.

Не то, чтобы я была очень искушенной во всей это подковерной возне, но выбора у меня нет. Мне надо перехватывать рычаги управления полностью. Я составила примерный план, не идеальный, но вполне рабочий. Выходило по плану так, что без еще одного откровенного разговора с Вячеславом не обойтись.

И тут в мои планы вмешался профессиональный праздник.