Хитрая злая лиса

Лошадь была такая белая и такая смирная, как будто светлый ангел сошёл с небес, чтобы на пару часов подарить одной лжесвятой ощущение полёта на облаке.

«Утешительный приз для тех, кто точно не попадёт в рай.»

Рональд тоже был само внимание и понимание, на ошибках не акцентировался, успехи превозносил, шутливо подначивал там, где не хватало мотивации, развлекал весёлыми поучительными историями — она поняла, за что его так ценил Артур как преподавателя.

Два часа пролетели незаметно, Рональд проводил её в кабинет и сдал секретарю, который пришёл в ужас от её вида и запаха, и отправил отмываться, удивив её новостью, что душ и туалет можно найти прямо в кабинете. Он проводил её до нужной двери, которую она самостоятельно ни за что не нашла бы, и оставил одну, указав на колокольчик на тумбочке:

— Если что-нибудь будет нужно, звоните, я примчусь.

— Я умею мыться сама, спасибо, — с понимающей улыбочкой кивнула Вера, но брат Чи не увидел — он ни разу на неё прямо не посмотрел с того момента, как она ушла отсюда с Рональдом.

«Тебе-то за что стыдно, малыш? Ты тут ни при чём. Да и работодатель твой тоже — можно подумать, для меня новость, что он ищет невесту. Не новость. Просто живём дальше.»

Сняв твёрдый от засохшего пота костюм, она встала под душ и включила воду, в первый момент получив поток ледяной воды в лицо, от которого замерла, с усилием пытаясь вдохнуть, но вода быстро стала тёплой, Вера даже рассмеялась от этого.

«Так тупо. Что мне стоило сначала включить воду и попробовать её рукой?»

Это было не сложно, но она этого не сделала. Простояв под потоком горячей воды пару минут, она поняла, что хочет это повторить, и опять включила холодную, на миг замерев и хватая воздух ртом, потом опять включила тёплую и рассмеялась — хорошо было.

«Ещё раз пять — и я буду готова идти дальше делать вид, что всё окей. Номер два пошёл.»

После второго пошёл третий, потом четвёртый, пятый она приберегла на потом, напомнив себе, что она взрослая женщина и пришла сюда смывать лошадиный (и человеческий) пот, и что пора бы уже этим заняться. Нашла мыло, тщательно вымылась, тщательно вытерлась и очень тщательно расчесалась — после местного мыла волосы были похожи на сухую джутовую мочалку, она добавила себе в мысленный список планов на ближайший рынок зайти к госпоже Виари и развести её на мастер-класс по профессии.

От воспоминаний о последнем визите к госпоже Виари стало неуютно, она вычеркнула этот пункт и решила, что лучше будет пытать на тему косметики всех прекрасных дам, чьи волосы ей нравятся.

«Дженис. Она точно профи.»

От мысли о Дженис стало хорошо, в планы на ближайшее время визит к ней не входил, и Вера пообещала себе это исправить. Закончила с волосами, заплела их в мокрую скрипящую косу, надела халат (другой одежды здесь не было) и пошла к секретарю выяснять свои планы. Но что-то пошло не так.

Брат Чи сидел за столом, как-то странно согнувшись, и когда Вера открыла дверь, дёрнулся ещё похлеще министра Шена, сначала побледнел, потом покраснел, потом попытался сделать вид, что он спокоен как слон и просто решил посидеть скрюченным, сунув руки под стол до плеч. Вера подняла брови, приглашая объяснить своё поведение, брат Чи сказал смущённым и немного обвиняющим шёпотом:

— Вам не надо было сюда выходить, надо было позвонить, я бы пришёл.

— Что случилось?

— Зайдите в кабинет и закройте дверь, пожалуйста, — он напрягался всё сильнее, под столом что-то шуршало, топало и сопело. Вера нахмурилась:

— Кто у тебя там? Это собака?

На лице секретаря отразилась такая бездонная мука от всей этой ситуации, что Вера уже готова была просто сделать как он сказал, но потом узнала в сопении из-под стола знакомые брахицефальные нотки, с присвистом — у Милки была такая собака, они были знакомы всю жизнь, Вера знала её всю, от мятого носа до отсутствующего хвоста. Послушав ещё немного, чтобы оценить по топоту габариты и убедиться окончательно, она с восторгом прошептала:

— Это Бутерброд Фреддин, что ли?

Брат Чи медленно глубоко вдохнул, ещё медленнее выдохнул, и с глубоким страданием прошептал:

— Госпожа моя безгранично обожаемая госпожа, я вас очень сильно люблю и всё для вас сделаю, потом. А сейчас, пожалуйста, закройте дверь с той стороны.

— Я это сделаю, как только ты мне объяснишь, почему.

— Потому что пёс господина Фредди... урод. Он болен. Благородной госпоже нельзя смотреть на... такое.

— А мне говорили, он в порядке. Ну, я знаю, что у него были травмы, но его залатали, и сейчас он здоров. Нет?

— Нет, — с мучительно-нежным терпением вздохнул брат Чи, закрыл глаза и прошептал, как неприятную правду о Верином уровне умственного развития: — Он слепой, у него рваное ухо, и у него нет одной ноги.

— Но три оставшиеся у него в порядке? — брат Чи кивнул, Вера улыбнулась с облегчением: — Ничего он не болен, это старая травма. А если бы и был болен, то ничего страшного, я это переживу. Отпусти животное.

— Это очень плохая идея, — качнул головой секретарь, Вера усмехнулась:

— Ты его держишь с трудом, он здоровее тебя. Как он здесь оказался вообще?

— Шут заходил, хотел с вами поговорить, но не застал. А пёс, видимо, не нашёл его и пришёл по следу, он часто так делает. А потом он... кушал и... это... Задержался, в общем.

— Ты кормил Фреддиного Бутика у себя под столом?

Секретарь послал ей взгляд: «да, я не святой, но вам этого не позволю, потому что вы — святая». Вера улыбнулась как маньяк:

— Дай сюда собаку.

— Не дам.

— Не вынуждай меня применять силу, я сейчас стол подниму и к нему туда залезу.

— Госпожа, пожалуйста... — он уползал под стол всё ниже, Вера подошла и наклонилась, пытаясь туда заглянуть, увидела розовый язык и блестящий тёмный глаз, умильным голосом позвала:

— Бутик, привет! Бутичек, иди сюда, иди ко мне, булочка!

Стол подпрыгнул, субтильного секретаря развернуло вместе со стулом, из-под стола рванулся круглый комок мышц на трёх ножках, и с прыжка ткнулся всей своей брахицефальностью Вере в лицо, оставив ей именно столько слюней, сколько она ожидала.

На ощупь пёс был здоров как бык, мускулист и в меру упитан, с аккуратно подпиленными когтями, гладкой короткой шерстью и запахом шампуня, у Веры в данный момент состояние волос было существенно хуже, чем у этой собаки. Изо рта у собаки пахло колбасой, которую давать было, наверное, нельзя, Вера подозревала, что это и есть причина такого острого нежелания секретаря палиться своей дружбой с собакой.

Бутик похрюкивал от счастья и скакал на всех трёх ногах вокруг Веры, изображая карусельную лошадку, а она пыталась его поймать и затискать, по ходу выясняя, кто здесь сладкий пирожочек и где у него пузико. Пёс радостно плюхался пузом кверху и подставлял все места, но потом бурлящей энергии становилось слишком много и он опять вскакивал, она его ловила, а он пытался её лизнуть в лицо. Его лицо выглядело совершенно обыкновенным, и глаза были яркие и чистые, по ним было нереально сказать, что они ничего не видят, пёс ими даже двигал, но через время Вера поняла, что он двигает ими по старой памяти, на слух, сейчас они действительно не видят. Одно ухо было полностью целым и длиннющим, как у амстафа, которому их не купировали, это ухо умело стоять как у немецкой овчарки, прижиматься назад и опускаться вперёд, сгибаясь пополам, а второе ухо было вдвое меньше, со шрамом-оборкой и без намёка на мышцы, оно просто висело тряпочкой, как у лабрадора. Со стороны маленького уха не было передней лапы, на боку прощупывался шрам, ниже локтя было что-то, похожее на птичье крыло без перьев, выглядело жутковато, но Вера обратила внимание на то, как лихо пёс на это «крылышко» падал и бился им о мебель, и решила, что оно не болит, так что его можно трогать.

Пёс позволял трогать себя всего, тянул подбородок, подставляя шею и урча, потом падал на спину, подставляя лысое розовое пузо и похрюкивая, потом клапан энергии опять срывало, он переворачивался и пытался забодать Веру широким бульдожьим лбом и поцеловать мятым лицом, похожим одновременно на боксёра, амстафа и Сэмюэля Л. Джексона.

Брат Чи наблюдал это всё с печальной улыбкой буддиста, который смотрит на свой горящий храм, Вера соблазняюще кивнула ему на собачье пузо:

— Присоединяйся.

— Нет, спасибо, — вздохнул секретарь, осмотрел её лицо в слюнях и халат в шерсти, вздохнул ещё печальнее и схватился за голову, посмотрел на часы и схватился за голову ещё крепче, изображая рыдания. Вера мрачно вздохнула:

— Что?!

— Вас ждут в столовой на обед. Давно уже ждут.

— Ладно! Я уже почти закончила. Доглажу и пойду ещё раз мыться, не стони.

Он продолжил стонать, она продолжила гладить собаку и рассказывать, какой у Бутика шикарный попец, какое тёплое пузцо и какие мятые щёчки, прекрасные, как всё лучшее в мире, а то вдруг он не в курсе. Он был в курсе.

В какой-то момент Вера решила, что лимит исчерпан, обняла собаку на прощание и пошла смывать слюни, а пёс полез под стол доедать колбасу. Когда Вера вышла, он спокойно лежал под журнальным столиком, уложив подбородок на лапу, и только бровями в её сторону повёл — у него тоже лимит исчерпался, похоже. Секретарь что-то писал за столом, окинул Веру усталым взглядом и сказал:

— Я записал шута на пять, предварительно. Вас ждут в «Чёрном коте» на обед. Пойдёте?

— А у меня есть выбор? — изобразила натянутую улыбку Вера, брат Чи задумался, пожал плечами и сказал без особой уверенности:

— Если вы откажетесь, я доложу об этом, и вам... не знаю, либо подадут обед сюда, либо... как вы скажете. Можем в столовую на первом этаже пойти, только я должен сначала группу предупредить.

— Ладно, я пойду в «Кота», — махнула рукой Вера, у неё было столько эмоций за последние три часа, что она уже почти не помнила, как уходила отсюда с Рональдом.

Стоило об этом подумать, как в памяти всё вспыхнуло отчётливо, как на фото с выкрученной до предела контрастностью, она мысленным усилием освободила голову и решила, что не будет больше об этом думать, вообще не будет, от греха подальше. Стала преувеличенно внимательно рассматривать бумаги на столе секретаря, увидела там иероглифы, вспомнила про фестиваль, который вроде как перенесли, решила спросить:

— А что с фестивалем клёнов?

Брат Чи нахмурился и уставился в бумаги, но не читал, а как будто к чему-то прислушивался. Вера сделала к нему мягкий шаг, наклонилась ближе, пожелала удачи себе и секретарю, а потом резким выпадом сорвала что-то с его уха.

Гаджет выглядел почти так же, как у министра Шена, там тихо шуршало, Вера прижала пластину к уху и замерла, глядя на секретаря, брат Чи сидел сутулый и смотрел в стол, щёки пылали. В наушнике раздался тихий вздох, Вера полуинтуитивно узнала голос и спросила:

— Кайрис?

— Привет, — с напряжённой улыбкой ответил голос специалистки по ментальным (и не только) воздействиям. — Эм... неудобно получилось.

Вера усмехнулась:

— Ты теперь координационный центр?

— Типа да.

— Так что с фестивалем?

— Пока не ясно. В данный момент тебя все ждут в «Коте», можем пообедать в непринуждённой обстановке, если хочешь.

— Я приду.

— Спасибо, — прозвучало так, как будто Кайрис была ей действительно благодарна, как минимум за то, что она не создала проблем, хотя вполне могла.

«О, да, я могу. Сохраню свой купончик на создание проблем, воспользуюсь когда-нибудь попозже, под настроение.»

Она положила наушник на стол перед секретарём, спросила ровным тоном:

— Мне в халате идти?

— Для вас подготовили три костюма на выбор, — радостно вскочил секретарь, накрыл ладонью наушник и попытался его спрятать, но упустил, пластинка звонко попрыгала по полу, на неё тут же сделал стойку Бутик, и сразу прыгнул, вытянув морду вперёд, а задние ноги назад, и со свистом проехавшись по паркету на лысом пузе. Челюсти сомкнулись безошибочно, поймав наушник с первой попытки, брат Чи опять схватился за голову и возрыдал, а Вера наблюдала и кривовато улыбалась, фантазируя о том, какие звуки сейчас слышит Кайрис в своём наушнике. Открылась дверь, ворвались специальные мальчики в глухих чёрных комбинезонах с прорезями для глаз, стали пытаться вытащить высокотехнологичное оборудование изо рта у собаки.

«Не на того напали, мальчики. Бутик не урод, Бутик бульдог, его челюсти надёжнее, чем вся ваша крысиная организация.»

Пёс тоже об этом знал, судя по тому, как невозмутимо он продолжал тюлениться на пузе, вытягивая свои грациозные окорока в струночку, как на балете, даже носочки тянул. Ноги у него были белые, даже подушечки, он весь был белый, с большим коричневым пятном на спине, в такой позе он действительно был похож на булку с шоколадным маслом, или хлеб с паштетом.

«Пора поесть.»

Она привлекла внимание секретаря, показала жестом, что пошла в кабинет, он кивнул и опять стал смотреть на собаку, которую трое спецназовцев уговаривали открыть ротик и выплюнуть каку.

«Успехов, чё. Удачи, всё такое.»

В комнате за ширмой на диване аккуратно лежали три стопки одежды, одна синяя, одна серая и одна чёрная, Вера взяла серую. Это был карнский костюм, похожий на те, которые носила Эйнис — длинная юбка, светлая кофта, сверху более тёмный жилет в тон, с декоративными пуговицами, сверху пиджак. И всё.

Она поискала хоть что-нибудь, похожее на бельё, во всех трёх стопках, не нашла, махнула рукой и стала одеваться как есть.

«Выйду в поле голая, пусть сожрёт медведь — всё равно мне бедненькой нечего надеть.»

Тот костюм, в котором она была утром, остался у Лоретты в примерочной, Лоретта обещала отправить вещи курьером или отдать при следующем визите, Вера согласилась на второй вариант — ей нужно было много чего обсудить с талантливой портнихой. Шорты и майку она оставила свои — Рональд пока не настолько поверил в себя, чтобы дарить ей бельё, поэтому на лошади она каталась в своём, и сняла его в ванной, вместе с костюмом для верховой езды, надевать его опять желания не было.

«Ну и хрен с ним. Можно подумать, это в первый раз. Одежда плотная, ничего не видно. Кайрис, приветики, как слышно? Если будешь писать отчёт, отметь там где-нибудь на полях — я предпочитаю чёрные лифчики и разноцветные весёлые трусы, в идеале, чтобы с котами.»

Закончив одеваться, она вышла в приёмную и застала сцену «те же и Фредди» — шут сидел на спине у собаки, сжимая бока коленями, и растягивал челюсти двумя руками, как Геракл у льва, пёс похрюкивал от счастья и колотил по полу толстым длинным хвостом, специальные мальчики пытались заглянуть в недра собаки все одновременно, светили туда фонариками и шёпотом высказывали мнения, среди которых доминировали слова «проглотил», «нету», «не вижу» и «сволочь». Вера с улыбкой пропела:

— Привет, Фредди! Как жизнь?

— Жизнь — только держись, — с мучительно-нежной улыбкой собачника ответил шут, вставая и поправляя штаны, с кряхтением взял Бутика на руки и попросил, как бы в шутку: — Пожелай удачи, а? Что я только из него не вытаскивал, но оборудование для слежки пока ни разу.

— Удачи.

— Спасибо. Я на пять записан, не забудь. Будем сценарии читать, ты тоже можешь своё что-то показать, мне интересно, как у вас там шутят.

— Хорошо, до встречи. Удачи. И тебе, Бутик.

Пёс заулыбался, вываливая язык и виляя хвостом — похоже, его часто так носили, он был абсолютно в своей тарелке. Шут со специальными мальчиками ушёл, секретарь осмотрел Верин костюм, наконец-то хоть на миг глянул в глаза, тихо спросил:

— Вы готовы, вызывать телепортиста?

— Да.

Он выглянул в коридор и вернулся с затянутой в комбинезон Кайрис, Кайрис тоже не смотрела Вере в глаза, но Вера знала, что ей и не нужно.

— Вы готовы?

«Да.»

Кайрис протянула ей руку, Вера взяла, хотя они обе знали, что это больше не нужно — телепорт доработали.

«Я просто протягиваю руку, потому что мне протягивают свою. И всё. Таковы правила этой игры.»

Кайрис чуть улыбнулась, сжала её руку, но больше никак не показала, что поняла.

Они переместились к столу господина министра в третьем зале «Кота», но министра там не было. На столе стояли горы еды, за столом сидела Эйнис, кислая, как квашеная капуста, и мрачный Двейн. Вера села к Двейну, Кайрис села напротив, рядом с Эйнис. Из-за соседнего стола встали Эрик с Артуром и оба попытались сесть рядом с Верой, слегка потолкали друг друга, победил Артур, уселся весь довольный, Эрик скорчил такую же кислую мину как у Эйнис, и сел рядом с Кайрис. Все уставились на Веру.

Она обвела всех слегка удивлённым взглядом, но задержался он только на Эйнис — у неё были хоть какие-то эмоции.

«Кислые.»

— Всё, королева прибыла, можно есть? Отлично, вперёд! — сама себе объявила Эйнис, взяла вилку и стала есть, яростно. Вера улыбнулась ей как психу, медленно кивнула и сказала:

— Приятного аппетита, — тоже взяла вилку и попыталась оценить еду с точки зрения безопасности и интересности. Большие блюда были общими, каждый накладывал себе сам, одной ложкой, Вера подождала, пока Эйнис попробует гарнир, положила себе тоже, но есть пока не стала, ждала. Делала вид, что выбирает другие блюда, а сама следила за всеми краем глаза.

«Они все в амулетах, кроме Эйнис. Даже Кайрис заставили, надо же. Интересно, как?»

Она на миг подняла глаза на Кайрис, но та сделала вид, что никаких мыслей не читает, а просто сидит кушает.

«Ладно. Потом спрошу.»

Эйнис выглядела и вела себя так, как будто весь мир ей должен денег, которые обещал отдать вчера, но не отдаст, похоже, никогда. Вера смотрела на неё, но вопросов не задавала — Эйнис никогда не нужно было приглашение высказываться, всё равно скоро сама лопнет и всё извергнет. Вера не могла с уверенностью сказать, нравится ей это или нет, но через время решила, что нет — психованная Эйнис была хуже, чем отсутствие Эйнис, даже если Эйнис была единственным человеком без «амулета против Веры».

«Она теперь на постоянной основе со мной за столом будет есть?»

Сидящая напротив Кайрис бросила на неё короткий взгляд и медленно опустила голову, потом медленно подняла.

«Господин министр так и не осилил ей признаться, что она тогда неправильно поняла его приглашение на ужин?»

Кайрис опять медленно наклонила голову, Вера вздохнула и стала есть. После физических упражнений на свежем воздухе аппетит был звериный, но она всё равно ела осторожно, прислушиваясь к ощущениям, готовая в любой момент выплюнуть подозрительный кусок. Она так погрузилась в себя, что дёрнулась, когда Эйнис уронила вилку, потом от злости пнула стол и обругала котлету, потом наорала на Двейна, который посмел улыбнуться. Вера посмотрела на него с сочувственной улыбкой, он сказал шёпотом:

— На больных не обижаются.

— Эйнис приболела?

— Ага, на ум.

— Не твоё дело! — прошипела Эйнис, Двейн медленно кивнул и сказал:

— Не моё, конечно. Зачем мне лезть в ваши отношения?

— Вот и не лезь!

— И не собирался. Тот, кто наступил в коровью лепёшку, а потом вернулся, чтобы наступить в неё ещё раз — наказал себя сам.

Эйнис скривилась ещё кислее и промолчала, Вера осмотрела загадочные лица вокруг и спросила:

— Я что-то пропустила?

— Эйнис вернулась к своему козлу, и в тот же день поймала его в борделе. И простила, — с наслаждением произнёс Двейн. Эйнис зыркнула на него исподлобья, делая резкий вдох, как будто собиралась орать, но взяла себя в руки и с натугой изобразила сдержанное достоинство, неискреннее до глубины души:

— Я решила быть мудрее.

Вера неприлично заржала, тут же закрыла рот рукой и села ровно и молча, поймала взгляд Двейна, выражающий зашкаливающее количество смирения с чужой тупостью, попыталась изобразить такое же лицо, но будда из неё сегодня был не очень, судя по кислой усмешке Эйнис. Вера подняла ладони, признавая, что погорячилась и прикидываться мастером дзена больше не будет, сложила ладони перед грудью, закрыла глаза и сказала шёпотом:

— Сидим, кушаем, никого не трогаем.

— Ну что ты, высказывайся, — с сарказмом развела руками Эйнис, — ни в чём себе не отказывай, я готова!

— Зачем? Если ты всё сама про себя знаешь, что я могу ещё сказать? — Вера пожала плечами и продолжила аккуратно есть, медленно и осторожно, так увлечённо, как будто что может быть занимательнее, чем котлета на тарелке. Эйнис вздыхала, сопела, вертелась и психовала, потом положила вилку и заявила в пространство:

— Мужчины, в отличие от женщин, по природе своей полигамны, изменяют все и всегда, просто некоторые врут, что не изменяют, а некоторые честны.

— Эм... — Вера скромненько подняла руку, как на уроке, и сказала шёпотом, вжав голову в плечи: — Мужчины и женщины — один биологический вид. У них не может быть разное половое поведение.

— Но оно разное, — с сомнением сказал Двейн, Вера качнула головой:

— По социальным причинам, а не по биологическим. Если социалка выровняется, то и поведение станет одинаковым. В моём мире уже почти.

— Серьёзно? — подняла брови Кайрис, Вера кивнула, она спросила: — И в чём это выражается?

— Да во всём, — Вера задумалась, пытаясь решить, как объяснить вещи, которые всю жизнь были для неё нормой. Эйнис опять сделала лицо достойной дамы, которое ей ужасно не шло, и сказала непререкаемым тоном человека, который не ищет чужую истину, потому что у него уже есть своя, и другой ему не надо:

— Мужчины так устроены от природы, есть вещи, которые им необходимы, и они не могут этому противостоять, чисто физически не могут.

Вера хлопнула себя по лбу с такой силой, что аж в ушах зазвенело, закрыла лицо руками и осталась так и сидеть. Эйнис повысила голос:

— Что?! Давай говори!

Вера убрала руки и посмотрела на неё прямо, с хитрой улыбочкой спросила:

— Тебе просто нужно, чтобы кто-то это озвучил, да?

Эйнис отвела глаза, Кайрис откинулась на спинку дивана, чтобы оказаться вне поля её зрения, и неистово закивала. Вера усмехнулась и кивнула:

— Хорошо, я озвучу. Это ложь, трындёж и балабольство. Потому, что если бы это было так, вся мировая история пошла бы по другому пути. Как ты себе это представляешь? Работу, войну, исследования территорий? Ушли мужики толпой на загонную охоту, день всё нормально, два нормально, а потом один такой: «Нет, пацаны, всё, возвращаемся. Мне надо потрахаться, или я нафиг сдохну», и все такие: «Блин, какая досада. Ну ничего, братан, надо так надо, мы тебя понимаем, каждый был на твоём месте», и разворачиваются обратно в деревню, оставив всё племя без еды. Так, что ли? Или идёт войско, на соседей набегать, пришли — а соседей нету, кочевники они, упаковались и уехали. А наступающая армия, которая рассчитывала здесь получить секс, не успела вернуться домой и массово передохла от недотраха. Даже если предположить, что такие мужчины когда-то где-то существовали, поверь, они бы вымерли очень быстро, их бы отсеял естественный отбор. Есть у вас теория эволюции? Вот она нам говорит, что люди — пипец какие крепкие создания, они могут пережить такое, что ну его нафиг так жить. Человек месяц может прожить без еды, неделю без воды, ты реально думаешь, что без секса он окочурится? Я тебя удивлю, у организма есть отточенные тысячелетиями эволюции способы справляться с этой проблемой так качественно, что человек может об этом даже не знать, пока ему не объяснят, что с ним происходит и почему. А если он большой мальчик, хоть чуть-чуть понимающий жизнь, он сам ещё десяток способов придумает, и сделает так, чтобы ты вообще была не в курсе о существовании такой проблемы. Тем более, сколько вы встречаетесь? Неделю, месяц? Это слишком мало для того, чтобы посвящать даму в проблемы своего здоровья, это неприлично. На этом этапе отношений все строят из себя бесплотных духов и заливают о красоте твоих ресниц и прелести романтических стихов, про свой гастрит и геморрой никто даме не рассказывает. Если он это делает, у него реально проблемы, не только с сексом, но и с воспитанием. Или у вас не так?

Эйнис молчала и смотрела в стол, Вера перевела вопросительный взгляд на Кайрис, она улыбнулась и пожала плечами. Двейн смотрел в сторону, и был такой красный, что Вере стало его жалко, Эрик с Артуром тоже выглядели румяными, но довольными, она подумала, что они бы даже высказались, если бы здесь не было Двейна. Задумалась о том, хорошо это или плохо, и хотелось бы ей обсудить это с ними без Двейна или нет. Решила, что нет, особенно с Эриком.

«Хорошо, что Двейн здесь.»

Эйнис немного пришла в себя, вздохнула и опять натянула маску смиренной мученицы:

— Может быть, это не принято обсуждать в твоём мире, но в нашем мире считается, что между любящими людьми не может быть запретных тем, потому что мы должны понимать друг друга и помогать. В семье секретов нет, и сомнений в чьих-то словах нет, поэтому, если он говорит, что не может, то я ему верю. Мужчины так устроены, может быть, не все, но когда... это так, надо понимать.

Повисла тишина, Вера сделала медленный глубокий вдох и сказала:

— Единственное, что тебе надо понимать — это то, что из тебя делают дуру, а ты даже не сопротивляешься. Мужчины не «так устроены», мужчины, как и все люди, разные, и объединяет всех людей то, что если человек чего-то «не может», так бывает, да... Например, не может встать с кровати, если у него болят ноги, или не может приготовить себе еду, если у него температура, потому что у него замедленная реакция и плохая координация, он может обжечься или порезаться, уронить что-то, не уследить — да, он не может, поэтому он этого не делает. Нет сил, нет возможности — понимаешь? У него чего-то нет — он не может — он не делает. А у тебя получается, что у него чего-то нет, он «не может», но при этом — он что-то делает, куда-то идёт, находит на это силу, мотивацию, какие-то внутренние ресурсы. То есть, на то, чтобы вести себя прилично, этих ресурсов нет, а на то, чтобы пойти в бордель — вдруг нашлись. Ничего не смущает? Не чувствуешь противоречий?

Эйнис морщилась и вздыхала, потом неохотно выдавила:

— Я понимаю твою логику, но жизнь иногда логике не подчиняется. Ты женщина, ты можешь рассуждать только со стороны. Мужчины по-другому устроены, они... не такие, как мы. Они не могут.

Вера смотрела на неё, пытаясь понять, что вообще происходит и где подвох. Была внутри наивная беспочвенная надежда, что всё подстроено, что у Эйнис просто текст написан, и она его читает, но на самом деле не верит в то, что говорит. Но ощущения говорили, что она верит, может быть, сомневается, потому что ей не нравится то, что она видит, и поэтому она ищет какой-то противовес, новую информацию, которая даст альтернативное виденье.

«Неужели ей настолько не с кем об этом поговорить, что она уже согласна поговорить даже со мной? Это какая же степень отчаяния и безысходности...»

В это не хотелось верить, это выглядело как театр абсурда, Вера пыталась найти какую-нибудь помощь в глазах Кайрис, или Двейна, но Кайрис просто смотрела на неё прямо, по её лицу было ничего не понятно, Двейн выглядел смущённым и мрачным, Артур с Эриком даже немного веселились от того, какая Эйнис дура.

«Вот гады. Конечно, им удобно, когда они „так устроены“, что им всё можно и ничего за это не будет, а глупые женщины их даже жалеют. Гады.»

Эйнис стало жалко, несмотря ни на что, Вера собрала остатки своих жалких внутренних ресурсов, выпрямилась, улыбнулась и стала отыгрывать свой фирменный спектакль одного актёра и одного зрителя, персонально для Эйнис, потому что остальные не удосужились заплатить за билет:

— Мужчины так восхитительно устроены, что всё они могут, ты когда-нибудь встретишь кого-нибудь подходящего и сама увидишь — они всё могут, в них такая мощь, они мир способны перевернуть, когда им надо. Проблема в том, что им практически никогда ничё не надо, они в будущее смотреть не умеют, и пока им потолок на голову не упадёт, они не почешутся. Я это миллион раз видела, когда мудрая жена говорит: «Дорогой, жопа надвигается», а он говорит: «Да ты себя накручиваешь, всё нормально». Потом жопа приходит и она говорит: «Дорогой, мы в жопе, надо уходить», а он говорит: «Не знаю, мне норм. Тесновато, конечно, и воняет, но жить можно, ты принюхаешься». Потом она бросает его и выбирается из жопы сама. Но это пример плохого варианта, от таких надо сразу уходить, они не должны размножаться. А нормальные мужики всё могут, даже если ему самому это нафиг не надо, но надо его женщине, он находит способ и делает. А если он вместо способа сделать находит оправдания не делать — значит, ты ему не нужна, ищи другого. Я когда-то позвонила одному такому, говорю: «Плохо себя чувствую, приезжай». А он говорит: «Три часа ночи, трамваи не ходят, давай я утром приеду, хотя нет, мне утром на учёбу, давай я после пар на полчасика заскочу, но только на полчасика, а то потом у меня тренировка». Да без проблем, я позвоню другому. А первый через полчаса перезванивает: «Как ты там, тебе уже лучше, а то я так переживаю, уснуть не могу». Да конечно, переживает он, бедняжка. Если бы он переживал, он бы сейчас вот тут сидел, рядом со мной, но тут почему-то сидит совершенно другой человек, который в три часа ночи нашёл способ из другого города приехать, и отвёз меня в больницу, и ночь со мной сидел, и словом не упрекнул, что три часа ночи, я сорвала его с рыбалки, там друзья, шлюхи и водка греется, пока он тут в больнице мне волосы держит, пока меня над тазиком выворачивает. И когда первый потом звонит: «Как ты там, я переживаю», он идёт лесом, он идёт на пары, на тренировку, и дальше, что у него там в списке приоритетов между поспать и мной.

Эйнис выглядела так, как будто каждое слово было ей остро необходимо, и ей нужно было ещё, Вере даже неловко стало от её жадного взгляда. Эйнис заметила и отвела глаза, ровно спросила:

— А тот, который сидел с тобой?

— У того всё путём, он вкусно кушает и хорошо развлекается. Я его как-то попросила полочку прибить, а он был в другом городе. Я сказала: «Без проблем, у меня есть отличный сосед, такой здоровенный, что, пожалуй, прибьёт к стене не только полочку, но и диван, если я попрошу». Товарищ сказал: «Не надо соседа, я сейчас всё решу». И через пять минут мне в дверь звонит бородатый мужик с дрелью, представляется другом и вешает полочку, звонит товарищу и отчитывается, что полочка прибита, женщина довольна, соседей не наблюдается. И нормально, друг даже поесть не остался, сказал, что я ему ничего не должна, он с другом сочтётся. Так что, было бы желание.

Эйнис погрустнела, спросила:

— Ты вышла за него замуж?

— Нет.

— А куда он делся?

— От него залетела шлюха, ещё до меня, сказала ему об этом на позднем сроке, он на ней женился. После рождения ребёнка сделал тест на отцовство и оказалось, что ребёнок не его, он развёлся. Но полгода беременности эта шлюха жила в шоколаде, потому что знала, с кем шляться, мудрая женщина.

— Ты его не простила? — округлила глаза Эйнис, Вера пожала плечами:

— А за что мне его прощать, это было до меня, при мне такого не было, он передо мной ни в чём не виноват. Просто так сложилось.

— И вы больше не встречались?

— Нет, он уехал, когда развёлся.

— А как же любовь? Любовь должна преодолевать все препятствия.

— Никому ничего любовь не должна, — усмехнулась Вера, отводя глаза. — Любовь — повод обратить на человека внимание, а дальше уже решаешь умом, нужен тебе этот человек на остаток жизни или нет. Если человек ведёт себя как козёл, то любовь тут не поможет, просто тебе будет хуже, когда ты его бросишь. Так что я стараюсь с любовью особо не связываться, без неё лучше. Если человек хороший, почему бы и не попробовать. Но когда он женился, я нашла другого хорошего человека, слава богу, их хватает. Зачем тратить время на козлов, когда вокруг полно нормальных.

Эйнис задумалась, потом с сомнением спросила:

— В вашем мире женятся на шлюхах?

— По-разному, зависит от шлюхи. И от того, насколько хорошего человека ей удалось поймать. Некоторые так всю жизнь живут потом в шоколаде. Поэтому умные мужики даже шляются с умом, а то можно вляпаться на всю жизнь. Хорошим человеком легко манипулировать, легко повесить на него обязательства, вынудить быть ответственным. Мой был очень хорошим.

— Тогда почему ты не вышла за него замуж?

— Мы были слишком мало знакомы, — улыбнулась Вера. — Брак — серьёзная штука, такие решения не принимают за месяц. К тому же, прикинь — мы бы поженились, и тут бы эта с пузом объявилась — куда её? А вдруг это правда его ребёнок. И мы все на всю жизнь приобретаем кого-то третьего в нашей семье, и матушку его в придачу. Нафиг надо, я ещё слишком молода для этой фигни. Я люблю свидания, конфетно-букетный период, театры, прогулки, разговоры. Это приятно, легко и весело, никакой грязной посуды, никаких дырявых носков, никаких долбанутых родственников, только вы двое, всё мило и няшно. Все делают вид, что секса не существует, держатся за руки, делают комплименты, обсуждают искусство, рассказывают истории из детства. Прелесть же.

Эйнис нахмурилась ещё сильнее и не ответила, зато печально вздохнула Кайрис, поняла, что на неё все смотрят, смущённо улыбнулась и сказала:

— Красиво ты об этом рассказываешь.

— Но?

— Но я не могу себя представить в этой ситуации.

— Почему?

— Они мне не нравятся. Вообще.

— Кто — они?

— Мужчины.

Вера медленно подняла брови, потом вздрогнула от неожиданности, когда голос подал Артур — она успела забыть о нём, пока он молчал, она его не ощущала, как будто там был не человек, а манекен:

— Ты же говорила, что долечилась?

— Я долечилась, у меня бумажка есть, — усмехнулась Кайрис, — но это значит, что я полностью здорова, а не что я начала любить мужиков. Я их полностью осознанно и обоснованно не люблю, и не хочу, чтобы они были в моей жизни, и уж тем более, в моём доме. Они мне не нравятся, они объективно сплошная проблема, они воняют, они отвратительно себя ведут, и это, может быть, даже не их вина — их просто так воспитывают, как будто они от природы животные, и поэтому им всё можно. Эйнис права, это для твоего мира может звучать странно, но в нашем всё именно так и есть, как она сказала — животные, наглые, грязные и сексуально озабоченные, и это общепринятая норма, поэтому их за такое поведение даже не особо осуждают. Ну, как бы осуждают, напоказ, могут погрозить пальчиком в присутствии дам, но как только дамы уйдут, все будут хлопать друг друга по плечам, хвалить и одобрять. А на мнение женщин, детей, стариков и прочих слабых созданий всем плевать, и слабые создания к этому привыкли. Но я в эту систему не вписываюсь — я не слабое создание, я умею убивать, и я достаточно зарабатываю, чтобы не зависеть от мужа финансово, я могу уйти в любой момент, как только мне покажется, что он плохо со мной обращается, поэтому со мной так себя вести не получится. Они это знают и сторонятся меня, мужикам сильные женщины не нужны, потому что с ними придётся считаться и вести себя прилично, а зачем, если вокруг полно слабых, которые готовы «быть мудрее», всё терпеть, прогибаться и прощать.

Эйнис перекосило, но она промолчала, а Вера медленно провела взглядом по скульптурной линии бровей, скул и губ Кайрис, посмотрела в её кошачьи жёлтые глаза, невольно глянула на затянутую комбинезоном, но всё равно заметную грудь, небольшую, но прекрасной формы, и подумала, что никогда в жизни не поверит в то, что к этой шикарной красотке не подкатывали очарованные мужчины, готовые стелиться шёлком ей под ноги и терпеть любое обращение просто за счастье на неё смотреть.

Кайрис фыркнула и сказала:

— Подкатывали, да. Но есть одна проблема — я знаю, чего они хотят на самом деле, мне врать бессмысленно. Они все животные, все без исключения, они могут тебе заливать про звёзды, но думать будут только про то, как бы поскорее залезть к тебе под юбку. Подтверди, — она глянула на Артура, тот с шутливой серьёзностью склонил голову:

— Подтверждаю, похотливые скоты, все абсолютно, особенно я. Я этого не стесняюсь, потому что это нормально.

— Это нормально, — улыбнулась Вера, опять посмотрела на Кайрис, — физическое влечение возникает гораздо быстрее и проще, чем духовное. Было бы странно, если бы его не было, это значило бы, что человек либо болен, либо ты ему вообще не нравишься, а нафиг тебе нужны такие отношения?

— Мне никакие не нужны, — поморщилась Кайрис. — Вроде, уже возраст поджимает, а как подумаю, что надо замуж, аж трясёт.

— Не выходи.

— Не выхожу. Но одной состариться тоже не хочется. А мужиков ненавижу.

— Найди себе девочку, они няшные.

Кайрис округлила глаза, потом округлила ещё сильнее, когда рядом дико закашлялся Эрик, подавившись едой. Все стали совать ему воду и стучать по спине, он пришёл в себя, Кайрис с шутливой опаской посмотрела на Веру и спросила:

— И что мне с этой девочкой делать?

Вера изобразила невинные глаза:

— Да то же самое. Гулять, разговаривать, вместе есть, спать, дарить подарки.

— А ...? — она не смогла родить это слово, но Вера поняла, улыбнулась как самый невинный в мире демон и прищурила один глаз:

— Да всё получится. Рот у всех одинаковый. А секс — это не когда что-то куда-то засовывают, это когда всем хорошо, не важно, каким способом.

— В нашем мире, это как раз когда что-то куда-то засовывают, и хорошо при этом только одному, а второй терпит.

— Когда одному хорошо, а второй терпит — это насилие. Любящие люди так не поступают.

— А в браке?

— Если очень любить и хотеть друг друга понять, то брак ничего не портит. Так говорят. Я не пробовала.

— Ты же была замужем в своём мире?

Вера посмотрела на неё с намёком и процитировала:

— Это «официальная версия».

«Враньё.»

— Но ты жила с мужчиной?

— Да, у меня был парень, много лет. Но я не собиралась за него замуж. У нас долго живут, всё ещё может измениться, для брака нужна большая уверенность, что именно с этим человеком тебе будет хорошо всю оставшуюся жизнь. А мужчина в двадцать и тот же мужчина в тридцать — это два разных мужчины, большие риски. Я не любитель авантюр.

— А девочки? Были у тебя?

Вера загадочно улыбнулась:

— А какая разница? Был бы человек хороший, а какого он пола — дело третье. Возраст, рост-вес, раса, религия — всё фигня. Любят душу, а душа у всех одинаковая.

— То есть, были?

Кайрис смотрела на неё большими офигевшими глазами, Вера улыбнулась и опустила ресницы, шёпотом прося:

— Давай не будем об этом.

А сама специально для Кайрис вспоминала максимально подробно, как скользили по намазанной маслом Милкиной спине её намазанные маслом руки, сильно, медленно, именно настолько больно, насколько надо, чтобы балансировать на грани между кайфом и запредельным кайфом, Милка стонала и ругалась, но никогда не просила остановиться, и всегда приходила опять, потому что ей никто больше так не делал, даже её многочисленные и хорошо выдрессированные парни, им не хватало чего-то внутри, что помогает понять, как нужно это делать правильно.

Кайрис выглядела так, как будто не только слышала мысли, но и понимала чувства, как будто она сама там сидела и держала свою очень красивую лучшую подругу за шею, в таких местах, где это всегда больно, даже когда мышцы в порядке. А подруга шипела, стонала и обзывалась извергом, но не просила прекратить, потому что тут все всё понимали и принимали правила игры. Намазанная маслом рука поднимается выше и крепко берёт за волосы, Милка хнычет: «Ну, масло же...», а Вера медленно тянет её назад, заставляя сесть, и говорит на ухо: «Помоешься. Руки за голову». А руки слабые и не слушаются, всё тело слабое и вялое, потому что его только что два часа месили как тесто, там душа в облаках, а тело здесь, сидит на полу, пытаясь завести руки за голову. Вера сама ставит её руки как надо, берёт в правильный захват и прижимает к себе, приподнимает, выгибает, тянет и поворачивает, чётко командуя, когда вдыхать и когда выдыхать. Потом аккуратно опускает обратно на полотенце, укрывает вторым полотенцем и идёт мыться, а Милка лежит и приходит в себя. Потом в ванную идёт Милка, а Вера ставит чайник, потом они валяются на диване в халатах, пьют чай, едят мороженое, болтают, смеются и им хорошо.

Кайрис выглядела так, как будто сейчас заплачет.

***

Остаток обеда вышел каким-то скомканным и неловким, Эйнис ушла в себя и медленно переваривала свои неприятные мысли, а остальных Вера не ощущала, поэтому практически не замечала. Она пыталась смотреть на лица, но видела их как на фото, Двейн выглядел уставшим и больным, с сухой кожей, мелкими морщинами и мешками под глазами, Кайрис прятала лицо за чёлкой и ковырялась в тарелке, ни куска больше в рот не положив, Артур наоборот ел как не в себя и казался довольным жизнью, Эрик пялился то на грудь Кайрис, то на грудь Веры, хотя там было мало что видно.

Вера доела, Кайрис предложила ей чай, но Вера отказалась, сказав, что ей надо готовиться к встрече и искать материалы, все сделали понимающие лица, выпустили её и Кайрис из-за стола. Кайрис предложила ей руку и телепортировала в кабинет в министерстве, помялась, повздыхала, потом вытащила из-под одежды перепутанный клубок амулетов, выдернула один, порвав шнурок, и мрачно бросила на стол, окатив Веру душной волной из стыда, досады и нервозности. Усмехнулась, коротко глянув на неё из-под чёлки, опять опустила глаза и тихо сказала:

— Напишу в отчёте, что эта хрень не работает.

— Работает.

— Не так, как должна. Мне обещали, что это защитит от желания выболтать тебе всю свою жизнь, но оно не защитило. Я знала, как работает твоё влияние, я читала об этом в отчётах и видела в чужих головах, и Барт мне рассказывал свои личные впечатления, так, как он ощущал, так что я была максимально готова. И я была уверена, что уж я-то точно так не попадусь. И попалась сразу же. Ещё и при ребятах, блин... Артур опять будет всем говорить, что я не долечилась. Козёл. У него это любимый аргумент в любом споре, даже если я говорю, что суп недосолен, он говорит, что это потому, что у меня психологическая травма на почве сексуального насилия, поэтому я неадекватна, и солёность супа трезво оценить не способна. И потом все удивляются, что работу с мозгоправом все скрывают. А как? Если на тебе потом клеймо неадекватной на всю жизнь. Блин, зачем я это говорю... — она закрыла лицо руками, с силой потёрла глаза и выпрямилась, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Посмотрела на Веру и шутливо сказала: — Нет, знаешь, я подумала и решила — девочки мне тоже не нравятся. Наверное, я в принципе не в восторге от людей. Но мысль о том, что даже девочки как-то умудряются... вот это всё... придумать, как жить. Мысль об этом обнадёживает, в общем. Я хочу себе какие-то отношения, но это так, абстрактно... Кого-то конкретного я не хочу. Но в общем, хочу. Я странная, да?

— Ты в порядке.

— Спасибо, — нервно рассмеялась Кайрис. Сделала серьёзное лицо и сказала: — Так, мне пора, а то я сейчас и не то выдам. Так. Я должна тебе кое-что ещё отдать. Сейчас, — она вытерла ладони о костюм, залезла глубоко в карман, чем-то там пошуршала и достала сложенный лист бумаги, развернула, поморщилась и достала другой, тоже развернула, сравнила, решилась и протянула Вере один: — На, этот лучше. Это та шифровка с бала, про которую ты хотела спросить. Тот кусок, который ты не можешь вспомнить, ты пальцем закрыла, ты его и не видела. Меня Шен уже об этом спрашивал, я смотрела.

— Что ты ещё смотрела?

Вера взяла у неё листок, Кайрис отвела глаза, вздохнула и сказала серьёзно, очень тихо, как будто это было тайной:

— Да, у меня собачья работа, я не отрицаю. Но я могу отказаться отвечать на вопросы, которые считаю личными и не относящимися к работе. Я с Артуром так сделала, и держалась не один год, пока он сам не решил, что надо. С тобой тоже смогу.

— И на том спасибо.

— Обращайся, — иронично кивнула Кайрис, — про трусы ты серьёзно или от нервов?

Вера махнула рукой и не ответила, она сама не знала. Кайрис посмотрела на часы и сказала громко и чётко:

— Следующая встреча у вас с шутом, потом отдых, потом ужин, телепортировать тоже буду я. Вопросы? Пожелания?

Вера улыбнулась и качнула головой, Кайрис сделала суровое лицо, поклонилась и ушла телепортом. Вера развернула листок и внимательно всмотрелась — да, это точно был он, и прямо сейчас она закрывала пальцем именно ту часть, которую не могла вспомнить. На листке были буквы, цифры и символы, включая всякие нерусские алфавиты, а учитывая, что Кайрис и русского алфавита не знала, она рисовала их как иероглифы, художественно.

«Но почерк всё равно не узнать, это может быть кто угодно.»

Она хотела сфотографировать его, чтобы точно не потерять, но не помнила, где её телефон.

«Отдала вместе с вещами Лоретте. Нет? Я его вообще не брала? Я говорила по нему утром... А, нет, я говорила по местному. А мой лежал рядом на тумбочке, там он и лежит.»

Это ощущалось так, как будто происходило в другой жизни — личный телефонный разговор, по выделенной линии, господин министр хвастался достижениями технического прогресса, смеялся, обещал ждать встречи.

«Нет, не обещал. Он ничего не обещал, он просто сказал: „До встречи“. Он не говорил, что будет ждать, или что встреча будет неформальная. Нас пригласили на фестиваль клёнов, официально, нам надо бы собираться, по-хорошему.»

В памяти опять сыпались на пол портреты, она могла об этом не думать, пока находилась не здесь, но стоило прийти в этот кабинет, практически на то же самое место, и это возникало в памяти предельно отчётливо. Она могла забыть точную формулировку каких-то слов, но этот звук, с которым тонкие деревянные рамки отскакивали от паркета, забыть не могла.

«Скоро. Уже вот-вот.»

Раньше ей казалось, этот факт тикает над головой как бомба, а теперь вдруг стало ясно, что это просто произойдёт, и жизнь продолжится, и ничего не изменится — она всё ещё будет Призванной, у неё будет расписание встреч, будут обеды, на обедах будут сотрудники отдела.

«Или всё будет не так. Если я поставлю вопрос ребром и приложу усилия. Рональда использую для этих целей, например, или Даррена. Могу вообще есть в столовой с секретарём. Надо будет попробовать. Желания ещё и ужинать с Эйнис у меня нет, хватит.»

Эйнис ощущалась зловонной трясиной из сомнений и комплексов, к этому не хотелось иметь ни малейшего отношения, Вера старалась даже из воспоминаний её вытолкать поскорее. Решила готовиться к встрече с шутом, вышла к секретарю в приёмную и сказала:

— Мне нужен мой телефон, он на тумбочке возле...

Брат Чи протянул ей телефон, и ещё один местный, Вера улыбнулась:

— Спасибо.

Он спросил:

— Мне доложили, что вы совсем ничего не съели. Хотите, сходим нормально пообедаем?

— Нет, хватит с меня обедов, — нервно улыбнулась Вера, — пойду готовиться, Фредди просил найти шутки. Он достал наушник из собаки?

— Да, Бутер сам отдал. Он умеет так прятать вещи в щеках, что при открытом рте не видно, а потом он выплёвывает, когда ему надоест всех бесить.

Вера смотрела на него и думала, что как раз перед тем, как он неловко уронил наушник, она желала ему удачи.

«То есть, „неловко“ — это не ошибка. Это везение. Он мечтал избавиться от этого проклятого наушника, но не мог, не имел права, и ему подфартило. А сейчас он без него.»

Она помнила, что в прошлый раз наушник не видела, и у министра его не видела, пока он сам не показал — то ли какая-то отводящая глаза магия, то ли просто такой ракурс. Сейчас оба его уха были на виду, немного красные и ничем не отягощённые.

«Чистые уши — чистая совесть?»

Он выглядел так, как будто да.

Вера улыбнулась и пошла в кабинет. И как только она закрыла за собой дверь, в дальней части кабинета отодвинулась ширма и из-за неё вышел господин министр внешней политики, красавчик от макушки до пяток, в «амулете против Веры», из-за которого она могла любоваться его внешним великолепием, понятия не имея, что кроется за этим блестящим фасадом. Он улыбнулся и предложил:

— Чай?

Вера смотрела на него молча, пытаясь понять, в восторге она или нет. Он вызывал настолько зашкаливающие эмоции, что она не могла так сразу сказать, негативные они или позитивные, просто понимала, что невыносимо мощные, настолько, что от них хотелось оказаться подальше, они мешали дышать.

Господин министр отодвинул ширму ещё немного, показывая стоящий с той стороны маленький круглый стол, два стула, чайный набор и вазу с фруктами. Сказал с невинной улыбкой:

— Кайрис сказала, вы не захотели пить чай с ней. Я подумал, может быть, захотите со мной. Захотите?

Вера медленно глубоко вдохнула, закрывая глаза и пытаясь оценить свои эмоции по этому поводу. Поняла, что это бессмысленно — там что-то сломалось, что-то очень важное, и теперь всё работало не так, и пока она это не починит, она ничего не поймёт. Открыла глаза и медленно сказала:

— Если бы в вашем мире был налог на наглость, вы бы разорились.

— У меня хватило бы наглости его не платить, — обворожительно улыбнулся министр. Вера кивнула сама себе, принимая решение, и сказала:

— Нет, я не захочу пить с вами чай.

Он перестал улыбаться, шагнул на эту сторону и задвинул ширму, подошёл ближе, с каждым шагом становясь всё отрешённее, как будто переход в кабинет перемещал их в деловое поле, остановился рядом и сказал без выражения:

— Нам нужно поговорить.

— Говорите.

— Вы всё неправильно поняли.

Вера представила Эйнис, с этим её трудным лицом и фразой: «Надо быть мудрее», опустила голову и тихо рассмеялась, резко перестала и подняла ладони, делая серьёзный вид:

— Я заинтригована, продолжайте. Люблю театр.

— Что бы я ни сказал, вы меня не услышите, да?

— Честно, я не представляю, что вы можете сказать такого, что заставит эту ситуацию выглядеть иначе. У меня просто фантазия пасует, я даже примерно не могу ничего сочинить. Прямо интересно, что сочините вы.

Он молчал и смотрел в сторону, Вера внимательно смотрела на него, думая, что его причёска идеальна для ношения гарнитуры в ухе. Министр посмотрел на часы, мрачно вздохнул и сказал:

— Я не буду ничего сочинять. Как говорил мой отец, если женщина уже всё поняла, то ей объяснять бесполезно.

Вера медленно кивнула с ироничной клоунской улыбочкой, министр выглядел так, как будто ждёт ещё какой-нибудь реакции, чтобы было, за что зацепиться и продолжить разговор, но пауза затягивалась, а реакции не было. Её эта тишина вообще не напрягала, а его, судя по нервным движениям глаз и пальцев, напрягала очень сильно. Он опять посмотрел на часы и сказал:

— Давайте это обсудим... вечером. Вы пока отдохнёте...

— Я не устала.

— Мне нужно... быть в другом месте.

— Да ладно, а как же фестиваль? Вы отменили все мои встречи на сегодня, а теперь у вас внезапно появились какие-то дела? Там клёны без нас не опадут?

Он выглядел всё более нервно, Вера опять подумала о том, как же они с Двейном похожи, они и психовали одинаково, и внешне на них одинаково отражалось — сухая кожа, тёмные тени под глазами, морщины.

«Как я умудрялась на него раньше смотреть и думать, что он красавчик? Ему тыща лет на вид.»

Министр в третий раз за минуту посмотрел на часы и сказал:

— Вера, у меня есть максимум полчаса. Произошло кое-что срочное, я должен быть там. Это не относится к вам, это другая моя работа, я там правда нужен. Если вы хотите мне что-то сказать, спросить или попросить, говорите сейчас.

— Не хочу.

— Тогда увидимся вечером. Поговорите с секретарём, найдите себе занятие. Можете пойти на рынок, потратить гору моих денег.

— Зачем? У меня есть свои.

— Из мести, конечно. Зачем тратить свои, когда можно тратить мои? Это же приятнее.

«Проблема в том, что это одни и те же. Вы думаете, я не в курсе? Грёбаный Ричи ещё смеет изображать, что ему нужно моё разрешение. Подписи господина министра будет достаточно, моей подписи его рукой. Аферисты.»

Она молча развернулась и вышла из кабинета.

***

Брат Чи выглядел так, как будто слышал каждое слово, но прикидывался глухим. Вера молча села на диван для посетителей, взяла себе из вазы на столе персик, осмотрела его с сомнением, потом махнула рукой и откусила.

«Сдохну так сдохну, пусть меня убьёт персик, это лучше, чем умереть от стрелы в спину или яда на дверной ручке.»

Персик оказался свежим и очень вкусным, только ощутив его насыщенный сладкий запах, она поняла, что за обедом практически не чувствовала вкуса еды, и запаха, она просто жевала что-то, что жуётся, как будто заболела.

«Потому и аппетита не было, наверное. Странно, когда я смотрела на Бутика, и думала, что он действительно похож на хлеб с паштетом, я хотела есть. А потом села за стол и расхотела. Хотя, в компании Эйнис — не мудрено.»

Забив на Эйнис и в очередной раз вытолкав мысли о ней из головы пинками, Вера ещё раз откусила от персика и занялась подготовкой к встрече с шутом. Это ощущалось оптимистично — смешные коты у неё в телефоне были, юмористические рассказы тоже, даже какие-то мемасы, которые ей присылали, а она пока не удалила, потому что не успела, а место на карте ещё не кончилось.

«Но рано или поздно оно кончится. И придётся делать выбор.»

В данный момент в галерее крайней была фотография Артура из столовой, он не знал, что его снимают, и просто смотрел на Веру, ожидая продолжения истории.

«Артур тоже выглядит уставшим и задолбанным. Тогда я этого не видела.»

Следующей была фотография куска листа в клеточку, с выведенной по клеткам надписью: «Не съел :)», это точно было написано шариковой ручкой, самой простой и дешёвой, и бумага была дешёвая, без пафоса, ей это ни о чём не говорило.

На следующей фотографии был господин министр внешней политики Карна, великолепный во всех отношениях, в парадном сером костюме с красным платком в нагрудном кармане. В тот момент в платке ещё не было ногтя принцессы Вильмис, и министр выглядел далеко не так уверенно, как тогда, когда этот ноготь там появился. Он стоял на потайном балконе над залом для игры в карты, задумчиво смотрел куда-то за кадр, немного улыбался, как будто думал о чём-то приятно волнующем, но не хотел этого показать.

«Потом он открыл мне секрет, что министры — существа наивные и доверчивые, и мягко попросил не вводить Рональда в заблуждение и не играть с едой, даже если зайчик очень вкусный и интересный. Потому что война будет в любом случае, при любом раскладе, а где война, там военный министр.»

Она задумалась о Рональде, о его голосе, когда он рассказывал ей, как лучше сидеть на лошади, шутил, смеялся, иногда придерживал её излишне крепко, но никогда не позволял себе ничего неприличного — то ли научился на единственной ошибке, то ли что-то осознал и решил для себя.

«А может быть, к нему кто-то подошёл и пообещал в случае неправильного поведения большие проблемы.»

Господин министр внешней политики выглядел на фотографии таким цветущим, что было сложно поверить, что это тот же самый человек, который только что приглашал её пойти пошвыряться его деньгами ради мести. Она даже приблизила фото, чтобы рассмотреть получше, но только утвердилась в своей уверенности — он выглядел как звезда, как будто снял лучший в своей карьере фильм и сидел сейчас в зрительном зале, пока на сцене под барабанную дробь открывали конверт, в котором вполне может быть его имя.

«И оно там, господин министр. По крайней мере, тогда оно там было. А сейчас...»

Она не знала, что происходит сейчас, она прекрасно понимала всё в своей жизни, пока сидела на диване с персиком и телефоном, погружённая в самоанализ, но когда перед ней стоял живой человек, которого она ощущала как пластиковый манекен, она не понимала, и её это раздражало настолько, что проще было по умолчанию объявить всех «пластиковых» людей врагами и не принимать от них вообще никакой информации, чем пытаться разобраться. У неё не было сил на вдумчивый анализ неполной информации, и желания всматриваться в лица, пытаясь найти там подсказки, не было ни малейшего.

«Я не обязана. Напялили маски — смиритесь с тем, что я вас не вижу. И не слышу. И не горю желанием. Идите к чёрту.»

Контраст между великолепным министром на фото и пластиковым министром через стенку настолько злил, что она закрыла фотографию и включила камеру, возвращаясь к тому, на чём остановилась — расшифровке послания от единственного человека в этом мире, который о ней думал.

Сделала фото шифровки на телефон, попросила у секретаря бумагу и карандаш, стала пытаться переписать символы сначала по горизонтали слева направо, потом наоборот, потом по вертикали, потом ломаными линиями головоломки, спиралью, змейкой, звездой из угла в угол. Варианты кончились, она откинулась на спинку дивана и стала расслабленно смотреть на листок с белибердой, символы расплывались, она опять фокусировала глаза, потом закрыла их и убрала лист в сторону — устала. В памяти картинка всё ещё стояла перед глазами, мозг обрабатывал её, прогоняя через разные внутренние системы раз за разом, и в какой-то момент нашёл знакомые вещи. Вера резко открыла глаза и села, взяла листок и убедилась, что помнит правильно — один из вариантов последовательности был похож на предложение, с кавычками в начале и в конце, с пробелами и знаками препинания, и заканчивался жирным сердечком, оно было в самом центре таблицы. Пустые клетки она заменила вопросительными знаками, но они мало что меняли.

""Кg9d4_7ьI_Hu>????_ЛI-0dRM,_Р4ZuIVI3Й:_70_Лu?hIII3_dЛR_735R,_43IVI_dЛR_ЛI-0d3Й".♥«

Она даже почти уловила смысл, когда открылась дверь и вошёл шут Фредди, стал говорить с секретарём таким тоном, как будто они сто лет знакомы, Вере пришлось оторваться от размышлений. Она поставила жирную галочку напротив правильной фразы и встала навстречу шуту.

Фредди переоделся — выковыривал наушник изо рта у собаки он в обычном костюме классического кроя, который тут носили все, включая секретаря и министра Шена, а сейчас пришёл в обтягивающих жёлтых штанишках, которые подчёркивали кривизну его ног, и круглой красной рубашке до середины бедра, которая скрадывала ширину плеч. Вера даже заподозрила, что в рубашку вшиты гибкие рёбра жёсткости, как в корсете или кринолине, чтобы придавать фигуре шута форму шара на ножках. В таком виде он казался нелепым и безобидным, а когда улыбнулся наивной улыбкой щеночка и посмотрел своими прекрасными синими глазами, Вера окончательно поверила, что он лучший в профессии.

«Жаль только, пластиковый.»

Шут забавно извинился перед секретарём за поведение господина Бутерброда, возмутился в потолок тем, что господин Бутерброд всё всё время тянет в рот, особенно, почему-то, колбасу. И пообещал кому-то, у кого сильно много лишней колбасы, затолкать её в неподходящие места, если у господина Бутерброда из-за этой колбасы из неподходящих мест будет выталкиваться что-то неподходящее. Секретарь сказал, что колбаса здесь всегда только самая лучшая, извольте убедиться, открыл ящик, достал колбасу и протянул откусить. Шут изобразил подозрительные брови, обнюхал колбасу, обнюхал секретаря, забрал всю палку себе и сказал, что угроза не отменяется, но за колбасу спасибо. И протянул её Вере:

— Хочешь откусить?

— Да.

Она была голодной, очень, все два шага от дивана до шута. А потом расхотела. Но продолжила подыгрывать, как будто тоже была шутом. Они вместе пошли в кабинет, весело изображая, что делят колбасу, потом шут положил колбасу на стол, выдвинул себе стул и сел, развалившись как царь, ещё и жёлтую кривенькую ногу на стол закинул, заявляя:

— Вера, я возлюбил тебя ещё сильнее! Господин Бутерброд мне сказал, что ты — хороший человек, а господин Бутерброд врать не будет.

— Передай господину Бутерброду, что он тоже хороший человек. И умеющий разбираться в ситуации молниеносно и безошибочно.

— Он такой, да, — шут рассмеялся, посмотрел на свою колбасу на столе, потом на лежащий рядом оторванный с куском шнурка амулет Кайрис, перестал улыбаться, бросил короткий взгляд на Веру, которая устроилась на соседнем стуле, и улыбнулся опять, указывая бровями на амулет: — Кто-то психанул?

— Типа того. Кто-то авторитетно заявил, что эта штука не работает.

— Прямо авторитетно?

— Специалист, — пожала плечами Вера, — специалисту виднее, специалиста спрашивают, специалист отчёты пишет, и их даже читают и принимают во внимание. Это меня никто не спрашивает, я же не человек, я мышь лабораторная, какой с меня спрос.

Фредди отвёл глаза и неловко заёрзал, спросил, понизив голос:

— Они на тебя влияют?

— Я из-за них никого не вижу и не слышу, зато всех ненавижу.

— Ого, — мрачно усмехнулся Фредди, достал из кармана такой же амулет и бросил на стол рядом с амулетом Кайрис, мигом становясь живым, посмотрел на Веру с опаской и сказал шутливо, но с предчувствием интересных новостей: — А мне сказали, этот амулет защищает от твоего влияния. Типа, ты всех заставляешь рассказывать все свои тайны.

— Ну и как, есть у тебя желание рассказать мне тайну?

Шут артистично задумался, повздыхал, почесал затылок и выдал вердикт:

— Нет, нету. А для тебя что изменилось?

— Всё. Ты теперь для меня — живой человек, а был как нарисованный. Как будто кто-то сделал куклу тебя, внутрь вставил механизм, чтобы она шевелилась, и запустил. И думает, что сможет меня обмануть, и я буду вести себя с этой куклой так же, как вела бы с тобой.

Фредди окончательно перестал улыбаться, тихо сказал:

— Но ты же... осознаёшь, что это всё ещё я?

Она усмехнулась и вздохнула, пытаясь понять, как это объяснить. Села поудобнее и сказала:

— Представь, что ты сидишь в ресторане с толпой друзей. Вы все празднуете твой день рождения, всем весело, всё прекрасно. Потом вам выносят торт, очень красивый, такой, как ты любишь. Тебе отрезают кусочек, ты его пробуешь, и понимаешь, что это картон. Раскрашенный, размоченный, чтобы похож был, но точно картон. И ты смотришь на всех вокруг и говоришь: «Это шутка такая идиотская?», а они глазки отводят. Твой лучший друг берёт свой кусок торта, пробует и говорит: «Да ладно тебе, нормальный торт», а ты говоришь: «Нихрена не нормальный, он картонный», и все гости опять неловко переглядываются, а друг тебя в сторонку отводит и говорит: «Дружище, понимаешь, ты просто болен, и ты принимаешь лекарства, из-за которых тебе кажется, что торт картонный, но на самом деле он вкусный, ешь». А ты говоришь: «Какого хрена, я здоров, и я пока ещё в своём уме, и я точно знаю, что никакой болезни у меня нет и никаких лекарств я не принимаю. Вы мне что-то подсыпали, что ли? Вы охренели, крысы грёбаные?» А друг тебя по голове гладит и говорит: «Это всё из-за болезни, ты многих вещей не понимаешь, и объяснять я тебе не буду, потому что ты всё равно не поймёшь, ты же больной, и вообще, это не твоё дело, что у тебя в стакане. Расслабься, сегодня же праздник, не порти его, не будь эгоистом. Нормальный торт, я же ем, видишь, мне нормально. И всем нормально. Картон чудится только тебе. Это иллюзия, поэтому расслабься и кушай, ты же осознаёшь, что на самом деле это торт». Представил? И как, будешь ты есть этот торт? А общаться с этими друзьями ещё будет желание? Как вообще твоё настроение, как самочувствие, как тебе праздник?

Фредди отводил глаза, точно как те воображаемые друзья-крысы, думал. Потом поднял указательный палец и опять взял свой амулет, тихо сказал:

— В целях эксперимента. Давай минутку посидим так, я подумаю, есть у меня желание тебе рассказывать секреты или нет.

— Давай, — с тяжким вздохом кивнула Вера, разблокировала телефон и открыла папку с книгами, стала искать смешные моменты, попыталась придумать, по каким ключевым словам их искать в файле, чтобы это выражение встречалось в книге как можно реже. Одну сцену нашла быстро, по запросу «сфокусируйте корытца», хотела пойти искать другую, но зацепилась взглядом за строку и случайно прочитала до конца страницы, шут сказал:

— Читай вслух, мне тоже интересно, чему ты там улыбаешься.

— Ты же в процессе эксперимента?

— Я решил его немного продлить. Так что я пока так посижу, а ты почитай. Там много?

— Не особо.

— Давай читай. Тебе же... не настолько это мешает, чтобы... сильно?

— Не настолько, чтобы сильно, совершенно верно. Просто я как будто читаю механизму.

— Ты только что спокойно читала сама себе, так что давай.

— Хорошо, — она нашла момент, с которого можно начать, кратко рассказала, кто эти персонажи и зачем они пришли, и стала читать. По ощущениям действительно как будто в пустой комнате сама себе, но это было не самым сложным опытом за сегодня, и она дочитала до конца главы, потому что не могла найти места, где будет удобно это безобразие остановить, в любом моменте хотелось ещё чуть-чуть, а потом ещё немного. Дочитав, она выключила экран и посмотрела на Фредди, он уже давно сидел прямо и ровно, и с остервенением чесал ладонь, потом заметил, что Вера туда смотрит, и перестал. С силой переплёл пальцы, похрустел суставами и напряжённо усмехнулся:

— Не знаю, вредит ли эта штука тебе, но мне, по-моему, да.

— Серьёзно? — она осмотрела его внимательнее, но по задумчивому лицу и фигуре-шару было ничего не понятно, она даже не видела, как он дышит, рубашка-шар скрывала всё. Фредди кивнул:

— У меня странные ощущения, как будто что-то не так, но я не понимаю, что. Если бы я не знал точно про эксперимент, я бы подумал, что меня отравили, я обычно все непонятные ощущения списываю на яд. Но если точно не яд, тогда, может быть, какая-то болезнь.

— Что конкретно ты чувствуешь?

— Да в том и проблема, что ничего конкретного. Это не боль, и не... не знаю. Это как будто тревога, или нервное раздражение, как будто что-то сильно не так, и это бесит, но я не вижу, что. У меня так суставы иногда перед бурей болят, но сейчас не суставы, а как будто я весь, и даже за пределами тела, как будто у меня есть ещё какие-то конечности, которых я не вижу, и вот они ноют на погоду. И они очень большие. Я слышал, иногда у калек отрезанные конечности болят так, как будто они есть. И это проблема, потому что их не вылечить, их же нету. А у меня как будто не было никогда, но сейчас болит. Точнее, не болит, а... вот это вот делает. Хочется побить себя, чтобы непонятные ощущения стали понятными.

Вера смотрела на него, он смотрел в пространство, вытирал ладони о колени, потом стал тереть сильнее, потом стал чесать колено ногтями, сильнее и сильнее. Вера поморщилась:

— Сними эту хрень, хватит над собой издеваться. Это не твоя работа, пусть эксперименты ставят те гении, которые это изобрели.

Шут медленно качнул головой:

— У меня много секретов, Вера. И они не мои, поэтому я обязан их защищать любой ценой.

— Ну на балу же мы виделись, было у тебя желание выложить мне секреты?

Он задумался и усмехнулся, опять с силой переплетая пальцы:

— Вообще, если совсем честно, я удивился, что рассказал тебе про Бутика и его слепоту, и как Шен это решил. Это не то, что следует рассказывать даме во время танца. Но и не тайна за семью печатями, конечно. Ладно, будем считать, что этот эксперимент закончился, и начнём второй. — Он бросил амулет на стол, подальше, Вера ощутила мягкую тёплую волну, как будто долго сидела в неудобной позе, а потом села в удобную. Шут выглядел невероятно довольным, резко встал, поднял руки и простонал: — Как хорошо-то, великие боги! Не пугайся, у меня такая разминка, — резко наклонился и поставил ладони на пол, а потом так же резко поднял ноги через стороны вверх, застывая в стойке на руках и вытягиваясь ногами к потолку на пределе сил, с ощутимым удовольствием. Потом оттолкнулся руками, слегка подпрыгнув, и приземлился обратно на ноги, стал делать наклоны и махи руками, так мощно, что воздух гудел, Вера смотрела с наслаждением, потому что это доставляло невероятное наслаждение Фредди, у него действительно как будто всё затекло, а теперь возвращалось в норму.

«Интересно, а как ребята за столом себя чувствовали? Не был ли Двейн мрачным из-за того, что ему было больно от амулета? А Кайрис? А... министр? Надеюсь, он его сразу снял, как только телепортировался отсюда.»

Не ощущать сидящих рядом людей было не только обидно, но и непонятно — она привыкла всегда знать, как себя чувствует собеседник, как он реагирует, что ему нужно. Фредди сейчас был нужен гимнастический комплекс, судя по всему — он взял два стула, поставил по бокам от себя, и отжимался от них, как от брусьев, тихо смеясь и поглядывая на Веру:

— Выглядишь так, как будто хочешь присоединиться.

— Есть немного, — улыбнулась Вера, — очень уж вкусно ты это делаешь. Не надо объяснять, я вижу, что тебе хорошо, и что тебе это сейчас нужно. Я не понимаю, почему. Что с этими амулетами не так и для чего их вообще сделали такими кривыми?

Фредди оттолкнулся от стульев и стал ровно, изобразил комичную бодрую стойку с рукой на круглом боку и второй рукой в небесах, отвёл в сторону жёлтенькую ножку, вытянув носочек, и заявил:

А и любись они конями,

И провались они в звезду!

Мы здесь, и, строго между нами:

Я жду.

Он тут же изобразил позу выжидательного нависания над сидящей Верой, она тихо рассмеялась и смущённо спросила:

— Чего ты ждёшь?

— Шуток. Юмора. Книга весёлая, хотя я ничего не понял, но меня больше малая форма интересует. Почитай мне стихи, желательно, лучшие в мире. И смешные. Мне надо, или я лопну. А может быть, меня выгонят, и мы больше не увидимся.

— Момэнт, — подняла ладонь Вера, открыла свою папку со стихами, стала выбирать из Губермана, но пришла к выводу, что смешного там мало, а почему-то грустно и иронично, иногда даже зло. Открыла другой файл, стала выбирать из стишков-пирожков из интернета, но там были всякие отсылочки к другим мемасам, которые невовлечённому пришлось бы объяснять, поэтому она листала слишком долго, шут не выдержал и запрыгал на месте:

— Ну давай уже хоть что-нибудь! Или я сам начну.

— Жги, — кивнула Вера, не отрываясь от экрана, шут опять встал в позу, постоял и опустил руку, возмущённо сказал:

— Ты даже не смотришь!

Вера тут же убрала телефон и ответственно уставилась на Фредди, он рассмеялся и перестал изображать клоуна, сел на свой стул и сказал почти серьёзным тоном:

— Я во время твоей дуэли столько заметочек набросал, доработаю, будут шедевры. На Малом Осеннем покажу, но перед этим тебе покажу, чтобы без обид, я не хочу наживать врага в твоём лице. Обычно меня не волнуют такие вещи, но ты — особый случай. Кто тебя научил делать этот удар ногой с разворота, которым ты бедной девочке череп расколола?

Вера поморщилась:

— Эта «бедная девочка» берега потеряла, таких охреневших надо бить, с ними разговаривать по-хорошему бесполезно, я честно пыталась, но она не оценила. Ты бы слышал, каким тоном она с министром разговаривала, ты бы сам ей прописать захотел.

— С каким министром?

Вера посмотрела на него с намёком, что кое-кто здесь тугой, Фредди улыбнулся во все зубы и довольным до безобразия тоном протянул:

— Георг уже всему миру рассказал, как ты на балу Шена присвоила. Он обожает такие оговорочки, говорит, они раскрывают глубины души в обход логических барьеров приличия.

Вера закрыла глаза и отвернулась, развеселив шута ещё больше, он захихикал как старушка, которая ещё в яслях видела, кто тут тили-тили-тесто, и вот они наконец-то выросли, поженились и подтвердили её мудрость.

— Это он тебя научил этот удар делать?

— Нет, Эрик.

— Кто это?

— Боец его отдела, один из лучших.

— Да ладно? — шут так искренне удивился, что Вера посмотрела на него, ничего не поняла и уточнила:

— В чём дело?

— Ты не знаешь, серьёзно? — Фредди всё сильнее округлял глаза, Вера качнула головой, уже предчувствуя очередную подставу и начиная злиться, Фредди понизил голос и с улыбочкой сказал, как тайну: — Это Шенова короночка, он этим ударом заканчивает абсолютно все свои бои.

Вера отвела глаза, незаметно выдыхая с облегчением — это было совсем не так серьёзно, как она ожидала. Но для Фредди это было великолепно, он был в восторге от всей ситуации и от того, что он первый, кто донёс это до Веры, это светилось в каждом его слове и каждом движении. Шут качался на стуле и смотрел на Веру с хитрющей довольной улыбкой, сказал восторженным шёпотом:

— Слушай, я бы в жизни не поверил, что это случайно получилось. Весь мир считает, что вы с Шеном это вместе придумали, и натренировали, и поставили весь этот бой как спектакль, и этот удар ногой с разворота, который стопроцентно его удар, через тебя был просто как бы передан. То есть, это Шен прописал ей по лицу твоей ногой. За прошлые заслуги. Весь мир знает, что его узкоглазая семейка обожает его прилюдно лупить по лицу. Ну, не прямо «весь мир», это я заврался, но придворные и приближённые знают, кто-то даже своими глазами видел. И тут у Шена появляется женщина, которая сначала Вильмис отлупила прямо на балу во дворце (а все знают, что Вильмис Шена ненавидит, и догадываются, что в конфликте между тобой и Вильмис без Шена не обошлось), потом на дуэли Вильмис размазала, и на Шена ещё поглядывала вопросительно, типа «хватит или ещё?», потом сестру Шенову каким-то образом на дуэль спровоцировала, потрепала как тряпку, по лицу влепила его любимым ударом, и опять ту же руку сломала. Это реально выглядит так, как будто Шен наконец-то заполучил орудие, при помощи которого может послать ответочку всем женщинам, которых раньше не мог тронуть сам.

Вера качнула головой:

— Мы никогда не тренировались вместе. И от боя он меня отговаривал, оба раза. Он опасался каких-то сюрпризов. И они произошли, тут он оказался прав. Но я справилась. Единственное, что я делала для него — это ногти собирала, это да, было.

— Зачем?

— Просто так, по приколу. С этого начался конфликт с Вильмис, она сломала об меня ноготь и сказала, что я отвечу за это. И понеслось. А я этот ноготь министру подарила, на память. А следующие уже пошли для коллекции.

Шут смотрел на неё с таким поднебесным восторгом, как будто она открывала в его жизни новое увлекательное шоу, которое он будет ждать с нетерпением каждый день, и болеть за участников всей душой. Он медленно закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно переспросил:

— «Для коллекции»?

Вера молча пожала плечами, шут запрокинул голову к потолку и тихо рассмеялся счастливым предвкушающим смехом, покачал головой и прошептал:

— Такое ощущение, что это он тебя Призвал, а не Тонг. Вы так похожи с ним, это невероятно, как брат и сестра, вы даже внешне чем-то похожи. Станьте рядом перед зеркалом и посмотрите, вы увидите.

— Мы не похожи.

— Он тоже так сказал, с тем же выражением лица и тем же тоном. Вы очень похожи, посмотри внимательно. Это судьба. У вас родинок одинаковых нет?

Вера задумалась, невольно вспоминая линии на руке, Фредди от её реакции зашёлся таким счастливым смехом, что она пнула его стул, от чего он рассмеялся ещё сильнее. Она изобразила на лице желание пнуть его посильнее, он вскочил и запел:

Я просто шу-у-ут,

Колготки жму-у-ут,

И все хотят в меня хоть чем-то запульну-у-уть!

Вера осмотрелась, ища боевую подушку, но кидаться было нечем. Шут развернул стул так, чтобы за ним спрятаться, и запел ещё довольнее:

Я просто шу-у-ут,

Меня все бью-у-ут,

Ведь не хотят правде в глаза они взгляну-у-уть!

Вера дёрнулась схватить его за рубашку, но он ловко уклонился, запрыгнул на стол и запел, отплясывая:

А на балу ходил по залу Веркин за-а-ад!

И у цыньянцев раширялися глаза-а-а!

Открылась дверь, заглянул красный секретарь Чи и натужно деловым тоном сказал:

— Извините, тут госпожу Веронику просят срочно.

— Кто? — нахмурилась Вера, секретарь сделал заранее виноватое лицо и выдавил:

— Он подписался как «Макс, герой».

Вера нахмурилась ещё сильнее, пытаясь вспомнить, сколько Максов ей успели представить в этом мире, имя было популярное, неожиданная подсказка пришла от шута:

— Из группы Фила, что ли?

— А, пожарный? — вспомнила Вера, улыбнулась от одного воспоминания и спросила куда миролюбивее: — Чё хотел?

— Благословения.

— Без проблем, — она закрыла глаза, посылая удачу Максу и всем, кто сидел с ними за столом, кроме парня с дырой внутри. Открыла глаза и спросила: — Больше ничего?

Секретарь помялся и с намёком сказал:

— Там письмо. Довольно... смелое. И срочное.

Вера подумала, что если эмчеэсовец говорит «срочно», то это не тонкости стихосложения, виновато посмотрела на шута и сказала:

— Спасибо за визит, было очень весело. Приглашаю на ужин или на чаёк, когда тебе будет удобно.

— Я понял, — хитро улыбнулся Фредди, с кряхтением слез со стола и изобразил куртуазный поклон и целование Вериных пальцев: — Ах, как жаль с вами расставаться, моя всесторонне обожаемая госпожа!

Вера улыбнулась в лёгком шоке — этот куртуазный поклон и тон не просто были похожи на королевское «ах, как мне стыдно за мой двор», они были практически цитатой.

«Интересно, шут копировал короля или король шута? У шута выглядит убедительнее.»

Она проводила Фредди до двери из приёмной, вернулась к столу секретаря и сказала:

— Что за письмо?

Он развернул ей серо-жёлтый лист бумаги с чёрными следами пальцев, на нём было размашисто написано несколько строк, с обратной стороны был какой-то бланк с казённой шапкой сверху и печатью и подписью министра Шена внизу, перечёркнутый.

— Что написано? — она посмотрела на секретаря, он прочитал:

— «Дорогая святая Вера! Приглашаю на чай, у меня есть пять минут. Надень наши ботинки, здесь грязно. Макс, герой».

Вера кивнула, взяла листок, поднесла к носу, закрыла глаза и медленно глубоко вдохнула — пахло углём, болотной водой, машинным маслом и пламенем. Немного порохом. Немного потом, злостью, усталостью и страхом. Мокрым брезентом. Мокрым железом. Мокрым гниловатым деревом. Она открыла глаза и посмотрела на секретаря:

— Что думаешь?

Он пожал плечами, она уточнила:

— Кто принёс?

— Пожарный, телепортирующий маг. Его подпитывают сейчас, наши, он ждёт ответ.

— Пойти с ним?

Секретарь замотал головой:

— Шену это не понравится.

— Ты его спрашивал?

— Он уехал.

— Спроси его зама. Кто сейчас отвечает за мою охрану?

— Эрик.

— Вызывай.

Секретарь вздохнул и вышел за дверь, вернулся с группой в комбинезонах, Вера нашла жёлтые глаза Кайрис, потом нашла Эрика, протянула ему письмо и сказала:

— Я хочу к нему пойти. Что думаешь?

— Плохая идея. Шену это не понравится.

— Если я пойду туда без вас, ему это не понравится сильнее.

— Это да, — вздохнул он, ещё раз прочитал письмо и нахмурился: — Почерк точно Макса, я его знаю. Хотите пойти?

— Да.

— Хотите переодеться или что-то взять?

— Нет. Идём так. Надо будет — вернёмся.

Эрик кивнул и сказал одному из солдат:

— Веди мага.

Солдат вышел, Эрик вернул Вере письмо, она опять стала его рассматривать. Вошёл знакомый парень из свиты Макса, она его помнила, это он тогда за столом просил Кайрис успокоиться и ставил щит вокруг стола. Сейчас он был в мокром брезентовом комбинезоне, в резиновых сапогах до середины бедра и весь в чём-то красновато-буро-чёрном, как будто уголь разгружал, но не уголь. Когда она дошла до его глаз, он устало улыбнулся и сказал:

— Привет, святая Вера. Неужели правда пойдёшь? Там грязно.

— Если Макс пошутил, он за это заплатит.

— Макс шутник, — мрачно усмехнулся маг, подходя ближе, — но сейчас не до шуток. Все готовы?

— Готовы.

— Идём.

***

Она проснулась там, где засыпала — на ступеньках Дворца Наследника, рядом с Двейном и вислоухими драконами. Драконы спали, Двейн — нет, он просто сидел на ступеньках, схватившись за голову и ничего не делая, ему было плохо, она чуяла, он пах болью. Она подошла ближе и медленно лизнула его пальцы, запутавшиеся в волосах, волосы зацепились за язык и потянулись за ним, она отошла на шаг, чтобы освободиться, и увидела его лицо, он выглядел плохо, он выглядел слабым.

Скосив глаза в сторону дорожки, ведущей от крыльца к тренировочной площадке, она поняла, что тигр тоже это заметил, и он разочарован, он рассчитывал на большее. Она усмехнулась — глупый тигр, не умеет видеть суть.

Шагнула ближе, с силой лизнула Двейна в лицо, протягивая своим шипастым языком длинные тонкие царапины через всю щёку, заставляя отворачиваться. Обошла его спереди, протеревшись пушистым боком по его коленям и рукам, закрывающим лицо, обошла сзади, протеревшись вторым боком по свёрнутой с дугу спине. А потом упала на бок и с силой оттолкнулась всеми четырьмя лапами от дверей Дворца Наследника, спиной толкая в спину этого жалкого раба.

Раздался глухой удар коленями о камни дорожки, потом более мягкий удар ладонями — успел. Она валялась на спине, лениво перекатываясь с боку на бок и поглядывая то на раба, который больше не мог просто сидеть, то на тигра, который вскочил и думал, рычать или уйти, они оба выглядели сконфуженными, было так смешно.

Двейн наконец собрался и выпрямился, осмотрелся затуманенным взглядом, опустил голову и побрёл куда-то по дорожке, не видя ничего перед собой, ударился лбом о столбик галереи вокруг тренировочной площадки, зашипел и потёр лоб, осмотрелся более осознанно. Его взгляд как будто искал что-то, на что можно сесть и страдать дальше, но ничего не находил — тренировочная площадка не была предназначена для сидения и страдания. Зато там были мечи, на красивой блестящей подставке, которая даже в этом туманном размытом свете притягивала взгляд. Двейн пошёл к ней, взял меч, посмотрел на него, подумал, взял во вторую руку ещё один.

Тигр, заинтересованно наблюдающий за его выбором, слегка удивился, обернулся, чтобы посмотреть на виновницу этого веселья. Она усмехнулась и задрала нос — я умею выбирать рабов, а ты сомневался, кошак полосатый, стыдись. Тигр фыркнул в усы и отвернулся, потом повернулся обратно, как раз чтобы увидеть, как Двейн пытается изобразить стойку, теряет равновесие и заряжает себе рукоятью меча по колену, а потом лезвием по лбу.

Тигр вздохнул и лёг обратно, отворачиваясь и крепко зажмуривая глаза — ему было больно это видеть, это был позор. А она не стала — она знала, что это не позор, а первые шаги на новом пути, они не обязаны быть красивыми и лёгкими, им достаточно просто быть, это уже хорошо. Тигр жмурился и изо всех сил изображал, что видеть этого раба не может, а уши в его сторону разворачивал и на каждый шорох остро реагировал, старый хитрец.

Она решила, что здесь её миссия всё, встала, потянулась и пошла искать себе приключений в каком-нибудь другом дворце.

***

— О, очнулась! Вера? Ты здесь?

— Туточки, — потянулась Вера, открывая глаза и осматриваясь — рядом стояли её охранники в ниндзя-комбинезонах, дальше сидели на земле пожарные, очевидно уставшие и испуганные. Вокруг был густой влажный лес, не высокий, но старый и крепкий. С одной стороны плавно поднимались на холм деревья и кусты, с другой стороны холм был крутой и изрезанный выступающими на поверхность тонкими пластами породы, старыми и трещиноватыми. В самом низу виднелся вход в пещеру, то ли природный, то ли замаскированный под природный, она не поняла. Туда вела тропинка, не особенно нахоженная в целом, но измочаленная многочисленными ногами совсем недавно, они размололи остатки травы в кашу и перемешали зачатки дёрна с землёй и глиной, оставив глубокие ямы-следы, заполненные водой. Пахло дымом, но она не видела источника, и спросила у ближайшего парня в брезенте: — А что горело?

— Потушили уже, пусть тебя это не волнует. У нас другая проблема, — он посмотрел на неё и оказался Максом, она его не узнала, потому что ему тоже подсунули проклятый амулет. Хотелось устроить шумные разборки, но она их пока отложила и спросила главное:

— Чем я могу помочь?

— Удачей, Вера. На тебя одна надежда. У меня бригаду засыпало, на глубине, карты нет, магия не работает — это аномальная зона. Я приказал копать по интуиции. Сейчас чай допью и тоже пойду. Так что пожелай удачи моей интуиции, если тебе не сложно.

— Хорошо.

— И вот этим ребятам, и моей бригаде, кого помнишь.

— Уже. Но я добавлю. Я тут посижу пока, подожду вас.

— Спасибо, — он махом допил то, что оставалось в крышке термоса, закрыл его и встал, что-то приказал своим людям, ему что-то стали приносить, Вера не слушала — у неё была задача.

«Здесь пахнет бедой. Сильно.»

Этот тяжёлый запах рождался где-то в горле, она могла ощутить его даже когда не дышала, он как будто впивался в кожу и всасывался сразу в кровь, сразу весь, и разрушал.

«Такое зло не возникает само по себе, это чья-то воля.»

От этого было страшно, совсем немного, и гораздо сильнее было... она не понимала этого чувства. Оно было похоже на злость, или ревность, или задетую гордость — как будто кто-то безмерно наглый тянул ручонки к тому, что принадлежит только ей.

«Кто посмел?»

Макс рядом с ней закончил одеваться и быстро прошёл мимо, спустился вниз и скрылся в пещере, внутри как будто размазавшись — там всё было не так, как здесь.

«Аномалия, он говорил. Магия не работает. Тогда почему я его вижу?»

Присмотревшись внимательнее, она поняла, что видит не только его, она видела пульсирующую звезду, каплю крови Дракона, очень знакомую каплю. И рисунок вокруг. Она узнала его.

«Как же глубоко он забрался.»

Видно было плохо, Вера пыталась напрячь своё внутреннее зрение и сфокусировать его, но не получалось — между ними как будто что-то было, что искажало её зрение, как будто граница между водой и воздухом, или водой и маслом. Она открыла глаза, встала и пошла к пещере.

После телепортации её усадили на сложенный брезент, постеленный на жухлую траву, тропинка вниз начиналась практически от него, и больше никуда не вела, только в пещеру, как будто сюда приходили исключительно телепортом, всегда.

«Почему бы и нет. Если здесь начинается аномалия, то телепортировались к её краю, а дальше шли пешком. Под землю. Зачем?»

По логике выходило, что за тем же, за чем туда полез господин её беспокойный министр. Она плохо видела, пока сидела на траве, но стоило взяться рукой за обнажённый камень, как она как будто нырнула в его недра — всё стало чётко и понятно, как будто она смотрела на трёхмерную визуализацию, построенную на основании снимков, сделанных высокоточным оборудованием.

Она видела всю скалу, от этого выступа и глубоко под землю, во все стороны, настолько далеко, что это уже переставало иметь значение. Для неё была важна только одна точка, маленькая, но очень яркая.

«Звезда.»

Звезда стала центром, к которому она устремилась, и от этого центра стала изучать окружающие камни. И картина вырисовывалась не радужная.

«Макс сказал, их засыпало.»

Она не до конца понимала, что видит, это было похоже на потоки воздуха разной плотности и температуры, или воду с разным вкусом. В ней как будто бы были рецепторы, позволяющие это различать, но она не умела ими пользоваться, и не понимала, что перед ней, пока не обращала всё своё внимание на какой-то участок и не погружалась в него целиком. Кое-что привлекло её внимание своей упорядоченностью, намекающей на рукотворность, она вдохнула это всем существом и узнала запах — железо, старое и злое, кислое от дыма.

«Это оружие. В ящиках. Штабелями.»

Чуть в стороне проходила плавная река того же железа, но мягкая и свежая, совсем не испорченная — природное месторождение железа, довольно богатое, и чуть глубже ещё один пласт, ниже ещё один, потом целое скопление, клином вниз, там плотность была повыше, и оно как будто притягивало — магнитное поле, видимо, оно и искажает магию.

«А мне не мешает. Какая красота.»

Немного разобравшись в том, что она видит, она опять попыталась найти министра, нашла и увидела рядом с ним ещё одного дракона, которого раньше не видела. Они были довольно далеко друг от друга, и совершенно не двигались, это выглядело странно. И ещё более странно было то, что проход в толще камня между ними был как будто размыт.

«Нет, он засыпан. Их не просто заблокировало обвалом, их физически засыпало. Чёрт.»

— Макс!

Она резко вынырнула из видения, увидела рядом своих бойцов и малость ошалевшую Кайрис, которая стояла к ней спиной и физически закрывала её от своих же, расставив руки пошире. Вера посмотрела на свои руки, увидела в правой ту бумажку, на которой писал ей письмо Макс, протянула левую Кайрис:

— Дай чем писать. Карандаш дайте мне, быстро!

Из пещеры выглянул Макс, Вера протянула руку к нему:

— Карандаш дай. Ты знаешь, что такое изопроекция?

— Разберусь, — он протянул ей карандаш, она положила листок на скалу и стала рисовать и объяснять:

— Мы тут. Тут вход. Здесь вот так. Тут пусто, тут, и тут, и тут, тут везде пусто. Тут жила с рудой, сюда пошла. Тут ящики с оружием, раз, два, ещё дальше, много. Тут начинается завал, от третьего. Тут он заканчивается и дальше идёт чуть-чуть прямо, но дальше опять завал.

— Ты видишь людей?

— Нет. Я вижу только драконов, и я вижу одного здесь, и второго здесь. Это министр, — она нарисовала угловатую звезду в этом месте, требовательно ткнула туда пальцем и сказала: — Я точно знаю, что это он. Кто второй — не знаю. Они не двигаются, потому что не могут, их засыпало. Иди и достань их. А потом съешь эту бумажку. И я стану твоим лучшим другом навсегда.

— Вода прибывает, — мрачно сказал Макс. Вера нахмурилась — она не видела воду. Опять положила ладонь на скалу и сказала:

— Иди.

— Ушёл, — он взял бумажку и побежал внутрь пещеры, Вера взялась за скалу двумя руками, потом прижалась к ней лицом и всем телом, стремясь войти туда целиком и понять всё полностью. Железо она видела прекрасно, даже стала различать в некоторых местах металлические опорные конструкции, которыми поддерживали своды, но людей не видела, и воду не видела, Макс тоже из её поля зрения пропал довольно быстро, хотя пока стоял рядом, она его видела.

«Давай, Макс. Давай!»

Она излучала удачу как лазер, нацеливаясь чётко на министра, и от него волнами во все стороны.

«Чем ближе к нему, тем лучше идут дела — ориентируйся, Макс. Давай...»

Камень менялся. Боковые ненужные туннели слегка засыпали, зато самый нужный освобождали, они всё делали правильно, и она перебирала спасателей по именам, посылая им удачу лично, хоть и не могла их видеть. Потом скала содрогнулась взрывом, ещё одним, потом серией мелких, внизу что-то менялось, на уровне с оружием камень расступался в стороны — спасатели копали как кроты, магия там не работала, но работали люди, вынося камень на себе. И они дошли.

Она выдохнула, открыла глаза и слабо улыбнулась Кайрис, перевернулась так, чтобы прижиматься к скале боком, улыбнулась шире и успокаивающе сказала:

— Всё, пойдём, они дальше справятся.

С первой попытки пойти не получилось — для неё как будто вектор гравитации изменился и вместо центра планеты стал прижимать её к скале, под углом, на ней хотелось полежать. Вера беспомощно посмотрела на Кайрис, Кайрис аккуратно взяла её на руки и понесла наверх, усадила на брезент, стала отряхивать её одежду и вытирать лицо. Вера почти не реагировала — она до сих пор была там, где-то по ту сторону границы между «здесь» и «не здесь», ей было тяжело шевелиться.

Опять невольно провалившись в созерцание камня изнутри, она заметила, как «звезда» довольно быстро приближается, собралась с силами и встала на ноги, сказала Кайрис:

— Пойдём отсюда.

— Может, дождёмся?

— Нет, я не хочу его видеть.

Кайрис что-то сказала группе, они окружили их и телепортировали.

***

В приёмной их встретил секретарь Чи, опять пришёл в ужас от её вида, высказал всё, что он думает о кое-чьём умении изгваздать два костюма за один день, и отправил отмываться и переодеваться, потому что через полчаса здесь обещал быть сам Андерс де’Фарей, и это уже неприлично.

Вера приняла критику по всем пунктам, согласилась со всем на свете, попросила расшнуровать ей ботинки и сняла их прямо здесь, а сама пошла в душевую босиком, и сидела там без движения минут десять, приходя в себя. Потом вроде как пришла, вымылась и надела чёрный костюм, поверх которого ей положили весёлые фиолетовые трусы и чёрную майку, она оценила.

Андерс пришёл весь в разноцветной пыли, извинялся, смеялся и рассказывал, что его ученики над ним подшутили, а он решил, что лучше придёт немного чересчур яркий, чем опоздает, Вера подтвердила, что так прекрасно, он опять смеялся. Ей нравилось быть в его компании.

Когда он заметил на столе амулет с оторванной верёвкой, то сначала попросил разрешения посмотреть, потом нахмурился и отложил его подальше, мягко спросив у Веры, уж не решила ли она случайно надеть эту неловкую попытку начинающего экспериментатора. Она сделала вид, что смущена и не хочет сдавать экспериментатора, а Андерс долго и мудрёно извинялся за свою смелость в суждениях, а потом сказал, что это очень сложная вещь очень узкого спектра действия, и место ей на помойке, в крайнем случае — в исследовательской лаборатории, но точно не на Вериной нежной шейке, и попросил ни за что на свете не носить амулеты от дилетантов. Она пообещала.

Он принёс список вопросов по тем книгам, которые они в прошлый раз разбирали, они вроде как начали его изучать, но потом Андерс начал немножко хвастаться своими успехами в магической стабилизации ложки и стакана, потом стал рассказывать про новый проект, который поможет старикам избежать повышенного износа суставов, потом вообще отложил книги и стал бегать по кабинету, развешивая в воздухе магические иллюзии схем заклинаний, которые он сейчас изобретает, и хвастаться так откровенно, как будто ничего в мире не может быть лучше, важнее и правильнее, чем хвастаться, Вера была в восторге.

Андерс ощущался как бурлящий гейзер, из него эта энергия просто фонтанировала, он иногда от переизбытка эмоций ронял вставную челюсть, но ощущался как самый молодой и бодрый из всех, с кем она за сегодня говорила, его было не остановить, она и не пыталась. За окном село солнце, когда Андерса пришли искать паникующие секретари, которые напомнили ему о том, что он пропустил собственную лекцию в собственной академии, и вообще опоздал куда только можно, он хватался за голову и извинялся, и обещал срочно всё исправить и наверстать, как только дорасскажет Вере вот это и вон то. В итоге все, кто пришёл его забирать, просто сидели рядом с Верой и слушали, как Андерс хвастается, и все были в восторге — как она поняла, он никому не рассказывал о своих проектах, так что секретари были правда удивлены.

Потом за Верой пришёл её собственный секретарь, тоже сильно извинился, и сказал, что Веру ждут, поэтому ей надо идти. Андерс быстро вспомнил про важные дела, распорядился назначить следующую встречу и ушёл, забыв своих секретарей, которые телепортирующими магами не являлись, и опять были вынуждены искать его по всей столице. Вера проводила секретарей, пожелала им удачи и пошла вытирать столы от цветной пыли, слушая через дверь стоны секретарей Андерса и с намёком указывая глазами в их сторону секретарю Чи — типа, радуйся, что ты — не они. Он корчил рожицы, но в глубине души радовался — Вера знала об этом, потому что он снял амулет.

На ужин Веру ждала та же компания, которая была на обеде, Вера специально уточнила этот вопрос у секретаря Чи, и честно призналась ему, что вообще не горит желанием ужинать с Эйнис, поэтому либо обойдётся без ужина, либо предложения принимаются. Он слегка напрягся, задумался, пообещал решить вопрос и убежал куда-то за дверь. Через пять минут вернулся и сказал, что ужин Вере подадут в покои во дворце, и если она не хочет никого видеть, то сможет поужинать сама. Она подтвердила, что совершенно никого, хотя секретарь и пытался семафорить ей глазами на эту тему, она сделала вид, что не поняла — она очень сильно не хотела никого видеть.

Её отправили телепортом в комнату министра на третьем этаже дворца, там была пустота и тишина, это было уже неплохо. В столовой большой стол заменили на маленький, почти такой же, как тот, что она видела в комнате за ширмой в своём кабинете. Она не понимала, зачем надо было его менять, тем более, на такой маленький, но стол ей понравился — он был резной и изящный, более лёгкий на вид, и стулья тоже стали потоньше и полегче, и их стало всего два, хотя раньше было четыре.

На столе уже стояли тарелки с едой, судя по всему, от Булата — просто и сытно, без изысков, просто каша, просто мясо. Но её организм от запаха этой каши выдал такой голодный вой, что она сначала подошла к столу и взяла с тарелки кусок мяса зубами, и только потом пошла мыть руки. Это было настолько вкусно, как будто она не ела со вчерашнего дня, и целый день бегала на открытом воздухе, плавала и копала огород. Она даже задумалась о том, что порция будет маловата, но когда села за стол и стала есть по-человечески, наелась довольно быстро. Внутри поселилось такое умиротворение и тихая радость, как будто эта каша была волшебной, она подумала о том, что дело не в каше, а в супергерое Булате, который готовил с душой и без всяких амулетов.

«Храни тебя боженька, святой ты человек, Булатик. Пусть у тебя всё получается.»

В дверь постучали, аккуратно, но громко, раздался голос Булата:

— Десерт! Надо?

— Очень надо, заходи скорее, давай всё сюда, я всё съем! — она протянула к нему две руки и всю свою голодную душу, Булат рассмеялся и бочком втиснул в дверной проём свои плечи и большой поднос с чайником и печеньем, поставил всё на стол, изобразил гордую позу лакея из лучших домов, стал расставлять перед Верой блюдца. Но хватило его не надолго — случайно поймав её взгляд, он рассмеялся и выпал из образа, стал поправлять тарелки и приговаривать, как бабушка:

— Чай как ты любишь, из Ридии заказанный. Печенье у меня в этот раз получилось, вроде нормальное, но смотри, пробуй, может, суховатое, я не знаю, как тебе понравится. Если гадость, то и не ешь его, я тебе из королевской пекарни принесу, там тоже лежит, прислали, всё свежее. Варенье это не я делал, это прислали, Шен сказал, ты перед дуэлью его ела, было нормально. Вот. Вот так вот. Красиво?

— Обалденно. Садись скорее, составь мне компанию, — она потёрла руки и взяла печенье, которое было дубовое настолько, что от попытки его жевать в ушах стоял хруст, как у хомяка, но было очень вкусно. Булат смотрел на неё так внимательно, как будто готовился к этому банкету месяц, и если что-то получилось плохо, он просто пойдёт утопится сию секунду, Вера показала большой палец и взяла второе печенье. Булат выдохнул так, что шторы качнулись, осторожно сел на краешек стула, прислушиваясь к его скрипам, помялся и спросил:

— Всё хорошо у тебя? Ты не заходишь совсем, я готовлю и не знаю, придёшь — не придёшь, или остолопы эти всё сожрут, неблагодарные. Им хоть помои, лишь бы побольше. Никакого интереса. Хоть Док заходит, а иногда и он не заходит, только пацана пришлёт, заберёт своё и всё, а как ему, нормально/нет, хрен кто скажет. Нормально?

— Очень вкусно, — с набитым ртом кивнула Вера, и у неё даже «часы истины» не пикнули.

— Не суховатое?

— Чуть-чуть. Можно температуру поднять, а время уменьшить, будет помягче внутри, а снаружи корка. Но тут дело хозяйское, кто как любит. Я сухарики очень уважаю, так что мне отлично. У нас продают булки с изюмом, режут их тоненько и сушат в духовке, получаются сладкие сухари, к чаю самое то, и в поход можно взять. Очень вкусно, — она схватила третье печенье, Булат расслабился окончательно, тоже взял себе одно, зажмурился, откусил и захрустел, как будто прислушиваясь к ощущениям. Дожевал и сказал:

— Ты бы, это... предупреждала заранее, если с этой компашкой кушать не будешь. Там все собираются, как на богатый приём — Эйнис костюм чистит, пацаны моются, Двейн лекарства принимает. Ему нельзя их сильно часто, так что... Предупреждай, ладно?

— Хорошо. А ты тогда, раз уж заделался курьером, передай от меня — я с людьми в амулетах этих грёбаных не разговариваю. Вообще. Боятся за свои секреты — пусть не приходят, мне их секреты нафиг не нужны, и кислые рожи их тоже. Лады?

Булат слегка обалдел, пожал плечами и неуверенно кивнул, Вера усмехнулась — прослушка, может быть даже Кайрис за дверью сидит, записывает и докладывает. Булат смутился и тихо сказал, глядя в стол:

— У меня нету.

— Я знаю. Потому что когда они есть, я это вижу. И кстати, на человека, который этот амулет на себя надел, он тоже влияет, сегодня Фредди эксперимент проводил, над собой, естествоиспытатель он. И ему было плохо от этого амулета, гораздо сильнее, чем мне. Так что имей в виду.

— Я понял.

— Угу, — она посмотрела на него секунду, потом улыбнулась: — Обалденное печенье, оставь его здесь, я буду ночью ходить в дожор и хомячить.

Булат рассмеялся, откусил от своего печенья ещё кусочек, стал с усилием жевать, поглядывая на Веру и улыбаясь. Дожевал и шепнул:

— Крепкие у тебя зубы, молодые.

Они обменялись взглядами и рассмеялись оба, Вера придвинула себе варенье и стала есть его ложкой, запивая чаем и поглядывая на Булата. Он с трудом догрыз своё печенье, принял Верины восторги по поводу ужина, поблагодарил её за всё в мире, пообещал завтра испечь чего-нибудь получше и ушёл. Судя по звукам шагов за стеной, его там ждало минимум три человека. Двое ушли с Булатом, один прошёлся по комнате туда-обратно, потом подошёл к двери и тихонько постучал.

Вера не отреагировала никак, дверь приоткрылась чуть-чуть, потом чуть больше, потом вошёл господин министр, картонный, но изображающий доброжелательность. Улыбнулся и сказал:

— Приятного аппетита. Можно присоединиться?

— Спасибо. Нет, нельзя.

Министр перестал улыбаться, потом опять попытался, сказал хитрым шёпотом:

— А если очень хочется?

— Тогда выйдите и зайдите правильно.

Он посмотрел на дверь, потом отвёл глаза, сказал тихо и без шуток:

— Вера, я не очень хорошо себя чувствую и не хочу с вами делиться этими ощущениями.

— Не хотите — не надо, дело хозяйское. Я никого ни к чему не принуждаю. Дверь там.

Министр молчал так долго, что Вере надоело на него смотреть и она опять занялась чаем, он сделал шаг к столу, но на втором шаге споткнулся о её взгляд и остановился. Она сказала:

— Я неясно выразилась?

— Вера, я плохо себя чувствую...

— Мне по барабану. Угадайте, почему.

— Я знаю. Я хочу с вами поговорить, и не хочу, чтобы на ваше решение влияло моё состояние.

— Ваши хотелки — ваша проблема. В вашем распоряжении весь грёбаный мир, но вы почему-то пришли именно в эту комнату. Где-нибудь там, за дверью, найдётся море людей, готовых с вами разговаривать в любом виде, но раз уж вы пришли разговаривать именно со мной, попробуйте вызвать у меня ответное желание с вами говорить. Подсказка — пока что вы очень плохо справляетесь.

Он медленно глубоко вдохнул, подошёл и сел за стол. Вера тщательно облизала ложку, макнула её кончиком в варенье и сунула в рот опять, глядя на свою чашку. Министр сказал:

— Спасатели группы Фила просили передать вам их благодарность за помощь.

Вера опять облизала ложку и стала целиться кончиком точно в центр варенья. Министр продолжил:

— Макс просил передать вам его благодарность за помощь и извинения за то, что лучшими друзьями вам не стать.

«Дзынь.»

«Отобрал бумажку у Максика. А и пофиг, пусть поломает голову.»

Она рисовала на варенье медленные плавные узоры, как-то отстранённо думая, что если бы кто-то так вёл себя с ней, она бы уже психанула и ушла.

«У него вообще самоуважения нет? Или какие-то новые тайны? Интересно, чем же он собрался меня впечатлить после того, что я видела утром? Он не только собирается жениться, он уже женат? Он продаёт меня в рабство? Он готовит государственный переворот? Он уже совершил переворот? Теперь здесь по закону едят Призванных?»

— Вера, вы что-нибудь скажете?

Она пожала плечами:

— Вы хотели поговорить — вы поговорили. Я не хотела. И я не буду.

Он встал, потом сел обратно и сказал:

— Фредди было плохо от амулета не потому, что амулет плохой, а потому, что Фредди не в порядке. Когда его лечили, ещё в детстве, ему испортили не только тело, но и ауру. У него там происходили процессы, которых у нормального здорового человека происходить не должно, поэтому ему было плохо. У всех остальных так не будет, он один такой уникальный.

Она посмотрела на него тупым рыбьим взглядом подростка в наушниках, который на любое заявление отвечает: «И чё?», опустила глаза и продолжила художественно макать ложку в варенье и облизывать.

Министр сидел молча и неподвижно, но Вера видела по его напряжённым рукам, что ему это тяжело даётся, поэтому он точно выдержит меньше, чем она. Он взял из вазы печенье, Вера смогла промолчать, но мысль не сдержала.

«Зубы долечили уже? Хотите ещё раз?»

Министр положил печенье обратно. Вера усмехнулась.

«Кайрис, скажи ему, пусть уходит. У него нет шансов. Фредди может быть и не показатель, но опыту Андерса де’Фарея я верю. И ещё больше верю его искренности и непредвзятости. Он сказал, что амулет фигня, а он умный дядька, и один из немногих здесь, кто желает мне добра и ничего не хочет с меня поиметь. В отличие от вас.»

Министр молча встал и вышел из комнаты. Вера усмехнулась и опять взяла чашку.

Закончив с вареньем и выпив ещё одну чашку чая под хорошую книгу, Вера пришла в благодушное настроение, ещё немного помедитировала на свою головоломку, без особого фанатизма, и пошла купаться. В ванной стояли все баночки, которые она покупала во всех магазинах косметики за всё время, одну из них она решила испытать — там были прозрачные шёлковые мешочки с засушенными цветами, фруктами и травами, их полагалось опустить в ванну с тёплой водой на пятнадцать-двадцать минут, потом вытащить, долить горячей воды и наслаждаться цветом, ароматом и пользой для тела и души. Так было написано на банке, на вид примерно трёхлитровой, Вере предложили её как замену соли для ванн.

«Ну что ж, попробуем.»

Она поставила набираться ванну, разделась, вымылась под душем, надела халат, достала из банки пакет и опустила в воду, он сразу стал распространять цветочный аромат и волны розовых, фиолетовых и жёлтых цветов. Вера пошла на кровать, засекла двадцать минут на телефоне и опять открыла книгу. И в дверь тихо постучал кто-то картонный.

— Идите к чёрту.

Стук повторился ещё раз, она подняла глаза от экрана и посмотрела на дверь:

— Я не хочу видеть никого в этих грёбаных амулетах, что непонятно? И вообще, вы там в конец охренели? Вы часы видели? Это неприлично, заимейте себе уже совести хоть каплю. Или почитайте учебник по этикету, я не знаю, спросите у кого-нибудь умного — ломиться в спальню к женщине посреди ночи нормально? Может, его вы послушаете, если мои слова для вас пустой звук.

За дверью долго была тишина, потом раздались шаги к центру комнаты, скрип дивана и тишина. А потом кто-то картонный снял амулет.

«Хочешь эффектно ворваться? Спроси меня, как. Подпись: Звезда.»

Её так накрыло от этого, что какое-то время она ничего не видела и не слышала, как будто частично потеряла сознание, лишившись всех чувств, кроме того самого.

«Как будто просыпаешься в темноте, а потом кто-то раздвигает шторы в ослепительный полдень. Бесчеловечная сволочь.»

Сволочь стояла в дверном проёме, опираясь плечом о косяк и изображая на лице скучающе-ироничное равнодушие, заранее готовое к посылательству на любое количество букв.

«Не работает, господин министр. Вы либо покерфейс снимите, либо амулет наденьте, а то как-то не клеится.»

Немного придя в себя и отдышавшись, она поняла, что всё ещё лежит на кровати с телефоном, и у неё уже локти болят от этой застывшей позы, выключила экран и осторожно села, заодно отворачиваясь от входа. Министру это движение не понравилось, судя по волне досады, ударившей Веру в спину, но она не обернулась. Тишина стояла такая напряжённая, что было отчётливо слышно, как в ванной капнула вода, один раз, Вера вздрогнула от этого звука. Потом вздрогнула сильнее, когда запиликал таймер в телефоне, она выключила его и коротко посмотрела на министра, сразу же отводя глаза.

«Я требовала снять амулет — он снял. Что дальше?»

Она поняла, что не помнит, из-за чего на него злится. Гормоны злости всё ещё кипели в крови, но в памяти ничего не было, и ей пришлось приложить усилие, чтобы восстановить цепь событий. Она стала прокручивать все происшествия дня в обратном порядке.

«Так... Министр пришёл пить со мной чай, я отказалась из-за того, что он был в амулете, он отказался его снять и ушёл. До этого приходил Булат, вкусно накормил меня и попросил предупреждать, если я не захочу ужинать с Эйнис. А почему? Потому что я отказалась, и не предупредила, а она костюм чистила ради этого ужина. Ладно, учтём. Дальше? Андерс приходил, побыл великолепным и ушёл. Сказал, что амулеты фигня, естественно. А перед Андерсом я отмывалась, потому что валялась на скале ради Макса. Министр у Максика бумажку мою отобрал, то есть, он знает. И знает, что я пожарным своё умение видеть драконов спалила, а он просил не палить. Ну, дело тёмное — Макс сказал, что вода прибывает, я эту воду не видела, но взрывы слышала отчётливо, а если он решился взрывать, хотя знал, что там живые люди завалены, то он всерьёз боялся, что они задохнутся раньше, чем он руками до них докопается. Могли пожарные соврать, ради проверки меня? Теоретически, могли — они люди подневольные, им приказали, они выполняют. Но „часы истины“ промолчали. И министр тоже там был.»

Она опять осторожно посмотрела на него, он смотрел в сторону, но не так, как раньше смотрел, слушая подсказки от Кайрис, читающей мысли, а просто смотрел, как будто думал, так же, как она. Она опять отвела глаза, пытаясь поймать мысль.

«А до этого? Фредди приходил меня побесить, рассказывал сказки про то, как министр бьёт сестёр по лицу моими ногами. Эксперименты ставил... Плохо ему было. Но он терпел, потому что у него есть тайны. У всех есть тайны, поэтому меня никто не любит — я вызываю неконтролируемое желание их рассказать. Только у Андерса нет тайн, и у Булатика. Буду с ними ужинать.»

Она опять потеряла мысль, в голове был лёгкий шум, во всём теле качалась лёгкость, как будто она вина выпила, ощущение было приятное, но поддаваться и расслабляться не хотелось — она должна была докопаться до сути и вспомнить что-то важное.

«Когда ты нужен людям, разумей — то лучше для тебя, чем для людей.»

Эта цитата была написана на обороте её тетрадки, из которой она планировала однажды сделать книгу по трёхмерному моделированию в той программе, в которой работала уже больше трёх лет. Она знала её всю, до самых глубоких глубин, которые, кроме разработчиков программы, никто и не использует, и сама Вера использовала редко, но знать и понимать всё до самого дна было приятно, потому что полезно — глубокое понимание функционала, помноженное на ежедневную практику, превращалось в виртуозное владение программой как инструментом, и позволяло работать не только очень быстро, но и чисто технически красиво. Она гордилась и хвасталась этим умением, в любой момент работы выбирая яркие цвета элементов и красивые ракурсы визуализации модели, и клавиатурные сокращения набивала пальцами вдохновенно и страстно, как пианист, даже если на неё никто не смотрел — она представляла, что на неё смотрят, и выступала для невидимых духов, если рядом не находилось людей. А когда находились, работа становилась настолько в кайф, что она готова была впахивать без еды и сна, просто за восхищение.

«Коля это просёк, и всегда находил минутку постоять у меня за спиной и повздыхать о том, что меня нельзя клонировать и собрать отдел из десятка Вер. Я таяла. А потом он просил помочь юным падаванам, а то они вообще бестолковые, а я такая офигенная, и объяснять умею лучше всех. И я радостно скакала помогать, и тетрадку вела ради них — мне она не нужна, я и так это всё помню. Коля эту тетрадку и сам иногда брал, а потом однажды вернул с этой фразой, красиво написал, старался. Ювелир. Вручил и сказал: „Не будь жадной, не будь гордой, талант даётся не всем, тебе сильно повезло, а кому повезло не так сильно, те очень стараются. Если тебе не сложно — помоги, и не считай это подвигом, это просто такая жизнь, люди разные“. Мудрый старый Коля... На десять с копейками лет старше меня. Где я буду через десять лет? Буду ли мудрой, буду ли старой? Буду ли нужна людям?»

Шторм в голове немного улёгся, она осмотрелась, увидела министра, попыталась понять, почему он застыл в дверях. Вспомнила, что у них какие-то проблемы, и она как раз собиралась вспомнить, какие, когда отвлеклась на Алишера Навои.

«Почему я вообще о нём вспомнила? Я же не брала тетрадку с собой, она на работе лежит, на столе, где всегда, там все её берут...»

Она точно помнила, что прочитала эти слова, совсем недавно, сегодня.

«Откуда в мире, в котором нет русского языка, надпись на русском языке?»

Память тут же одёрнула её — не на русском, каракулями какими-то, и транслитом, и чёрт знает чем ещё.

«Шифровка. Это та бумажка, которую передал мне второй Призванный. Это кто-то с работы? Коля попал в этот мир? Ха, это будет номер. Цыньянцы хотели воина — получили меня, потом захотели ещё одного воина — получили ещё одного ювелира, обалденно.

И волосы у него светлые, и сладости он любит, и крепкий алкоголь хлещет легко, и мясо ест с удовольствием, и рисует хорошо и быстро. И в друзьях у меня он есть, мой танк он видел, мы его даже обсуждали, я ему историю про тросики рассказывала, он ржал до слёз, говорил, что я должна была обратиться к нему, он бы из бормашины старой вытащил.

Коля, Коля, начальник участка моделирования, пипец как расстроенный тем, что начальница 3D-отдела уволилась и укатила в Питер, коза такая. Моё увольнение взвалило на него всю мою работу, и он должен был думать обо мне весь рабочий день, каждый раз, когда он разбирал мои документы, он думал обо мне, он чисто статистически самый думающий обо мне, очень эмоционально. Боженьки, Коля, прости...»

Она сидела неподвижно, настолько глубоко уйдя в себя, что телом как будто окаменела, она ничего не чувствовала, даже не дышала. Потом поняла это и вдохнула медленно и глубоко, пытаясь вернуться к изначальному плану и вспомнить, что не так с министром.

«Шифровку я переписывала перед тем, как встретиться с Фредди. Смотрела фотографии с бала, там великолепный господин министр мне вешал на уши лапшу о том, какой он наивный и доверчивый, и как мои слова на тему изящества его операции заставили его представлять наши зубные щётки в одном стаканчике.»

Иронично было то, что в данный момент их щётки таки стояли в одном стакане, аккурат через стену, две, одинаковой формы, но разного цвета — серая и красная.

«С чего он решил, что мне нравится красный цвет? Ах, да — это ему он нравится, и поэтому он меня в него одевает, я же существую в этом мире исключительно для того, чтобы услаждать его взор, а моё мнение по любому поводу идёт лесом, меня не спрашивают.»

Память вернулась, на пол рухнули цыньянские портреты, лавиной, в её памяти их было гораздо больше, чем в реальности. Расфуфыренные цыньянские девственницы ухмылялись с портретов, показывали языки, кривляли рожицы и строили глазки, смеялись наигранными детскими голосами, как бы говоря: «мы подходящие, а ты — нет».

«„Уж раз у человека лживый рот, не верь ему, когда он и не лжет“. Это тоже Алишер Навои сказал, великий поэт, он знал жизнь. Я, жалко, не знаю. Всё верю и верю, каждый раз как в первый, зря меня так назвали, дурацкое имя, наивное. Надо менять. Надо в Ридию. Артур сказал, там нормально менять имя, если ты меняешь жизнь.»

Она готова была вставать и идти, прямо в Ридию, пешком через горы, но в дверях стоял господин министр внешней политики этой страны, способный найти её хоть в горах, хоть в Ридии, хоть на дне морском, она не сомневалась. Он заметил, что она на него смотрит, и тоже поднял на неё глаза, иронично двинул бровями и спросил почти шёпотом:

— Хотите меня избить, убить, а потом найти в следующей жизни и убить ещё раз?

Вера поморщилась и ответила вполне уверенно, настолько сильно, что сама от себя не ожидала такой мощи и решительности:

— Если в следующей жизни вы меня узнаете, а я вас — нет, прогоните меня с порога, сразу. Я не хочу ещё раз вот это вот всё.

Он закрыл глаза с такой болью, что Вера ощутила её физически, даже задумалась, пытаясь понять, ей это чудится с непривычки или ему действительно больно. Он медленно глубоко вдохнул и сказал ещё тише, с ноткой мольбы, которая её всерьёз испугала:

— Вера, пожалуйста... Давай сегодня без вот этого вот всего? Хотя бы сегодня. Подари мне ночь перемирия, как на войне, знаешь? Чтобы... Ну, ты знаешь.

Она знала, для чего на войне перемирия.

Он молчал, она развернулась к нему, осмотрела его внимательнее, приходя к выводу, что это всё-таки физическая боль, где-то в груди.

«Ему к врачу надо, а не ко мне. Или он пришёл для того, чтобы договориться и уйти? Ладно, дадим ему шанс, пусть.»