Хочу мужа с гарантией. Часть 1

«Не заблуждайся насчёт осведомлённости своей

жены. Не верь, будто на решения мужчин женщины

не имеют влияния. Твоя жена держит в рука самое

важное: твой дом. И всех твоих домочадцев. Значит

в её руках и ты сам, и твои решения. Не забывай

об этом. Остерегайся этого больше, чем нападения

на твой дом сотни вооружённых мужчин»

(Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Барубату было неловко. Барубат хотел бы сейчас оказаться за много дней перехода от Круга, куда неугомонный ученик затащил его силой. Да ещё не оставил стоять в сторонке, когда речь идёт о таких простых людях, как лекарь, попавших на совет старейшин. Нет, он усадил учителя, дабы тот оказался вровень с главами двенадцати корневых родов Нихура. Правда, занять место кого-то из них не осмелился даже этот необузданный бунтарь.

Впрочем, неглупый парень и уже опытный воин не стал бы дразнить гусей с железными клювами – как испокон предупреждает народная мудрость. Он велел установить для учителя собственное кресло: самое обычное, мягкое с удобной спинкой. Рядом со своим законным местом сына правителя Нихура. На что умные старейшины лишь покачали головами, да и плюнули на мальчишескую выходку: есть дела поважней его дерзости.

Глупцы же попытались окоротить юнца: дескать, не рано ли тот начал хозяйничать в Кругу? Его ещё не утвердили наследником, так что мог бы вести себя поскромней. А то ведь заветная мечта может и не сбыться: мол, изберут они правителем его старшего брата Таниха, тогда сопляк попляшет! На что Барних лишь загадочно ухмыльнулся. Его глаза при этом равнодушно скользнули по старым крикунам. Словно те уже не старейшины, а всего лишь мёртвые тени, навевающие память о некогда живших и отживших своё. Будто их места уже пусты и дожидаются новых людей.

– И чего сидим? – забухтел старейшина Них-Бутрах, нарочно не глядя на младшего сына правителя. – Только время зря теряем. Вызвали всех сюда, а зачем, если просто сидим? Так не годится.

– Неотложное дело, – напомнил ему Них-Юсуд, повернувшись к старому ворчуну. – Всем же ясней ясного: пора решать. Прошло почти шестьдесят дней, как Них-Гадара хватил удар. Дел скопилось, что правитель должен утвердить. Таможенные сборы в беспорядке пребывают. Война вот-вот начнётся, а командующий не назначен. По традиции в таком случае должен командовать сам правитель. Или один из его сыновей. А у нас что? Сам правитель лишь глазами нынче шевелить и может. Младший сын отказался…

– Вот и верно сделал, – проворчал старейшина Них-Шуат.

Родной дядька Барниха – брат его покойной матери – что лишь недавно был избран родовичами старшим над собой. Когда прежний глава рода внезапно скончался – искренне попечалился Барубат о достойном человеке. Новый на пять лет младше Юсуда, и так же продолжает водить в битву собственные сотни. А ещё он признанный красавец, овдовевший пару лет назад. Злые языки наговаривали на род Шуатов: мол, те выбрали не самого умудрённого, а самого смазливого. Дескать, ждут, когда супруга Них-Гадара овдовеет и станет самой богатой невестой в империи. К тому же, молодой и красивой – кому не приглянется такая жена? Вот род Шуатов и вознамерился её оженить на своём новом старейшине, у которого ещё молоко на губах не обсохло: всего тридцать пять годочков – куда это годится?

И что же тогда получается? Таних с Барнихом внуки Шуатов, вдова правителя станет женой Шуата – как бы Нихур однажды не стал называться Шуатом. Какой из корневых родов потерпит такое беззаконие? Как бы ни хотелось мира и процветания своей благословенной земле, все дружно возьмутся за оружие – ничуть не сомневался Барубат в таком страшном исходе. Кто-то обязательно переметнётся на сторону зарвавшихся Шуатов в надежде на возвышение. Ибо гвардия правителя все, как один, стоят за Барниха. Вот вам и гражданская война – сплошное разорение и посрамление древних устоев.

– Верно сделал, – передразнил Них-Шуата самый дряхлый, самый вредный из северных старейшин и взялся поучать новоиспечённого главу рода: – Где ж оно верно, когда везде сплошная неразбериха? Пхары вот-вот набросятся на Нихур. И первым делом пройдутся по моим землям, а мы без головы. Всё ждали, что Гадар вот-вот помрёт, а ему и дела нету. Живёт себе, как ни в чём не бывало. Руки-ноги да язык отнялись, телом не колыхнёт, а всё ж правитель. И как его жена выходить умудрилась? Я вам точно говорю: это ей Дети Смерти помогли. Если не Сыны самого Аира-Создателя. А? – повернулся он к единственному в Кругу лекарю. – Барубат, не слыхал ли чего-то об этом? Ты-то правителя каждый день видишь. Чего там айтарка с ним мудрит, что он по сей день дышит?

Барубат неловко поелозил в кресле, обдумывая, что сказать. Главное: как сказать? А то сболтнёшь лишнего, они переврут твои слова и тебя же потом обвинят во лжи. Барних-то заступится, но зачем мальчику лишние хлопоты? Он и без того ходит по лезвию сабли – если бы не его приёмная мать, давно бы оступился и переломал спины тем, кто его допекает больше всех. Тому же Них-Бутраху – покосился он в сторону старого толстого недруга Гадаров.

Этот злопыхатель всё никак не успокоится насчёт дочери, которую Них-Гадар не захотел сделать женой. Добро бы только это. Когда правителя хватил удар, дочь Бутраха попыталась, было, прибрать к рукам гарем – благо у неё там подружки из самых первых наложниц. Однако Шайтала  их мигом успокоила. С удовольствием выставила бы из дворца всех наложниц. Да, пока не выйдет, раз Них-Гадар ещё жив.

Уразумев, что мысли свернули куда-то не туда, лекарь прокашлялся, постарался принять вид уверенного в себе человека и взялся объяснять:

– Сыны Аира мне в свидетели, что не всякий человек после удара обязательно умирает. Иных, как нашего правителя, и обездвиживает. Я знавал одну женщину, что в таком неспособном состоянии прожила два десятка лет.

– Ты брось завираться! – услыхав неудобный прогноз, мигом вскипел Них-Бутрах. – Два десятка лет, – разглядывал он лица остальных, словно призывая посмеяться над подобной нелепицей.

– Не знаю, как насчёт двух десятков, – задумчиво молвил Них-Юсуд, – но мой старый кузнец лежал без движения семь лет. И лишь потом умер. Да и то, думаю, от старости. А вы, чем болтать, – вдруг рассердился и он, – лучше бы поинтересовались, где Таних. Из-за него мы тут время теряем. Заставляет нас ждать, словно уже правителем провозглашён. Ещё наследник, а уже заносится перед старшими. И кому он нужен: такой-то правитель?

– Тебе-то он точно не нужен, – тут же зло прокаркал другой северянин, покосившись на рассевшегося в привольной позе Барниха. – Своего наследника в правители толкаешь. Дочь ему свою в жёны подсунул, теперь и его…

– Попридержи язык, – холодно оборвал его Них-Юсуд.

Его дочь Санита двадцать дней назад стала женой Барниха. Как всем известно, по желанию новой супруги правителя. Зачем это пригулу, Барубат не знал. Зато кое-кто из старейшин и разглядели интригу и пытались поднять крик: дескать, новый выбор нужно делать. Но Шайтала налетела на них хищной орлицей: Них-Гадар дал слово, и не вам его нарушать. Да ещё таких дерзостей крикунам наговорила, что те уползли с совета, распугивая всех красными от гнева рожами. Что ни говори – довольно покивал Барубат – а пользы от пригула пока гораздо больше, чем вреда. Хорошо он тогда сделал, что вступился за пригулявшую в их мир чужую душу – ни разу о том не пожалел.

– А ты нам рот не затыкай! – рявкнул на Юсуда Них-Бутрах. – Знаю, что вы с Шуатом задумали. Власть заграбастать!

– А ты не задумал? – насмешливо поддел гневливого старика Них-Юсуд.

И многозначительно уставился на парня, стоявшего за спиной старейшины рода Бутрахов. Его младший сын Ранус так же недавно овдовел.  И тоже красавчик не из последних – признал Барубат, придирчиво разглядывая парня лет двадцати двух. Рослого, отлично слажённого, да и воина известного. Понятно, зачем он здесь – хотя на совете надлежало быть старшему сыну и наследнику. Но тот женат, а Ранус непременно рассчитывает на внимание Шайталы.

– Молод ты мне указывать, – не найдя, в чём ещё обличить соперника, зло проворчал Них-Бутрах и в растерянности выпалил: – Лучше за дочкой своей присмотри! А то больно гордая стала. Всё к айтарке ластится, а та её доброму не научит. Всем известно, что Шайтала…

– Заткнись, пока не поздно! – еле сдерживая себя, угрожающе процедил Них-Юсуд.

И подобрал ноги, словно намеревался сорваться с места и наброситься на разошедшегося толстяка.

– Ну, почему же? – угрожающе протянул Барних и криво улыбнулся зарвавшемуся старику Бутраху: – Пускай говорит. А ты его, высокочтимый тесть, не останавливай. Когда ещё доведётся его мысли узнать? К тому же при свидетелях.

Это была угроза. Неподдельная, брошенная прямо в лицо. Них-Бутрах аж побагровел в охватившем его бешенстве. Обвисшие щёки и борода затряслись, брови загуляли туда-сюда, рот уже распахнулся – готовый исторгнуть непотребное. О чём он потом тысячу раз пожалеет – был уверен Барубат. И даже слегка посочувствовал старому огрузневшему и оглупевшему гордецу. Однако два старинных дружка Них-Бутраха зашикали на раскипятившегося спесивца – один даже ногами затопотал, призывая того не множить распри в такое нелёгкое время. И Бутрах нашёл в себе силы угомониться.

Барних же тем временем решил больше не отмалчиваться. Одарил всех белозубой улыбкой на дочерна загоревшем лице и почтительно осведомился:

– Кто мне скажет: сколько у моего брата в приспешниках людей с юга Нихура? Не знаете? – обвёл он почтенных старцев взглядом, преисполненным злого веселья. – А я знаю: один.  Да один с востока. Остальная свора из северных земель. Отчего-то мой брат отдаёт предпочтение им. Мне тут подумалось: чем станет награждать своих подлипал Таних, если станет правителем? Своей-то земли у них нет. А иметь её хочется. Новой взять неоткуда: всё давно поделено. Однако разделённое и переделить можно.

– Ты на что намекаешь, щенок?! – взвился один из северян, подскочив и едва не ринувшись на подстрекателя.

Как бы драка не началась – встревожился Барубат, приготовившись бросится на подмогу ученику. Хотя помощник из него…

Но его заступничество не понадобилась: Них-Юсуд и Них-Кадран с западных земель дружно вскочили и утолкали бунтаря на место. Ещё и кулаки пудовые под нос обидчику сунули: дескать, только дёрнись, и отведаешь, чем за безобразия в Кругу потчуют. Даже Них-Бутрах – которого сказанное мальчишкой задело за живое – обругал оскорбителя. Остальные тоже не остались в стороне, и под сводами священного Круга разразилась свара. Все принялись орать, вскакивать с мест, грозиться – чисто вороньё, что делит обглоданную львами тушу быка.

Впрочем, умудрённые старейшины быстро успокоились – сказалась привычка. И едва они, вполголоса переругиваясь, расселись обратно по местам, Барних возвысил голос, перебивая смолкавший гам:

– А я не намекаю! Прямо говорю: Таних приблизил к себе северян, а остальных сынов корневых родов избегает. Вот я и думаю, – понизив голос, задумчиво продолжил он, – это случайность или умысел? Что-то не припомню таких случайностей при отце. Если уж его ругали, так со всех четырёх сторон Нихура. И друзья у него старинные во всех землях имеются. Мой тесть был первым его недоброжелателем. Что не помешало мне жениться на его достойной во всех отношениях дочери. Или я приврал?

– Не приврал, – криво усмехнувшись, признал Них-Юсуд. – Я с твоим отцом с юности бодался, что бычок во время гона, прущий на матёрого вожака стада. Да и сейчас многим недоволен. К примеру, тем, что сижу тут без дела. Жду сопляка, который первым должен был прийти в Круг. И встречать нас, как полагается. Младший брат здесь, – картинно повёл он рукой в сторону зятя. – И все дни проводит в трудах: гвардию к войне готовит неустанно. А где наш так называемый наследничек? Как он проводит своё время? В попойках да валянии блудливых девок? Кто мне осмелится возразить, будто это не так?

Некоторые старейшины одобрительно закивали, другие промолчали, а парочка самых занозистых северян приготовилась спорить. Но рта открыть задирам не дали. Все повернули головы в сторону распахнувшихся дверных створок. Из-за которых тяжкой поступью воина в полном снаряжении выступили восемь тигров Нихура. И разошлись в стороны, стукнув об пол древками боевых копий. Вот и правильно – одобрил их своевременное появление Барубат. Он облегчённо выдохнул: теперь-то старейшины поостерегутся кидаться друг на дружку, словно безмозглые щенки. Нехорошо, когда родовитого и убелённого сединами мужчину вытаскивают из Круга, как нашкодившего сопляка.

Вслед за тиграми в Круг вошёл и сам командир гвардии: неутомимый, непобедимый Сарфах. Обвёл всех мрачным взглядом недоброжелателя, поклонился, отошёл в сторонку. И вот на пороге показался сам правитель Нихура. Он сидел неподвижно в странном кресле на колёсах, что придумала его хитро-мудрая супруга – привязанный к спинке ремнями. Кресло толкал дюжий гвардеец – ещё двое сопровождали его по бокам. А позади со смиренным видом скользила сама айтарка, опустив очи долу. Она шагнула за порог и остановилась, чтя традицию. Ни шагу дальше не ступила, ожидая приглашения войти. И Них-Юсуд его дал:

– Живи и процветай, высокочтимая Шайтала! Прошу тебя присоединиться к совету, ибо нам нужна твоя помощь.

Шайтала подняла на него кроткий взгляд и сдержанно улыбнулась, степенно молвив:

– Рада помочь.

После чего посеменила вслед за мужем. Них-Гадара подвезли к его законному месту, однако пересаживать на него бездвижное тело не стали, дабы не множить его страдания. Шайтала подошла к мужу и встала так, чтобы видеть его лицо. На котором наливались гневом покрасневшие глаза. Он пучился, медленно обводя нехорошим взглядом старейшин – прямо, как прежде, когда был здоров и бодр. Те довольно покачали головами, перекидываясь одобрительными репликами, и сделали вывод: вменяем.

Них-Гадар перевёл требовательный взгляд на жену, и она тотчас огласила известный ей смысл немого вопроса:

– Мой господин приказал привезти его сюда, дабы увидеть сыновей. И решить вопрос с наследником.

– И как он тебе об этом поведал? – недовольно пробухтел один из старейшин юга Нихура.

– Его речь восстановилась, – невозмутимо ответила Шайтала. – Но ему трудно говорить: он быстро устаёт. Поэтому переходит на язык глаз. Если подтверждает что-то или одобряет, закрывает их один раз. Если отрицает, два раза. Главное правильно задавать вопросы.

Супруг одарил её тёплым взглядом, и его глаза снова гневно зыркнули на свата.

– Мой господин назначает Них-Юсуда старшим этого совета, – пояснила Шайтала. – Так, ли? –  она преувеличенно внимательно посмотрела на лицо супруга, понуждая остальных сделать то же самое.

Старейшины вперили пристальные взгляды в лицо своего вожака – Них-Гадар закрыл и открыл глаза: всё так. Них-Юсуд приосанился и подошёл ближе. Правитель поднатужился и сипло выдохнул:

– Таних?

Них-Юсуд не стал церемониться. Укоризненно покачал головой и отчитался:

– Мы дважды посылали за твоим наследником. Он… сейчас нездоров. И не может прийти.

Них-Гадар окинул его преисполненным злой иронии взглядом и уточнил:

– Пьян?

– Пьян, – огорчённо посетовал Юсуд и добавил: – Третий день.

– Всё зря, – с трудом вытолкнул из глотки отец непутёвого сына.

Прикрыл глаза, собираясь то ли с силами, то ли с духом. Шайтала присела у его ног и осведомилась:

– Приказать, чтобы его привели?

Правитель открыл глаза. Глядя куда-то поверх голов старейшин дважды опустил и поднял набрякшие веки.

– Ответь ещё раз, чтобы высокочтимые не сомневались, – попросила она. – Привести сюда Таниха?

И снова он дважды закрыл глаза.

– Значит, нет, – вслух констатировал Них-Юсуд и обернулся к остальным: – Кто-нибудь сомневается в ответе правителя?

Никто не сомневался. И старший совета озвучил общую волю глав родов Нихура:

– Гадар, пора окончательно назвать твоего наследника. Пока ты в здравом уме и в силах это сделать. Иначе сам знаешь: передерёмся. Скажи своё слово, пока ещё можешь говорить. Твоя супруга, конечно, сотворила неслыханное. Мы и не думали, что к тебе вернётся речь. Тем более здравый смысл. Но, кто ведает, на сколько хватит твоих сил?

Них-Гадар что-то раздражённо промычал. Юсуд вопросительно глянул на Шайталу.

– Не говори долго, – вежливо попросила она.

– Да, ты права, – спохватился он и поставил вопрос ребром: – Них-Гадар, ты обязан исполнить свой долг и назвать имя наследника. Чтобы мы прямо сейчас здесь при тебе поклялись исполнить твою волю.

Все затаили дыхание – дыхание самого правителя наоборот становилось всё более шумным и прерывистым. Шайтала взяла его руку и мягко попросила:

– Не тяни время. Твои силы уходят прямо на глазах. Ты сам потребовал привезти тебя на совет. Не послушался меня, а теперь…

– Помолчи, – устало просипел Них-Гадар и перевёл взгляд на младшего сына: – Барних.

Тот с появлением отца бросил валять дурака, рассевшись, словно в кабаке. Уселся прямо, солидно уперев руки в расставленные колени. Едва правитель позвал, тотчас поднялся и подошёл. Опустился на одно колено и почтительно склонил голову:  

– Я здесь, отец.

Них-Гадар оглядел сына с нежной тревогой в полуприкрытых глазах. Закрыл их и долго сидел так, то ли решаясь на какой-то важный шаг, то ли просто набираясь сил. Наконец, приподнял веки и выдохнул:

– Он.

Вроде всё понятно: правитель назвал своего приемника. Однако Них-Юсуд не удовольствовался одним единственным еле различимым словом. Он развернулся к старейшинам, многозначительно оглядел их и веско произнёс:

– Дабы пресечь домыслы и споры, я спрашиваю ещё раз: Них-Гадар, правитель Нихура, кого ты называешь своим наследником?

– Барних, – с трудом вытолкнул из себя тот и опять закрыл глаза.

Старший совета развернулся и строго оглядел присутствующих. Повёл плечами, ещё больше насупил брови, медленно вынул из ножен саблю. Поднял её над головой, держа обеими руками за лезвие, и внушительно произнёс:

– Троесущий Аирабахаум мне в свидетели: слово сказано. Выбор сделан. И я глава рода Юсудов, исстари занимавшего свои земли и защищавшего восточные пределы Нихура, клянусь благополучием и самим существование своего рода чтить выбор своего правителя.

Он закончил, убрал в ножны саблю и склонился перед Них-Гадаром. Тот поднял и опустил веки, просипев:

– Услышано.

Вторым со своего места поднялся Них-Кадран – Барубат испытывал к этому старейшине западных земель особое уважение. Крепкий высокий старик имел светлую голову и стойкий характер подлинного бойца. Но особенно в нём подкупало лишённое криводушия сердце справедливого человека. Них-Кадран вытащил из ножен саблю и повторил слова клятвы:

– Я глава рода Кдранов, исстари занимавшего свои земли и защищавшего западные пределы Нихура, клянусь благополучием и самим существование своего рода чтить выбор своего правителя.

Взгляд Них-Гадара потеплел: он любил своего старинного верного друга всей душой. Собравшись с силами, он смог произнести сразу несколько слов:

– Услышано. Помоги Барниху. Стань отцом.

Дальше ритуал принесения клятвы пошёл своим чередом. Хотя кое-кто и пытался потянуть время, надеясь, что Гадару окончательно изменят силы. Тот потеряет сознание, и тогда можно увильнуть от клятвы под благовидным предлогом – прекрасно понял Барубат подоплёку их проволочек. Само собой, тянули время северяне – все четверо старейшин. Однако слова Барниха о переделе земель глубоко запали в сердце остальным. И северян заставили поторопиться.

Едва последняя клятва была принесена, голова Них-Гадара упала на грудь. Шайтала подскочила, прихватила её за подбородок, приподняла. Затем махнула рукой, и гвардейцы повезли правителя вкруг алтаря на выход. Дольше длить это безумие опасно – согласился с её решением Барубат. Худо, если Них-Гадар умрёт прямо в Кругу – очень плохая примета. Особенно накануне войны.

– Погоди, – заступил дорогу Шайтале поспешивший за правителем Них-Юсуд. – Скажи сначала: долго он ещё продержится?

– Я что, Троесущий? – сдержанно огрызнулась она. – Откуда мне знать? Ему хуже с каждым днём. Он всё больше спит и меньше разговаривает. Да, и какая теперь разница? – мрачно поинтересовалась уставшая до чёртиков добровольная сиделка. – Вы узнали главное: кого Них-Гадар оставил после себя. Если хотите ещё что-то обсудить с моим супругом, у вас будет такая возможность. Он проспит до вечера. А потом, если будет в силах, я приглашу вас. Он ответит на ваши вопросы. Надеюсь, они будут короткими. К тому же вам придётся подняться в наши покои.

– В супружеские покои?! – возмутился, было, Них-Бутрах, вперившись в бесстыдницу грозным взглядом истового блюстителя традиций.

– Ты уж точно можешь не приходить, – холодно отрезала Шайтала, не удостоив взглядом старого скандалиста. – Зачем Них-Гадару тратить силы на безнадёжного глупца?

– Заткнись, – посоветовал Бутраху сидевший рядом Них-Кадран.

Не дал толстяку устроить очередную свару, остерегающе сощурившись на зловредного задиру. Тот свирепо выпучился на обидчика, хотел его обгавкать, но поймал предупреждающий взгляд Барниха и захлопнул пасть. Имя наследника названо. Клятва верности ему принесена. Пускай даже северяне после откачнутся и откажутся ему подчиняться, щенок всё равно станет новым правителем. Значит, с ним рано ссориться – верно истолковал Барубат причину неохотного отступления Них-Бутраха.

Его ум и верно совсем прохудился – покачал головой лекарь, знавший своего ученика, как никто в Нихуре. Барних рано повзрослел, и умеет слушать мудрые советы. К тому же у него отменные защитники: тесть Них-Юсуд, названный отец Них-Кадран, названная мать – дочь самого великого Ай-Таларуха. Ну, и он: смиренный  мудрец, знающий своё место – осторожно похвалил себя Барубат, внимательно следя за пригулом.

– А тебя, высокочтимый, – вежливо молвила Шайтала, кланяясь Них-Кадрану, которому перепоручили заботу о Барнихе, – мой супруг особенно просил его навестить.

Западный старейшина поднялся, напоказ склонил перед ней голову и степенно пообещал:

– Приду, как только пришлёшь за мной. Даже из дворца не стану отлучаться по такому случаю. Здесь и заночую, если Гадар не сможет принять меня вечером.

– Я постараюсь, чтобы смог, – почтительно пообещала Шайтала.

И направилась к дверям, за которыми уже скрылось кресло на колёсах.

«Женщины подобны глубокой пропасти, на дне

которой ничего не разглядеть, пока туда не упадёшь.

Тебе будет казаться, что ты там бывал и не однажды.

Что знаешь там каждый камень, каждый извив реки.

Но в один прекрасный день ты действительно

свалишься в ту пропасть. И ничего там не узнаешь»

(Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Шайтала сидела в кресле рядом с тахтой, на которой спал Них-Гадар. Задумчиво обсасывала персик и смотрела на Кун-Аира. Того самого Приобщённого Аира-Создателя, что на церемонии бракосочетания угрожал ей карами за ослушание. В принципе, она тогда приняла его угрозы, как нечто само собой разумеющееся: ему инициативные пригулы – лишний прыщ на плешь. Убрать непредсказуемого инопланетянина проще, чем бегать за ним, уговаривая не вносить смуту в умы и не устраивать катаклизмы. Тем более что прецеденты были.

Теперь же, познакомившись поближе с этим долговязым обладателем вечно унылого лица, она испытывала к нему искреннюю симпатию. Кун-Аир оказался очень умным человеком: не только угрожал, но и не скупился на советы. Шайтала уговорила его лично поддержать мужа, пока тот всё телится с выбором наследника. Старика можно понять: его терзало тёмное будущее старшего сына. Первенца, подаренному ему женщиной, которую он до сих пор любил. Кто его за это осудит? Шайтала уж точно никогда.

Лишь после приключившегося с ним инсульта, она до конца осознала роль этого человека в её жизни. Верней, осознали обе половинки непра, что дивно уживались в нём с того момента, как мама Тамиты воссоединила их ударом кулака в лоб. Истинная Шайтала Таларуховна была признательна правителю Нихура за разрешение на развод со старшим сыном, что для старика было нелёгким решением. Них-Гадар фактически признал Таниха полным ничтожеством перед всем народом. Что для любого отца равносильно прилюдному покаянию: смотрите, люди добрые, что выросло из моего семени. Из дурного семени – как назовут все, признав, что кровь Гадаров подпорчена.

 Правда, Барних слегка обелил репутацию рода: его в народе любили. Но, как говорится, если от паршивой кобылицы родился отличный конь, кобылица от того не станет пригодней для улучшения породы. И оскорбление роду Ай-Таларухов – позор за которое ложился на всех нихуров – не забылось. Шайтала приняла беду Них-Гадара близко к сердцу и намеревалась скрасить последние дни старика, чем только могла.

Кира так же испытывала к Них-Гадару самые тёплые чувства. Не сразу, но осознала, отчего её так тянет к этому неуживчивому колючему старику. Она искала в нём того отца, о котором мечтала с детства. И не находила в своём собственном: сухом, отстранённом, неразговорчивом. Настоящий отец редко дарил ей внимание, почти не замечая существования дочери. Гадару же она была не безразлична. Он ругался с ней, доставал придирками, следил за каждым шагом, грозился, однако ни разу не обидел по-настоящему.

Жаль, что это осознание запоздало – казнила она себя за узколобость и слепоту. Обидно, когда тебе отдают должное слишком поздно. И невыносимо, когда признаёшься в собственной прискорбной чёрствости.

– Ты не могла этого предвидеть, – покосившись на айтарку, снизошёл до поддержки Кун-Аир.

Демон считывал эмоции и мысли аборигенов без запинки. Но мысли пригула, от него ускользали.

– Меня угнетает не удар, постигший мужа, – мрачно пробормотала она. – Меня угнетает собственная совесть. Я была несправедлива к нему. Просмотрела замечательного человека, увлечённая лишь собственными эгоистичными планами. Теперь ничего уже не исправить. Время упущено безвозвратно. И это грызёт меня, отнимая покой.

Кун-Аир выслушал её признания так равнодушно, словно перед ним не каялись, а цитировали таблицу умножения. После чего отнял руку от груди спящего Них-Гадара и замер, словно к чему-то прислушиваясь. Все эти дни он поддерживал умирающего старика, помогая биться его сердцу. Демоны, как создания бестелесные, получали жизненную энергию, отбирая её у живых людей.

В эпоху старины глубокой они это проделывали, снуя меж людьми невидимками. Заодно вдохновляя смертных на создание легенд о злых и добрых духах. Но однажды им стукнуло в голову, что было бы здорово обрести собственные тела. С одной стороны, твоё тело само по себе бесперебойный источник энергии. С другой, у людей жизнь поинтересней. Тут их пути разошлись: демоны Аироху и Хауму принялись подселяться в подростков, а Баоту выбрали в качестве пристанища младенцев в чреве матери, выведя особую породу людей.

Но этим дело не ограничилось: демоны заразились от смертных жаждой получать одобрение. Что привело их к простой и фундаментальной мысли: необходимо стать полезными. И эти невероятные создания научились возвращать энергию, врачуя болячки смертных. А это ж прямо-таки золотая жила! За такое народ тебя не просто полюбит – станет гнуть перед тобой спину и обзывать неповторимыми, имеющими эксклюзивное право судить и не судимыми быть.

Кун-Аир отмер, перевёл на Шайталу тяжёлый взгляд ненормально зелёных глаз и вынес приговор:

– Ты не его жалеешь. Ты себя жалеешь.

– Допустим, – дипломатично согласилась она, не желая препираться. – И что в этом плохого?

– Зависит от причин, – нравоучительным тоном заметил Приобщённый.

– У нас всё зависит от причин, – раздражённо пробормотала Шайтала. – Особенно традиция насильно выдавать замуж. Вы, кстати, давно не подталкивали меня к замужеству. Даже, как мне показалось, не против того, чтобы я избегала встреч с мужчинами. Из чего я вывела два предположения.

– Только два? – снисходительно усмехнулся этот умник. – И что это за предположения?

– Первое: я вам больше не нужна, – понадеялась Шайтала. – В качестве инструмента. У вас отпала нужда выдать меня замуж и через меня передать привилегии айтаров кому-то другому.

– Интересный вывод, – всё так же снисходительно похвалил её Кун-Аир.

И снова опустил руку на грудь засипевшего Них-Гадара. Тот судорожно вздохнул и задышал ровней. Шайтала, присмотрелась к разгладившемуся лицу супруга и грустно улыбнулась: как ни странно, сейчас он был почти красив.

Лежавшая на подоконнике Тамита потянулась, выгнув спину. Улыбнулась неизвестно чему, открыла глаза, покосилась на воспитанницу и промурлыкала:

– Какой же второй вывод?

Шайтала покосилась на неё и выдала результат анализа странного поведения демонов:

– Вы уже подобрали мне следующего мужа. И, как только я овдовею, обрушите мне его, как снег на голову.

Кун-Аир посмотрел на непра с уважением и обратился к Дочери Ба:

– Всё-таки интересно, как сознание человека зависит от природных условий, в которых тот жил. Снег на голову, – просмаковал он услышанное сравнение. – Истинной Шайтале такое бы в голову не пришло. Она никогда в жизни не видела снега.

– Так, что с моим вторым выводом? Я угадала, или страдаю излишней мнительностью?

Вопрос был слишком смелым. И Шайтала тут же получила в ответ укол обострившегося взгляда сузившихся зелёных глаз. Поняла, что попала в яблочко и принялась оправдываться:

– Меня можно понять. Когда твоя судьба находится в чужих руках, поневоле станешь предполагать худшее.

– Не лучший способ познания, – лениво протянула Тамита, придя на помощь воспитаннице.  

– Не лучший, – успокоившись, согласился Кун-Аир и поднялся с тахты: – Он проспит до вечера.

Шайтала подскочила и, окончательно осмелев, потребовала:

– Ты должен рассказать, какая судьба меня ждёт. Я имею право это знать.

– Давай продолжим позднее, – всё с той же осточертевшей снисходительностью в голосе предложил белокожий зануда.

– Только не заставляй меня ждать слишком долго, – недовольно проворчала Шайтала, провожая его до дверей. – И приноси с собой желание поговорить. А желание отмалчиваться оставляй дома.

– Живость твоего ума меня иногда восхищает, – похвалил её Перст Аира, переступая порог.

За которым в придверных покоях семейного крыла дворца кипела жизнь. Под сенью большого фонтана расположились трое старейшин. Что, мягко говоря, не принято. Здесь Ввалиться в чужой дом без приглашения не просто дурной тон – тебя и выпнуть из него не постесняются. Впрочем, этих старейшин гостями при нынешних скорбных делах не назовёшь. Них-Шуат родной дядя объявленного правителем Барниха – брат его умершей матери. Них-Юсуд его тесть – дед будущих наследников молодого правителя. А Них-Кадран теперь названный отец самого Барниха, что в тутошнем мире гораздо серьёзней, чем крёстный отец в мире Киры.

Словом, не три старейшины, а три кита под основанием трона оболтуса, явно не созревшего для такой серьёзной роли. Которые валялись на коврах, обложившись грудами подушек, и о чём-то сосредоточенно спорили. Перед ними на низких столиках было всё, что угодно душе, кроме слишком крепкого вина – мужикам нынче не до этого.

Вокруг могучих китов сновали стайки рыбёшек-прилипал, чутко реагировавших на изменения окружающей среды. Служанок – на взгляд Шайталы – было чересчур много. Те из шаровар выпрыгивали, демонстрируя готовность услужить. И посылали влиятельным господам легко различимые сигналы: строили глазки, вихляли бёдрами. Теперь все три кита мигрируют из собственных мест обитания во дворец, дабы управлять державой. А гаремы оставят дома. Открывается масса возможностей для заработка на ниве интимных услуг – язвительно отметила Шайтала, оценив девичьи ужимки. Кадран, может, и не прельстится в силу возраста, а вот Юсуд с Шуатом точно попользуются.

При виде Кун-Аира служанки слетелись к нему, принялись хлопать себя по лбам, склоняя головы и нагоняя на лица религиозную умильность. Старейшины степенно поднялись на ноги и тоже склонили головы, косясь на него исподлобья. Приобщённый поприветствовал всех разом и потопал на выход с видом человека, которому мир сейчас спасать, а всякие там разные ерундой занимаются.

Шайтала обвела суровым взглядом суетливых искательниц дополнительного дохода – с недавних пор они вызывали у неё стойкое неистребимое раздражение. Прежде она занималась исключительно собой, однако теперь-то пообтёрлась в новом статусе невольника пригула. Начала поглядывать по сторонам, изучая обстановку более внимательно. И обнаружила полное отсутствие признаков твёрдой хозяйской руки. Болезнь мужа не позволила ей вступить в права хозяйки дома сразу после церемонии бракосочетания. И её, кажется, решили не принимать всерьёз – легко читала Шайтала по лицам уползавших из придверных покоев служанок.

Что ж, у вас, голубушки, всё впереди – мысленно пообещала она, подходя к тем немногим, кому могла довериться: Юсуду, Кадрану и Шуату. Вообще-то они тоже не подарок, но интересы этих троих хотя бы совпадали с её интересами. Ни один из них не желал зла Барниху, а на того она возлагала надежды вернуть приданое. Её отец – великий и ужасный Ай-Таларух – не станет помогать дочери: не потому, что не хочет, а потому что она по официальной версии подставила собственный народ, украв Лик Праотца. И пока подвешенная в воздухе ситуация не прояснится, она изгой для собственной семьи.

– Спит ещё? – покосившись на дверь покоев правителя, спросил Них-Юсуд.

– Спит, – нахально усевшись на ковры перед столиком, подтвердила Шайтала. – Сын Аира восстановил его силы, но это ненадолго.

– Да уж, и без того долго продержался, – хмуро проворчал Них-Кадран, опускаясь рядом с ней. – Я-то беспокоился, что он так и не решится назвать Барниха. Но, Гадар всегда ставил интересы Нихура выше собственных.

– А с Танихом что? – встревоженно поинтересовался Них-Шуат, усевшись по другую руку супруги правителя.

Подпёрли её с двух сторон, будто Шайтала могла сбежать. А куда ей бежать? Голой-босой. Без надёжной зашиты. К Детям Ба? В продуваемую всеми ветрами пещеру? Нет уж, увольте – мысленно брюзжала она, поглядывая на кувшин с вином.

– Налить? – иронично осведомился Них-Юсуд, перехватив её взгляд.

– В нарушение традиций? – зло съязвила Шайтала, накрученная размышлениями о тайных кознях демонов и наглостью слуг.

На какой-то миг ей захотелось поделиться своими подозрениями с этой троицей. Но, взглянув поочерёдно на каждого, она передумала: лучше не торопиться. Тем более что двое из них уже примериваются, как подкатиться к горемычной вдове, когда она ею станет. Ещё шум поднимут, узнав, что Сыны с Детками Аирабахаума играют ею, как перчаточной куклой в кукольном театре.

Во время совместных ужинов с Них-Гадаром тот признался, что большинство высокородных прекрасно осведомлены о природе демонов. Но тщательно скрывают опасные знания от народа: мол, тот не поймёт. Простолюдины тут же решат, что у них пожирают души и подымут хай. А кому они нужны – их далеко не всегда аппетитные души? Дураков лучше не тревожить. Демона-то убить невозможно: тот невидим – за кем бежать, куда колоть? А вот смертные очень даже видимы и уязвимы. Короче, пускай всё идёт, как идёт.

– А кто увидит? – притворно удивился Них-Кадран, оглядывая пустые придверные покои.

Четверо стоявших у дверей правителя тигров ухмыльнулись, но промолчали: эти болтать не станут – успела убедиться Шайтала в их лояльности к себе лично. После того, как айтарка встала на сторону Барниха, она у них вообще за мать отчизны.

– Немного тебя с ног не свалит, – согласился с приятелем Них-Юсуд, наливая вино в поставленную перед супругой правителя чарку. – А тяжесть с души снимет. Уж больно много на тебя в последнее время свалилось, – посетовал он.

И одарил без пяти минут вдову сочувственным взглядом мужчины, умеющего решать проблемы женщин одной левой.

– Да, нам повезло, что Гадар дотянул до нынешнего совета, – покачал Кадран лохматой седой головой и взялся за чарку: – Это ты нам, дочь Ай-Таларуха, большое одолжение сделала. Которое я не забуду, пока жив.

– Запад, восток и юг,  – задумчиво процедил Них-Шуат, шаря рассеянным взглядом по заставленному яствами столу.

Вроде ни о чём таком не сказал, но Шайтала вмиг насторожилась. Не стала допивать вино, отставила чарку и потребовала внести ясность:

– Ты о чём это?

Мужчины переглянулись. Них-Юсуд неторопливо уселся напротив, скрестил ноги, провёл рукой по волосам. Наконец, глянул на неё с этаким загадочным прищуром много знающего человека и огорошил:

– Это мы всё о войне рассуждаем.

– О какой войне? – опешила Шайтала, не поверив, что ожидаемая ею гражданская уже где-то началась.

– Со степняками, – пояснил Них-Кадран, отечески накрыв её руку своей широкой мозолистой ладонью.

Ему можно – по неписанным законам старик теперь как бы названный брат матери нового правителя: вправе касаться её. Но, так сказать, деликатным образом.

– Пхары? – пробормотала Шайтала, силясь понять, с какого бока и кто укусил степных багатуров. – Это из-за Ярапхаты? Их правителя задело, что сестра не стала женой Таниха?

Ляпнула и тут же поняла, что полную чушь. Тряхнула головой, потёрла виски пальцами и усмехнулась:

– Это у меня от усталости голова плохо соображает. Пха-Рубата не волнуют брачные планы сестры. Значит, щенок всё-таки сорвался с поводка.

– Хорошо сказано, – криво ухмыльнувшись, одобрил Них-Шуат.

– Точно, что с поводка, – покивал Кадран.

Его широкое лицо с приплюснутым носом, узкими глазами и высокими скулами напоминало Кире соотечественников, чьи предки входили некогда в победоносное войско Чингиз-Хана. Для неё обычное дело. Она выросла в Сибири: с одной стороны якуты, с другой буряты – свои люди. А вот Таларуховну великан с запада попугивал. Некогда чересчур воинственные племена кадран терроризировали своих нынешних соседей по империи. Они давным-давно осели на землю, цивилизовались, но сказки о кошмарных набежниках в народе остались. Чем кадраны до сих пор гордились.

– Я предполагала такой исход, – задумчиво поделилась Шайтала с будущими советниками Барниха. – Но не думала, что это случится так быстро. Почему сейчас?

Война пришла, что называется, откуда не ждали. Верней, ждали, готовились, но та опередила ожидания.

– Кто-то убил любимого друга Пха-Рубата, – степенно поведал о причине раздора Них-Юсуд. – Начальника пяти тысяч его степных барсов. Мальчишке напели, будто это сделано по приказу самого императора. Вот он и кинул кличь по степи: идём на Нихур.

– Потому что мы богаче Ирата? – съязвила Шайтала, не в силах скрыть раздражение.

Приятно начинается правление Барниха – ничего не скажешь. Как бы паршивец не решил, что найдёт её приданому лучшее применение. Если встанет проблема с нехваткой поставок в армию, этот Македонский и мамашу обманет, и самого Троесущего. Два мальчишки, мечтающих о великой славе победителей: Пха-Рубат и Барних – можно себе представить, до чего доведёт их столкновение.

Ничего не скажешь: изведала спокойное обеспеченное вдовство. Не лопнуть бы от счастья – мысленно успокаивала себя Шайтала, чувствуя, что вот-вот взорвётся.

– Или потому, что двум юным героям не терпится столкнуться лбами? – продолжила она, стараясь не показывать обуревавшее ею бешенство. – Проверить, чей крепче.

– И снова хорошо сказала, – похвалил её Них-Кадран. – Выходит, что так.

– Не наговаривай, – раздражённо процедил Шуат, грохнув чаркой по столу. – Барних вовсе не дурак. Глупостей творить не станет.

– Если назначит командующим кого-то из вас, – озарило Шайталу, и мозг перестал кипеть, постепенно возвращаясь в рабочий режим. – Ему нельзя доверять вести гвардию.

– А, как ты его остановишь? – отмахнулся Них-Юсуд, скептически ухмыльнувшись.

– Я придумаю, – пообещала мать означенного воинственного оболтуса.

– Ну, если ты и это сумеешь, – развёл руками Них-Кадран, – я, пожалуй, признаю, что и среди женщин есть великие политики.

– Есть, не сомневайся, – многозначительно заверил Юсуд, бросив на Шайталу заговорщицкий взгляд.

– Ты о чём это? – с подозрением уставился на него Них-Шуат. – Чего мы не знаем, что должны бы знать?

Шайтала не заблуждалась насчёт того, почему Шуаты выбрали этого красавца на смену старому шепелявому мудрецу. Смерть которого её опечалила: славный был дедок. Барних расписал мамуле в красках, на что надеется Них-Шуат. Посмеивался: дескать, постарайся не прельститься его внешними достоинствами, как это заведено у падких на красоту женщин. Она отходила его подушкой, обозвала сопляком и выгнала прочь. Но предупреждение к сведению приняла.

И сейчас, поглядывая на очередного претендента – нацелившегося на её приданое – пыталась разглядеть в его поведении шкурные намерения. Пока ими не пахло: Шуат не баловал её игривыми взглядами или соблазнительными улыбочками. Однако у них война, а он воин. Вполне возможно, это лишь вопрос приоритетов. К тому же Них-Гадар ещё жив – рано подъезжать к его вдове: спугнуть можно.

Не желая плодить между оберегателями Барниха недомолвок, ведущих к взаимным подозрениям, она тут же нашла объяснение неосторожным словам Юсуда:

– Вы знаете. Мой сват напомнил, как я устроила женитьбу своего сына на его дочери. Умудрившись уговорить и его, и своего супруга не ввергать детей в отчаяние. Вы когда-нибудь пробовали уговорить двух баранов не бодаться, когда у них гон?

Них-Кадран гулко расхохотался – зафыркали даже тигры у дверей правителя. Них-Юсуд усмехнулся, проведя рукой по волосам – понял, что сболтнул лишнее, и поблагодарил Шайталу взглядом за находчивость. После чего покачал головой и поспешил исправить положение:

– Так меня ещё ни одна женщина не обхаживала. Как я не упирался, она-таки уговорила поженить детей.

– Надеюсь, – расслабившись, проворчал Них-Шуат, – тебе, госпожа, и Барниха получится уговорить передать гвардию в наши руки. Мой племянник воин отменный, – не преминул похвастать он. – И в походах уже побывал. Но для большой войны ещё молод. Отваги полно, а опыта маловато. Да и юношеский задор на войне до добра не доводит. По себе знаю, – хмуро закончил он, видимо, признав за собой какой-то давний просчёт.

– Судьбу мою решаете? – насмешливо прозвучал под сводами покоев ироничный голос Барниха. – Сговорились уже?

Шайтала обернулась. Посмотрела на него и разулыбалась: до чего ж подлец хорош! Сынок – чуткий к любой лести или лжи – оценил искренность её улыбки. Мягко толкнулся плечом о косяк двери, что вела на лестницу, подошёл к ней, нагнулся, поцеловал в макушку.

– Ты меня до удара доведёшь, – погладив его по плечу, мягко укорила Шайтала мастера подкрадываться неслышно даже к опытным воинам. – А я ещё слишком молода, чтобы умирать.

– Живи и процветай, – возразил Барних, опускаясь на ковры рядом с тестем. – Значит, винцо попиваете, – продолжил насмешничать он, окинув взглядом стол. – И матери моей подливаете. Зря стараетесь: этим её не подкупить. Её вообще ничем не подкупить, кроме соблюдения данного ей слова. А насчёт меня зря беспокоитесь: эту войну я пропущу. Не хочу, чтобы в моё отсутствие северяне слова отца переврали и Таниха правителем объявили. Так что, мать, не волнуйся: я твои наставления о власти… Как ты однажды сказала? Взять на вооружение? Я взял. И дворец не покину. Битва с этим взбесившимся Пха-Рубатом не самое главное сражение. Есть кое-что, за что и впрямь стоит сражаться, – выдал он с нажимом, уставившись на Шайталу пронизывающим взглядом своего отца. – Не так ли, мудрая дочь великого Ай-Таларуха?

И Шайтала поняла: знает. Какая-то сволочь рассказала ему о похищении Лика Праотца и возможном переделе власти в империи. А, если парня ещё и поманили перспективой стать первым императором из рода Гадаров, совсем беда. От подобных манящих идей сносит голову и у самых разумных опытных поживших мужчин – где уж тут устоять амбициозному мальчишке? Во всяком случае, она точно не поставит на его благоразумие – вздумай кто-то предложить ей пари. И что теперь делать? На кого бросаться с кулаками, обвиняя в том, что Барниха могут погубить?

Она сумела сохранить невозмутимость на лице и унять дрожь в пальцах. Приветливо посмотрела на своё безумное детище и попросила:

– Зайди к отцу. Он хотел тебе что-то сказать.

– Я буду, – мигом посерьёзнел без пяти минут правитель Нихура. – Пришли кого-нибудь, когда он будет бодрствовать, чтобы я не пропустил его пробуждение.

«Ты не найдёшь среди женщин даже одной

бессребреницы. Ибо мужчина рождён, чтобы

обладать силой, славой, властью и женщиной.

А женщина вожделеет одного: украшать себя.

Что достигается лишь богатством. Поэтому

ради богатства она способна на многое»

 (Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Распрощавшись с тремя будущими советниками Барниха и с ним самим, Шайтала решила не откладывать кадровую карательную экспедицию в долгий ящик. Гадар ещё долго проспит – у неё достаточно времени, дабы навести шороха в этом царстве расточительности и разнузданности. Возможно, в ближайшее время это единственный шанс избавить себя от ненужного побочного раздражающего фактора.

Предупредив Тамиту, для чего и куда намерена отлучиться, она вновь покинула свои покои, приказав охранявшим их гвардейцам следовать за собой. Если рядом с правителем Дочь Смерти, то никакой злодей не доберётся до их подопечного живым. Ребята понимали это без ненужных увещеваний – лишь слегка удивились: куда это понесло их госпожу в гордом одиночестве? Да ещё с таким злобным предвкушением на мордахе.

А понесло её на первый этаж: в хозяйственное крыло дворца, что располагалось напротив Круга. Где помимо прочих помещений располагались покои дворцового распорядителя. Мужика, по чести сказать, умного, делового и ответственного: дворец под его рукой функционировал без сбоев. Однако, не терпевшего зряшных вмешательств в его дела. Мол, он сам с усам, а вы идите лесом с вашим мнением о том, как всё улучшить. Них-Гадар как-то признался, что сам побаивается своего управляющего – настолько тот грозен и непререкаем в опыте поддержания дворца надлежащим образом. Но внёс его в список четверых особо доверенных людей, которым верил безоговорочно.

Опытный управленец – лет пятидесяти плюс-минус – моментально просёк настрой госпожи, едва та ввалилась к нему без предварительного уведомления. Тотчас выпер из своей небольшой гостиной – служившей ещё и рабочим кабинетом – трёх подчинённых и предложил ей присесть в собственное кресло. В его больших чёрных глазах Шайтала приметила искру интереса: мужику было любопытно, за каким хреном эта белоручка айтарка соизволила посетить хозяйственную часть дворца? Прежде за ней подобных причуд не водилось.

Она же подошла к высокому стеллажу, где аккуратными стопками лежали свитки, оглядела его и поинтересовалась:

– Почтенный, тебе не кажется, что в нашем дворце слишком много народа?

Конечно же, он всё понял – даже не пытался делать удивлённое лицо. Его морщинистое почти не тронутое загаром лицо канцелярской крысы, редко выползающей на двор, было неотразимо бесстрастно:

– Госпожа, ты считаешь, что в крепости есть лишние слуги?

– Хочешь убедиться? – вежливо переспросила Шайтала. – Изволь. Я лично уберусь в собственных покоях. Приберу вещи, перетрясу перины, почищу ковры, вымою полы и всё прочее, что потребуется. Если справлюсь за один день, из восьми приставленных ко мне служанок останется три. А я справлюсь, не сомневайся, – ласково пообещала настырная экспериментаторша.

Пожилой, знавший цену себе и объективной реальности мужчина посмотрел в глаза госпожи долгим изучающим взглядом. Видимо, пытался отыскать в них следы розыгрыша или пустой угрозы, за которой ничего не стоит, кроме вздорного желания его унизить. Не найдя ни того, ни другого, распорядитель смирился с очевидным:

– Ты справишься, госпожа. Уверен: не хуже, чем твои служанки. Но позволь уточнить: что делать с теми пятью девушками, которых ты лишишь куска хлеба?

Честно говоря, решившей заняться оптимизацией переустройщице в голову не приходило озаботиться судьбой надоевших до чёртиков служанок. Таларуховне в силу её мировоззрения аристократки и эксплуататорши. Кире по причине превратного понимания всех нюансов внутрисемейных правил общежития аборигенов.

– Их что, нельзя просто вернуть в семьи? – недоверчиво сощурилась высокородная мадам, не стесняясь показать на людях свою неосведомлённость.

– Можно, – не без подтекста покладисто согласился распорядитель и тут же уел: – Служанки, работающие за еду, пригодятся в любом доме.

– Почему за еду? – не поняла Шайтала, машинально цапнув с полки лист бумаги и обмахивая им лицо. – И почему в собственном доме они станут служанками?

В рабочей гостиной распорядителя было душно. Она покосилась на узкое окно-бойницу, закрытое щитом лишь на две трети. И тут поддававшее жару полуденное солнце, настырно продиравшееся в оставленную щель, навело её на мысль о веере. Надо бы сделать его – рассеянно уставилась нежная аристократка на листок бумаги в руке. Странно, что при таких знойных погодах тут до сих пор не додумались до столь простого необходимого предмета. А ведь его можно сделать не только себе…

– Потому, что отданным в дворцовые прислуги девушкам их родители не дадут приданого, – прервал её перспективное озарение распорядитель. – А без приданого им замуж не выйти. Возможность пристроить дочь на службу во дворец и есть их приданое.

Которое ты, зажравшаяся вздорная баба, отнимешь у бедняжек, фактически выбросив их на улицу нищими – не промелькнуло в его глазах, а прямо-таки заполоскалось транспарантом на ветру.  С расчётом на то, что госпожа усовестится и не станет рубить с плеча. Она и усовестилась. Для начала всё-таки села в предложенное кресло, задумчиво оглядев застывших у двери четверых гвардейцев. Затем вежливо их попросила:

– Выйдите, и оставьте меня наедине с почтенным Эмехуром.

Ни один из тигров даже не шевельнулся, одарив обнаглевшую айтарку холодным взглядом служаки, твёрдо знавшего своё право не исполнять заведомо идиотские приказы. Они, значит, выйдут, а с ней что-нибудь случится, и кто за это поплатится?

Шайтала поняла, что погорячилась. Однако и отступать не собиралась: пришедшая в голову экспромтом идея требовала немедленного обсуждения с подходящим человеком наедине. Но выставить тигров одним лишь повелительным жестом не выйдет. Она расстегнула две верхние пуговки туники – у всех пятерых мужиков глаза полезли на лоб: она тут что, заголяться собралась? Не дождётесь – ответила им неприкрытой усмешкой бесстыжая айтарка и выудила висевшую на шее бечёвку. После чего с наигранной задумчивостью покрутила в пальцах осколок необычного камня:

– Вы знаете, что это?

Незадолго до свадьбы с Них-Гадаром она вновь посетила деревню Детей Ба. Где первым их встретил сам Патриарх. И без приуготовлений протянул непру крохотный осколок голубого камня на тонкой бечёвке, сплетённой из конского волоса:

– Вот. Надень и не снимай.

– Так вы сможете за мной следить? – догадалась Шайтала, безропотно просунув голову в петлю.

– И вовремя помочь, – подтвердил Патриарх, внимательно следя, как она убирает амулет под рубаху.

Он был из того же необычного минерала, что и Лик Праотца – даже слабенько помаргивал голубыми искорками. Как ни странно, все пятеро мужчин тотчас опознали предъявленный им предмет – вытаращились на него так, словно им подсунули нечто жутко смертоносное.

– Этого достаточно, чтобы убедить вас в моей полной безопасности? – уточнила Шайтала, заглянув поочерёдно в глаза каждого тигра.

– Достаточно, – высказался за всех один из них.

Сказки о волшебном амулете Детей Смерти, обладатель которого пользуется их покровительством и защитой, ходили в народе испокон веку. Сегодня кое для кого сказка обернулась былью. И теперь безумную айтарку можно оставить где угодно наедине с самыми закоренелыми бандитами – ни одна сволочь не посмеет её пальцем коснуться.

– Если слухи о нём разлетятся, я буду знать, кому обязана своей славой, – предупредила Шайтала невольно посвящённых в одну из её тайн.

– Если слухи разлетятся, – укоризненно заметил ей всё тот же гвардеец, – ищи виноватых в другом месте.

Развернулся и распахнул дверь. Когда тигры ушли, она посмотрела на резко посерьёзневшего распорядителя и приказала:

– Садись. Нам нужно поговорить.

Тот опустился на лавку для посетителей и уставился на госпожу взглядом змеи, оценивающей габариты добычи: стоит с ней связываться, или себе дороже? Довольно приятное лицо хотя и пожилого, но следящего за собой мужчины, располагало бы к себе, если бы не его глаза – подумалось Шайтале. Наверняка этот его взглядец вгоняет в оторопь подчинённых – народ всё больше простой, непритязательный и суеверный. Высокородная же посетительница иронично усмехнулась и без разогрева приступила сразу к делу:

– Эмехур, ты любишь золото?

Он с ходу принял предложенную марену общения: расслабил спину, опёрся левой рукой о лавку и сдержанно улыбнулся:

– Я люблю жизнь, госпожа. А те, кто любит золото, долго не живут.

– Мудро, – похвалила Шайтала позицию здравого человека и поинтересовалась мнением профессионала: – Скажи: если в империи появляется никогда не виданный прежде товар, его изготовитель сильно обогащается?

Распорядитель понимающе кивнул и рассудительно заметил:

– Смотря по товару. Если он понравится…

– Мне кажется, что понравится, – перебила его начинающая в этом мире карьеру предпринимательница.

Которую кадровый вопрос внезапно подтолкнул к решению подстелить соломку, не слишком надеясь на добрую волю тех, кто ей должен. Иметь должников хлопотно, а рассчитывать на их желание расплатиться просто смехотворно. Одинокой же девушке – разведёнке и будущей вдове – стоит загодя позаботиться о своём благополучии. Особенно при наличии высвобождаемых рабочих рук с небогатыми перспективами на будущее. Понятно, что демоны не станут её выдавать замуж за крестьянина или простого ремесленника. Но иметь собственные доходы никогда не повредит.

– Впрочем, сейчас ты сам сможешь оценить его, – пообещала Шайтала, загадочно улыбаясь.

И принялась складывать лист бумаги мелкой гармошкой – Эмехур внимательно следил за действиями госпожи. Шайтала сжала в кулаке один край гармошки и распустила другой – получился примитивный бумажный веер. Она обмахнулась им несколько раз и протянула своё – по крайней мере, в этом мире – изобретение распорядителю дворца.

Тот повторил манипуляции с веером, обдувая лицо. Пропустил его сквозь кулак, вновь собирая в гармошку, пронаблюдал, как лист упрямо разворачивается, и вынес вердикт:

– Неудобно. К тому же бумага дорога, а рвётся легко.

– А, если его можно будет носить свёрнутым в узкую трубку? – вкрадчиво промурлыкала искусительница. – К тому же изготавливать из более дешёвого, но крепкого материала?

– Это будет хорошо продаваться, – ничуть не усомнившись, вынес экспертное заключение знаток местных вкусов и потребностей.

В его глазах отразилась неприкрытая заинтересованность. Опытный делец моментально уловил суть предложения: госпоже не обойтись в этом предприятии без помощника, готового взять на себя множество проблем с обустройством мастерской и сбытом. Не может же, в самом деле, дочь великого Ай-Таларуха и супруга Них-Гадара заниматься столь низменными делами. А он со всем своим удовольствием – только попроси.

Шайтала удовлетворённо кивнула: кажется, она обзавелась надёжным соучредителем.

– Ты согласен, почтенный?

– Конечно, согласен, – степенно ответствовал Эмехур. – И готов дать слово стать тебе надёжным подручным. Не разглашая твоё участие в неподобающем для высокородной женщины занятии торговлей.

– Не торгуйся со мной, – хмыкнув, лукаво сощурилась предприимчивая патрицианка. – И не набивай себе цену. Меня нисколько не смутит, если узнают о моей очередной неподобающей выходке. И ты это знаешь. Поэтому я буду получать восемь долей от прибыли. А ты две.

– Для начала напомню, – ничуть не смутился распорядитель, всё-таки приступив к торгам, – что одну долю придётся отдавать в казну императора. Ещё одну в казну правителя.

До процентов в этом мире ещё не доросли: вся прибыль исчислялась в долях, исходя из базовой ставки в десяток. И почтенный Эмехур прав: двадцать процентов уйдут на налоги. Так что заявление о восьми долях было чистейшей воды придурью не разбиравшейся в местной экономике барыньки. Поэтому Шайтала искренне поблагодарила уже полноценного партнёра:

– Надеюсь и впредь на твои мудрые советы. И обещаю, что всегда их услышу.

Партнёрство же стало чем-то свершившимся с той самой минуты, как распорядитель дворца дал госпоже своё слово. Теперь за нарушение данного слова он может поплатиться, стоит Шайтале пожаловаться Приобщённым. Так что ему придётся вести дела честно.

– По пять долей каждому, – выдвинул он встречное предложение безапелляционным тоном незаменимого человека.

– А скажи мне, почтенный, – ласково проворковала Шайтала, – сколько будет стоить покупка торговой привилегии на товар?

Торговой привилегией называлось нечто вроде лицензии на единоличное право изготавливать невиданный прежде товар. И кто бы после не возжелал сделать такой же, подвергнется наказанию базарных распорядителей по всем городам, крепостям и деревням империи. Если не представит грамотку уже от владельца лицензии: дескать, куплено у него, значит, продавать можно.

– Пятьдесят золотых, если в изготовлении товара не используется металл, – посетовал Эмехур, явно не одобряя такую обдираловку.

Сумма по тутошним меркам и впрямь несусветная. Мало кто из торговцев может выложить её безвозвратно в одиночку – почти все они покупают торговые привилегии вскладчину.  

– Я оплачу её, – пообещала Шайтала. – Сразу всю сумму.

Оценила реакцию вмиг нахмурившегося распорядителя и поспешила успокоить партнёра:

– Не из казны правителя Нихура. У меня есть собственные средства. Хватит и на покупку привилегии, и на обустройство мастерской, и на материалы. И на мастеров, – многозначительно добавила она.

Эмехур и этот намёк расшифровал в один присест:

– Да, тогда бывшим служанкам будет, на что кормиться.

Шайтала обмахнулась вернувшимся к ней бумажным веером: всё-таки здесь чересчур жарко – скользнул её взгляд по щели в окне. И устремился дальше, зацепив проходившего мимо дворового слугу. Тот стащил с головы местную тюбетейку и вытер ею лицо. Сама собой на задворках сознания промелькнула мыслишка о том, что шляпа с полями была бы здесь уместней. У Киры и без того уже включился подзабытый деловой раж бывшего снабженца. А тут прямо-таки на каждом шагу подсказки…

– Госпожа? – деликатно окликнул её Эмехур, привстав с лавки.

И пытаясь разглядеть в оконную щель: что ж она там такого усмотрела? Если заметила какой-то непорядок, оно, конечно, не его дело: двором заведует другой распорядитель. Но тот не чужой человек: тоже из рода Хур. Шестое поколение верных слуг правителей Нихура. Такими завоеваниями не разбрасываются. А ведь их род тоже когда-то был знатным да богатым. Знатности он был лишён за преступления предков – чего уже никогда не вернуть: нынешние высокородные не позволят им подняться, дабы не делиться землёй. А вот иные богатства…

– Сто золотых, – вернувшись к действительности, отрезала Шайтала.

– Сто? – переспросил прожжённый делец, моментально сообразив, что её посетила новая идея. – Ты придумала ещё один товар?

– Придумала.

– Ну…, – развёл руками Эмехур, – прямо не знаю, что сказать. Воистину, не зря болтают, будто в твоём долгом беспамятстве тебя посещал сам Троесущий.

– Прямо не знаю, что сказать, – передразнила его Шайтала. – Вроде умный человек, а повторяешь за глупцами всякую чушь. Можно подумать, я придумала нечто важное сродни новому способу литья бронзы. Или средство от всех болезней разом.

– Пожалуй, – словно не слыша отповеди, задумчиво протянул Эмехур, – я соглашусь на четыре доли.

– Две, – возразила Шайтала, ибо того требовали священные традиции торга по любому поводу.

Хотя прекрасно сознавала: ему придётся потрудиться гораздо больше. Но стартовый-то капитал целиком из её кармана. Плакали три сотни золотых, отложенных на чёрный день. Нужно было стрясти с Них-Гадара побольше. Теперь же – случись что – она останется без средств к существованию. Понятно, что в деревне Детей Ба для неё всегда найдётся жёсткий вяленый кусок мяса. И какой-нибудь задрипанный халатик – прикрыть наготу. Но ей-то мечталось устроиться с комфортом.

– Три и две трети, – чуть уступил Эмехур, вклинившись в её горестные сетования над своей злосчастной судьбой.

– Две и одна треть, – прижимисто прокряхтела будущая нищая приживалка.  

– Три и одна треть, – ещё сбавил он, попутно огласив дополнительное условие: – Если ты придумаешь ещё один новый товар.

– Две и две трети, – сделала ему великое одолжение щедрая госпожа, пообещав: – Я тебе их пять придумаю.

– Три и торг окончен, – с виду поверил её прожектам Эмехур. – Только из моего почтения к великому Ай-Таларуху, породившему столь одарённую дочь.  

– Три и торг окончен, – согласилась Шайтала, что это справедливый расклад.

Она поёрзала в кресле, воровато покосилась на дверь и, понизив голос, осведомилась:

– У тебя есть вино?

Брови давно отвыкшего чему-то удивляться мужчины поползли вверх. И немудрено: услыхать подобный вопрос от высокородной женщины сродни шансу встретить медузу, скачущую по деревьям подобно мартышкам.

– Я знаю, что ты чересчур умерен в винопитии, – недовольно проворчала она, внутренне застеснявшись.

Но сохраняя лицо патрицианки, которой мнение плебеев до лампочки. Однако пожилой мудрый мужчина легко читал её потаённые эмоции – вот у кого демонам поучиться бы не мешало. Он вернул брови на место и невозмутимо осведомился:

– Какое вино ты предпочитаешь?

– Красное халарское, – поклянчила Шайтала, облизывая подсохшие на жаре губы, и пожаловалась: – Сердце не выдерживает видеть мужа в таком бедственном положении.

– Да, – поднявшись и направившись к двери в другое помещение, посочувствовал ей Эмехур. – Тебе сейчас нелегко.  

И вроде бы посочувствовал искренно – показалось ей. А когда он принёс небольшой кувшинчик вина, пару чарок и три персика, так просто обескуражил:

– Я до сих пор удивляюсь, как господин сумел заставить тебя влюбиться в старика. Да ещё в такого неуживчивого. Прости, госпожа, за мой невоздержанный язык, – покосившись на обалдевшую гостью, покаялся вольнодумец, аккуратно разливая вино по чаркам. – Я совершил недопустимую вольность и…

– Погоди, – опомнившись, досадливо прошипела Шайтала, – не терзай мои уши глупыми извинениями. Лучше скажи: ты сможешь найти место под мастерские в городе?

Ей совершенно не улыбалось обсуждать свои чувства с посторонними.

– Купить за пределами крепости дом, конечно, можно, – взялся рассуждать Эмехур, что-то прикидывая в уме. – И ты верно рассудила, госпожа: в крепости мастерские лучше не ставить. Как бы они после не стали предметом раздора, когда…

Он осёкся, зыркнув на Шайталу настороженным взглядом.

– Когда Них-Гадар окончательно нас покинет, – со вздохом, продолжила она. – Как думаешь, дом с лавкой на базаре дорого обойдётся?

– А тебе нужна непременно лавка? – уточнил её компаньон.

– Не знаю, – призналась Шайтала. – А ты, как думаешь?

– Лавку иметь, конечно, всегда хорошо, – задумчиво ответил Эмехур. – Только она хороша, когда ты занят лишь торговлей. Я же, госпожа, не намерен оставлять своё место распорядителя. А те из моих родичей, кому бы можно доверить торговлю в лавке, давно при деле. У тебя же вряд ли найдётся подходящий человек. А вскоре на тебя свалятся безмерные тяготы, ибо ты останешься вдовой и старшей женщиной в роду Гадаров. Прости, но буду говорить прямо, – сурово сдвинув брови, объявил обстоятельный человек. – Если северяне всё-таки сумеют извернуться и сменить господина Барниха на его брата…

– Не сумеют, – холодно буркнула Шайтала, не в силах обсуждать подобный вариант даже гипотетически.

– Осмелюсь напомнить: Приобщённые не вмешиваются в наши дела, – попытался Эмехур образумить влиятельную, но слишком молодую женщину, лишь недавно проявившую характер.

– В мои обязательно вмешаются, – сболтнула она, поддавшись нетерпеливой потребности доказать, что он зря беспокоится.

Шайтале показалось, что только-только обретённый соучастник её затеи засомневался: стоит ли связываться в той, кто вскоре может всё потерять? Умудрённый жизнью мужчина правильно понял причину её поспешных заверений. Укоризненно покачал головой и напомнил:

– Я дал слово. И не стану бесчестить своё имя трусливым предательством. Даже случись тебе покинуть Нихур, чему я не удивлюсь, – с нажимом подчеркнул он возможность такой перспективы, – твои мастерские будут исправно работать. По чести говоря, именно поэтому я не хотел бы заводить лавку на базаре. Пускай лучше мастерские работают подальше от города. И подальше от жадных глаз, что вознамерятся тебя обобрать. Я даже знаю, где их лучше обустроить.

– А я ведь о тебе не подумала, почтенный, – спохватилась Шайтала, ибо разговор свернул в область негативного развития событий. – Если свершится худшее, не навредит ли тебе наше совместное дело? Мои враги тебя не пощадят.

– О том, что оно совместное, будем знать лишь мы с тобой, – строго предупредил её Эмехур. – Ты права: мой интерес в том, чтобы молчать о твоём участии в этом деле. Я же буду молиться Троесущему, чтобы твой интерес сопутствовал моему.

– Не бойся, – отмахнулась она, – мой интерес крепче моего языка. Может случиться так, что доходы от работы мастерских останутся единственным источником моего дохода. Неужели ты думаешь, что я не стану охранять нашу тайну, как собственную жизнь? Поэтому придумай, почтенный, кто станет посредником между нами. Чтобы избегать встреч для частых бесед.

Компаньон не видел причин для такой излишней предосторожности:

– Мы можем встречаться без опаски. Ты хозяйка, я твой слуга.  Если начнём таиться, быстрей привлечём к себе внимание.

После чего заговорщица-нелегалка вспомнила о времени и подскочила:

– Мне пора. Гадар может проснуться в любой момент.

Эмехур поднялся с лавки и склонился перед ней в поясном поклоне:

– Да пошлёт Троесущий крепости твоему сердцу и милостивое успокоение душе.

– Хорошо бы, – не погнушавшись ответно склонить голову перед простолюдином, пробормотала она.

И направилась к двери, жестом запретив себя провожать.

«Женщина не способна ценить то благо, что

проистекает от мужчины, желающего ей добра.

Женщине не дано отличить подлинное добро

от того вымышленного добра, что манит и

дразнит её примитивную душу. Долг мужчины

не идти на поводу её глупых фантазий, ибо те

ведут к неудачам и необратимым потерям»

 (Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Барних сидел бочком на краю тахты и смотрел на отца. Как ни старался казаться уверенным в себе взрослым мужчиной – подумалось Шайтале – а в глазах детский испуг. Он, конечно, хорохорится, изо всех сил демонстрирует свою готовность стать правителем, а на деле боится наломать дров. И тогда все скажут: вот, выбрали сопляка, он и сплоховал. А что может быть хуже?

В этом мире дремучего средневековья не прописанный в законах фактор «все скажут» натуральное бедствие. Плохо, когда он рулит простым человеком: тот может разрушить свою семью в угоду завистливым или просто глупым трепачам. И настоящая катастрофа, если на него ориентируется неуверенный в себе лидер – это переворачивает судьбы целых народов.

В мире Киры пресловутое «все скажут» практически утратило силу. Там развелось такое неимоверное количество трепачей всех мастей, что люди просто не успевают запоминать: чего там наговорил очередной, кого заклеймил? Кто он вообще такой? А вот истинная Шайтала Таларуховна прекрасно понимала Барниха: если скажут все, тебе словно клеймо в лоб впечатают – не отмоешь его, не сдерёшь даже вместе с кожей. Она сама боялась попасть под этот каток, пытаясь иногда сдерживать порывы своего более раскрепощённого пригула. Но постепенно всё больше доверялась тому в принятии общих решений: пока им удавалось всё задуманное.

Шайтала вздохнула, склонилась над мужем, поправила его сползавшую с подушек голову. Отёрла платочком выступившую на губах слюну и сообщила радостную весть:

– Ты не всё обо мне знаешь.

Них-Гадар скосил на неё преисполненный иронии взгляд: дескать, не может быть! Ты ж вся, как на ладони. По ночам нигде со своей наставницей не шляешься. Заговоры за моей спиной не строишь, на ком попало нашего сына не женишь. Мармелад, а не жена.

– Это не пустяк, – возразила Шайтала и присела, взяв в руки его обтянувшуюся кожей костлявую кисть: – Можно сказать, что я перевернула весь мир. Случайно, – с нажимом предупредила она, чтобы супруг не решил, будто жена окончательно сбрендила. – Так получилось.

Взгляд Них-Гадара построжел. Веки нетерпеливо задёргались: не тяни! Она опять вздохнула и уточнила:

– Ты ведь знаешь о Лике Праотца?

Он вытаращился на молодую безмозглую свиристелку, насколько ему позволили опухшие веки. Встревоженный взгляд метнулся на сына.

– Судя по всему, Барниху кто-то рассказал о нём. Я не стала спрашивать, кто именно. И без того догадываюсь. О том, что я забрала у Таларухов Лик Праотца и вернула Детям Ба, знали только Приобщённые. Они и рассказали об этом твоему сыну. Интересно: с какой целью? – вкрадчиво спросила она, многозначительно покосившись на припухшего парня. – Потому что Барних не просто поделился со мной своим новым смертельно опасным знанием. Он торжествовал, получив известие о возможном переделе власти в империи. И я предполагаю, что ему что-то наобещали.

– Ничего мне не обещали, – понуро пробормотал этот олух царя небесного. – Просто рассказали, что теперь благоволение всех Приобщённых перешло с айтаров на тебя одну.

– Благоволение? – язвительно восхитилась Шайтала, едва не всплеснув руками. – Это не тех Приобщённых, что, не переставая, решают: убить меня или позволить ещё пожить?

– Убить?! – опешил Барних, отшатнувшись так, что едва не сверзился на пол. – За что?

– За то самое, – резко бросила Шайтала, не скрывая злости на этого дуралея. – Нас пытаются столкнуть лбами. Тебя и меня. Рассорить, чтобы ты перестал слушать мои советы, а я больше не крутила тобой, как думают некоторые.

Она посмотрела на мужа – Барних тоже рефлекторно уставился на отца. Тот опустил и поднял веки: да, это так. Говорить Них-Гадар пока не пытался: то ли берёг силы, то ли окончательно лишился этой возможности. Но и без того понятно: он согласен с женой и осуждает сына.

Тот подобрался, уселся понадёжней, гневно сощурился и принялся грозиться:

– Ничего у них не выйдет! Ты не крутишь мной: уж в этом я разбираюсь. Кто только не пытался это делать – ни у кого не вышло. А твои советы всегда полезны. Но я никогда им не следую, не обдумав сказанное. И не примерив, как бы поступил отец. Поэтому нас рассорить нельзя.

– Уже рассорили, – возразила Шайтала и спросила у мужа: – Я права?

Них-Гадар снова подтвердил её слова. И Барних опять приуныл, не забыв, однако, упереться рогом в стену:

– Я с тобой не ссорился. Это всё твоя излишняя подозрительность.

– Это говорит мой здравый смысл, – сухо отбрила его Шайтала. – Потому что я никогда не стану помогать безумцу, решившему схватиться с противником, которого ему никогда не победить. Если ты возомнил, будто Приобщённые хотят тебе помочь стать императором, забудь. Они помогать не станут. И рассказали тебе о моей мнимой власти не для того, чтобы ты с моей помощью возвысился. Ты здесь вообще не при чём. Используя тебя, могут заманить в ловушку меня.

По мере того, как слова отповеди доходили до сознания Барниха, тот становился всё мрачней и мрачней. Подкинувшие его под небеса мечты о величии не обещали вечного парения под облаками. Тем более не гарантировали мягкого приземления. Он брякнулся с высоты одолевших его грандиозных замыслов, что называется, мордой о землю. И в юношеской порывистой душе разразилась смертельная битва: здравый смысл пытался отстоять жизнь хозяина, отражая атаки мелочных обид. За чужой обман, отравивший душу. За собственное легковерие, что указало на его несостоятельность, как взрослого мужчины, способного управлять своим народом. Ну, и ещё за что-то – Шайталу не тянуло разбирать по косточкам его подростковые комплексы.

Тем более что Них-Гадар – на которого она всё время отповеди украдкой поглядывала – упёрся в сына сумрачным взглядом и еле слышно выдохнул:

– Всё зря.

Наговори он тысячи гневных бранных слов – это бы не так подействовало на младшего сына. Ведь только что теми же словами отец приговорил старшего. Барних мгновенно взвился, задрав подбородок и вскочив на ноги:

– Отец! Вовсе не зря! Я понял!

– Не кричи, – поморщившись, Шайтала швырнула в него подушкой.

Ловкий воин поймал её одной рукой и пылко затараторил:

– Нет, я и вправду всё понял. Ты объяснила, и стало ясно, как меня хотели провести. А ещё я понял, что ничего не смыслю в делах Приобщённых. И мне больше не стоит обращать внимание на любые их лживые посулы.

– Сядь, – попросила Шайтала, протянув к нему руку. – Не утомляй отца. Ему и без того худо.

– Я не хочу, чтобы Приобщённые заманили тебя в ловушку, – грозно уведомил её уже почти мужчина и подлинный воин.

– Ты опоздал, – усмехнулась Шайтала, отирая пот с лица мужа. – Я уже в той ловушке обеими ногами. Капкан захлопнулся, но пока в нём я одна. Тебя туда за собой не потащу. Ты согласен? – спросила она у Них-Гадара.

Тот улыбнулся ей полуприкрытыми глазами и прошептал:

– Сам справишься.

Занятый своими мыслями и переживаниями Барних не заметил этой оговорки. Слово «пригул» в местном языке – как и в русском – было мужского рода. А Гадар несомненно в здравом уме и твёрдой памяти. Поэтому Шайтала отвела глаза и тихо спросила:

– Ты… знаешь?

– Да, – выдавил из себя Них-Гадар едва ли не на последнем издыхании.

– Давно?

Он закрыл глаза и с трудом приподнял веки. Шайтала пережила очередной микрошок и покачала головой, тепло улыбнувшись:

– И всё равно женился на мне. Гадар, ты восхищаешь меня своим мужеством. Жаль, что я не появилась в твоей жизни гораздо раньше. Кажется, я смогла бы в тебя влюбиться.

– Вы о чём? – настороженно встрепенулся Барних.

– О том, что будь твой отец помоложе, – без труда нашлась Шайтала, – я влюбилась бы в него, как безумная.

– Ты и так в него влюбилась, – расслабился Барних. – И не говори, что это не так. У тебя глаза сияют, когда ты смотришь на отца, – усмехнувшись, выдал мальчишка авторитетную оценку знатока, гордящегося званием всеми признанного бабника. – На меня так Санита смотрит. И я, кажется, сам в неё влюбился. Хотя гарем обязательно заведу. Имею право, – тотчас набычился он, едва поймал укоризненный взгляд матери.

– Ладно, – отмахнулась Шайтала. – Хватит утомлять отца. Пора поговорить о деле.

Но поговорить не получилось: только начали, как Них-Гадар перестал открывать глаза, чтобы ответить на вопросы. Барних переполошился: подскочил, снова плюхнулся на тахту, наклонился к нему, отпрянул и опять вскочил. Прежде вольно растянувшаяся на подоконнике Тамита внезапно села, свесив ноги. Пригнулась, вперив острый взгляд в старика. В её разгоравшихся синим пламенем глазах медленно растворялись чёрные бусины зрачков.

Шайтала покосилась на Дочь Смерти и вздрогнула. Руки машинально запечатали ладонями рот – будто прежде неё догадались, что кое-кто сейчас закричит. Она и замычала в ладони, неверяще мотая головой.

– Ты можешь помочь? – глядя исподлобья на недобрую вестницу, мрачно процедил Барних.

– Пришло время, – невозмутимо оповестила их Тамита. – Он и так обманул смерть. Но та всегда вернётся и заберёт своё. Не знаю, стоило ли так мучить старика, не давая ему спокойно уйти. Эти муки он принял ради тебя. Подарил тебе время на то, чтобы ты принял свою судьбу, не торопясь и не делая ошибок. Надеюсь, ты оценишь его последние старания.

– Тебя совсем не трогает его смерть? – обиженно пробухтел Барних, вцепившись в отцовскую руку.

– Один человек умирает, – философски промурлыкала Дочь Смерти, болтая ногой, – второй рождается. Один Гадар ушёл, второй скоро появится.

– Какой второй? – не понял скорбящий сын, по щекам которого бежали слёзы.

– Тот, которого носит под сердцем Санита, – как ни в чём не бывало, безмятежно выдала Дочь Ба.

– Санита ждёт ребёнка? – растерянно перепросил молодой отец, уставившись на мать.

И бабушку в двадцать лет – невольно подумалось ей.

– Жаль отец об этом не узнал, – мучительно простонал Барних, уронив голову на грудь тихо уснувшего навеки старика.

– Он знал, – невозмутимо мяукнула Дочь Ба. – Я сказала ему. Он обрадовался. Это ему добавило сил, чтобы успеть поговорить с тобой. Девочка, разожги камин, – потребовала она. – Теперь можно.

Шайтала склонилась к покинувшему её мужу, поцеловала его в лоб. Окинула взглядом умиротворённое лицо того, кто больше не вернётся в её жизнь, и поднялась. Прошаркала к камину и занялась его растопкой – за спиной тихо всхлипывал Барних.

Едва в топке заплясал огонь, она подошла к столу и ударила в гонг. Два тигра тотчас распахнули дверь и переступили порог. Увидели, как скорбит их молодой правитель, и сразу всё поняли.

– Я позову Сарфаха, – глухим голосом скорбящего мужчины доложил один, развернулся и вышел.

– Позовите Них- Кадрана, – приказала второму Шайтала, – Них-Юсуда и Них-Шуата. Больше пока никого не оповещайте. Пришлите ко мне Хуни.

– Правильно, – одобрила Тамита, блаженно вытягиваясь на ковре у камина. – Эта болтать не станет. Умная девочка верно выбрала сторону.

О чём она сейчас – с рассеянным недоумением подумала Шайтала, возвращаясь к тахте. А о чём бы надо – никак не могла она собраться, присаживаясь рядом с Барнихом. Тот так и сидел, согнувшись, приникнув головой к груди отца. Она обняла горюющего парня и уложила голову на его спину. Губы сами собой принялись нашёптывать детскую колыбельную, что пела Таларуховне её мама. Рука гладила мускулистую спину того, кого они обе как-то незаметно привыкли считать настоящим сыном.

Одной двадцать, второй двадцать пять – и смех, и грех. Хотя, если сложить вместе эти года – как сложили вместе их самих – вполне подходящий возраст для матери парня, которому на днях стукнуло семнадцать.

Тихое ласковое женское пение сделало своё дело: Барних уже не всхлипывал, его спина перестала содрогаться. Наконец, он мягко толкнул голову Шайталы: мол, всё уже, я в порядке. Она отстранилась – он сел. Посмотрел ей в глаза и глухо произнёс:

– Не бросай меня.

– Не брошу, – пообещала она, разглядывая широкие мужские руки, что накрыли её узкие кисти. – Я уйду лишь тогда, когда ты почувствуешь, что справляешься сам.

– А Приобщённые? – зло процедил он, почти оскалившись.

– А кого интересуют их желания? – постаралась Шайтала, как можно, небрежней пожать плечами. – Всё будет так, как захотим мы с тобой.

– А их угрозы тебя убить? – не поверил он пустым женским обещаниям.

– Никто не тронет мою девочку, – лениво проурчала Тамита.

Раз она урчит – безотчётно отметила Шайтала, значит, сердится. На кого? На прочих демонов? Или на свою воспитанницу, которая сегодня наговорила много лишнего? Наверно не стоило посвящать Барниха в демонические дрязги – посетовала она, нежно гладя парня по щеке. Психанёт и проболтается, что в курсе взаимоотношений демонов с пригулом. Заодно узнает, что его усыновил непр – тоже не подарок.

Трое вызванных старейшин явились быстро – видимо, так и не разлучались после устроенного под дверями правителя совещания. Них-Кадран на правах старинного друга Гадара подошёл к нему первым. Опустился у тахты на одно колено и навалился на неё всем телом. Сжал руку покинувшего его товарища по детским играм и юношеским дурачествам. Тяжко вздохнул и проворчал:

– Я думал, что буду первым. Всё-таки на год старше. А ты вон как распорядился.

Шайтала отошла к окну: почувствовала себя лишней в минуту прощания мужчин с мужчиной, воинов с воином. Забралась на покинутый Тамитой подоконник. Прислонилась спиной к каменной кладке, подтянула ноги, обняла колени. Ворчание Кадрана слилось в голове в какой-то неразборчивый бубнёж. Под который в голове всплывали картины детства то Киры, то самой Шайталы. Они перемешивались, расталкивая друг друга, словно торопились показать всё, что лезло в голову. Под этот водоворот воспоминаний она и задремала.

А очнулась, сдёрнутая с подоконника сильной рукой.

– С ума сошла?! – недовольно прорычал Них-Шуат, поймав сверзившееся женское тело.  

– Нам только твоей внезапной кончины не хватало.

Её тело прикоснулось к сильному, мужскому, горячему, не прикрытому ничем, кроме тонкой туники. И внезапно само напряглось, гася внизу живота сладкие волны. Бедняжка Шайтала едва не завопила: в её понимании происходило нечто постыдное. Кира же вяло подумала о пользе секса в шоковом состоянии и мягко отстранилась: попробуй сейчас так расслабиться, и тебя бросят на погребальный костёр мужа.

– Отпусти мою мать! – моментально нарисовался рядом с ними Барних и облапал её за плечи: – Не смей касаться.

– Перестань, – устало попросила его Шайтала, позволяя сыну поднять себя на руки. – Я заснула, а Шуат меня спас от падения.

– Всё равно пускай не прижимает, – недовольно пробухтел под нос Барних, опуская в кресло ненормальную мамашу. – А ты нашла место, где заснуть.

Он остался стоять рядом, ибо старейшины закончили прощаться со своим ушедшим правителем и подошли к его вдове.

– Ничего не говорите, – мягко попросила она, переводя взгляд с одного пока ещё союзника на другого. – Сейчас любые слова участия не смягчат моего горя. А у вас теперь нет времени на церемонии. Так понимаю, остальные старейшины ещё здесь?

– Никто не отбыл, – покривившись, подтвердил Них-Кадран. – Все ждут кончины Гадара. Ждали, – поморщившись, поправился он.

– Что ж, – процедила сквозь зубы Шайтала, – они дождались. Надеюсь, мне больше не придётся с ними встречаться. Боюсь, что любое некстати сказанное слово меня взбесит, и я наговорю что-нибудь непотребное.

– Тебе незачем присутствовать на совете, – полным сочувствия голосом заверил вдову Них-Юсуд.

И одарил её проникновенным взглядом несравненного защитника всех сирых, убогих и вдов с превосходным приданым. Неужели он реально не понимает, что все его попытки соблазнить вдову не находят отклика в её сердце – удивлённо подумала Шайтала, благодарно улыбаясь и кивая головой.

– Не понимает, – ни с того, ни с сего ответила на её мысли Тамита.

Мужчины дружно повернули к ней головы. Старейшины тут же из деликатности отвели взгляды – только Барних не видел причин деликатничать: пялился на обнажённое бедро Дочери Ба в прорехе, добравшейся почти до талии. Та с поразительной точностью отгадала мысли воспитанницы и не посчитала нужным промолчать.

– Хм, неповторимая, – проворчал Них-Кадран, – нам непонятен смысл сказанного. Кто не понимает?

– Никто из вас не понимает, что пора оставить вдову в покое, – не преминула объясниться Дочь Смерти. – Она потеряла мужа, слишком поздно уразумев, что любила его. Ей хочется остаться одной. И насладиться разочарованием, порождённым её слепотой и высокомерием.

– А поговорить с правителем мы так и не успели, – не сумев скрыть досаду, порождённую словами Тамиты, нашёл ей оправдание Них-Юсуд.

Какая-то внезапно объявившаяся любовь вдовы к мужу не вписывалась в его концепцию штурма одинокой женщины – поняла Шайтала. Бедняжка так должна была нуждаться в надёжном мужском плече, что готова повиснуть на нём с разбега, визжа от нетерпения. А она готова завизжать, не сходя с  места, лишь бы её оставили в покое.

– Успел только его сын, – тоном скорбных извинений вслух посетовала она.

– Пхаров обсудили? – тотчас ухватился за её слова Них-Кадран.

Он единственный сейчас не думает о том, как бы подкатиться к богатой вдовушке – констатировала Шайтала и… призадумалась. Насколько она знала из немногих рассказов мужа о его шаловливой юности, старый друг не был подвержен паре весьма распространённых заболеваний: жадности и властолюбию. А что, если?..

Что, если выйти замуж за Них-Кадрана? С виду он вполне ещё крепок: способен прожить несколько лет, которые дадут ей фору. К тому же с ним можно договориться о фиктивном браке – он поймёт. Реально жениться на вдове друга ни за что бы не согласился, а вот спасти её таким образом, прикрыв своим именем…

Лежавшая у камина Дочь Ба так громко хмыкнула в наступившей тишине, что мужики вздрогнули. Как невовремя её пробило на веселье – укоризненно посмотрела Шайтала на свою во всём внезапную наставницу.

– Это можно обдумать, – беззаботно поделилась та своим мнением, сворачиваясь калачиком.

Старейшины снова поспешили отвести взгляды, ибо бедро у калачика обнажилось ещё больше – уже и задница показалась.

– Думаю, пхаров вы обсудите на совете, – поднимаясь и оглядывая каждого по очереди, поспешила закруглить беседу Шайтала.

– Да, нам пора оповестить всех о кончине правителя, – спохватившись, направился к дверям Них-Кадран.

– Мне пора, – на миг коснувшись материнского плеча лбом, с сожалением объявил Барних.

Она поймала его руку и сжала:

– Тебе ни за что нельзя покидать крепость.

– Ты права, – тихо бросил он, поцеловал её в лоб и поспешил следом за своими советниками.

Когда за ним закрылась дверь, Тамита поспешила обрадовать воспитанницу:

– Мальчик лжёт. Он отправится воевать, и переубедить его не выйдет.

– Значит, как только он умчится, нам придётся отбиваться от заговорщиков. Которые не преминут вытащить из грязной лужи эту свинью Таниха, – устало пробормотала горемычная вдова, присаживаясь на край тахты.

– Тебе придётся, – безжалостно напомнила Дочь Ба, что в людских интригах она ей не помощница.

В дверь поскреблись.

– Войди!

Хуни проскользнула в покои и оторопела, замерев с вытаращенными глазами.

– Мой супруг оставил нас, – подтвердила Шайтала, что ей не померещилось.

Девчонка разбежалась и бросилась в ноги госпожи, обняв ту за колени:

– Мне так жаль! Очень-очень жаль!

– Не верещи, – поморщилась Шайтала, машинально погладив стрекотунью по голове. – Тебе придётся самой привести сюда тех, кто поможет мне обмыть тело.

– Ты? – обалдела служанка от очередного загиба психики своей дефективной госпожи. – Обмыть? Это уж никуда не годится! – подскочив, сурово отчитала она высокородную идиотку.

– Послушай разумные речи и прислушайся, – посоветовала Тамита. – А ты давай, зови слуг, – велела Дочь Ба сурово хмурившейся и готовой спорить хоть до утра Хуни.

И та помчалась выполнять приказ. Плакать девчонке расхотелось: порхает себе и горя не знает. Ибо чужое горе – подумалось Шайтале – в первую очередь чужое. Её же саму поддавливало всё больше и больше. Поначалу будто и не поверила, что всё, конец. А теперь, наконец, прорвало. Изнутри выплеснулось всё разом: и слёзы градом, и вопль обиды, и желание разнести тут всё в щепки…

– Не надо! – с нажимом проурчала Дочь Ба, когда воспитанница подхватил со стола подсвечник и швырнула его в стену. – Если хочешь бесноваться, вернёмся в деревню. Там ты можешь кричать и крушить скалы. Моим скучающим сородичам это понравится.

– Моё горе не повод для их веселья! – глотая слёзы, огрызнулась Шайтала.

В дверь поскреблись.

– Войди! – и не думая скрывать зарёванную мордаху, разрешила хлюпающая носом вдова.

Хуни степенно вплыла в дверь и отступила, пропуская мимо себя четверых личных слуг Них-Гадара. Таких же, как он, стариков – ветеранов гвардии, с которыми ходил в походы.

– Госпожа, – склонив голову, поприветствовал её старший слуга. – Живи и процветай.

– Живите в почёте, – сердечно поприветствовала их Шайтала, ибо успела оценить.
Них-Гадар умел приближать к себе достойнейших из достойных – не то, что ей подсунули

кого попало.  

– Твоё горе наше горе, – скорбно оповестил старший слуга, не отрывая глаз от тахты и добавил: – А ты умойся. Лицо вон опухло. Нельзя тебе на людях такой показываться.

В спину знакомо ткнулись, и Шайтала обернулась. Серебряная кошка с собачьей мордой одарила воспитанницу нетерпеливым взглядом.

– Я не стану такой показываться, – пообещала она, забираясь на Дочь Ба.

И серебробокий зверь выпрыгнул в окно.

«Женское любопытство сродни урагану. Стоит

им о чём-то прознать, не успокоятся, пока не

доберутся до подноготной. Их слабому уму  

невдомёк, что не всё тайное, став известным,

безопасно и для остальных, и даже для них самих»

(Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Остаток дня и всю ночь Шайтала провалялась на тахте в пещере, безоглядно жалея себя и беспощадно ругая. Камин гудел, как полоумный: в горах поднялся ветер. Тамита прилипла к нему, свернувшись калачиком и едва ли не сунув в топку голову. Разговаривать не хотелось – они и молчали, не докучая друг другу. В полночь пустой желудок взвыл, моля о пощаде, и Шайтала нехотя пожевала найденный в миске кусок жёсткого вяленого мяса – кто-то из Детей Ба притащил его неизвестно когда и оставил для гостьи.

Потом она заснула, но раза три просыпалась, оглядывая пещеру и не понимая, куда её занесло. Окончательно проснулась, когда солнце висело уже высоко. Захотелось смыть с себя всё пережитое: не из лоханки с протухшей водой, а прямо в реке. Она выбралась из пещеры в одной нижней рубахе без рукавов длиной до колен. И без штанов – в конце концов, здесь на это всем наплевать. Дети Ба и сами ходят в чём попало – оправдывала себя высокородная особа, галопируя на берег ошалевшей лошадью с развевавшейся гривой. Ощущение обновления так понравилось, что ещё и ржать принялась, распугивая мелкое зверьё с птицами. Придавившая сердце чужая смерть возбудила желание жить, во что бы то ни стало.

Разбежавшись, она вынеслась на отлично изученный невысокий обрыв. Сбросила сапожки и ласточкой ухнула в ледяную воду. Лучшего лекарства от хандры не найти – торопливо работая руками и ногами, лихорадочно твердила про себя полоумная моржиха. И поспешила обратно к берегу: жуткая холодина! Аж дыхание оборвалось и не желало восстанавливаться. Пока Шайтала не встала на ноги и не поднялась из воды по пояс…

Чтобы столкнуть взглядом с удивлённо приподнятыми бровями Ай-Дараха. Вот уж, кого не ждала тут увидеть, так не ждала. Он стоял на утопленном в воде плоском валуне в одних шароварах с удочкой в руке. Длинные волосы забраны в хвост, на груди несколько местных амулетов против лиха, чиха и прочих неприятностей. Мускулистое загорелое тело чуть светлей лица и кистей рук – что для воина в порядке вещей: они из баргов сутками не вылазят.

Кстати, замечательное тело – подумалось Шайтале, когда она спохватилась, отмерла и побрела к берегу, клацая зубами. Абсолютно не заботясь о своём конфузе: облепившей тело мокрой тонкой рубашке. Пускай смотрит – досадливо отмахнулась Кира от стыдливости природной Шайталы: нашла время смущаться! Лишняя пара секунд в такой воде, и воспаление лёгких обеспечено – тут с ним шутить не рекомендуется.

Как и с мужчинами, представая перед ними в таком приглашающем пошалить виде – справедливости ради согласилась она. Аборигены привыкли видеть обнажённых женщин лишь в местных борделях – дома не всякая жена отважиться обнажиться перед мужем. А тут нате вам: высокородная мадам настолько сбрендила, что красуется перед буквально первым встречным голыми телесами.

– Какого демона тебя сюда занесло? – отойдя от своего шока, недовольно пробурчал этот солдафон, выбирая из воды леску.

Глаз – подобно воспитанным старейшинам – не отводил, лицо приятным не делал. Скривился так, будто лимонный сок без сахара ему подавали в пасть из брандспойта.

– Я могу спросить о том же, – выбираясь на берег, отстучала зубами Шайтала и не выдержала, съязвив на русском: – Дарахуша!

Вообще-то не стоило: местные – особенно воины – свято чтут имена, перешедшие им от непременно великих предков. Ибо в касту воинов не попадают с улицы: это закрытое сообщество. И некоторые династии могут смело вести отсчёт от сотворения мира. Коверкать имена тут не просто не принято – за такую дерзость сгоряча и прикончить могут. Принять же посрамление родового имени от женщины вообще за гранью добра и зла. Шайтала с тоской покосилась на резвящуюся реку: неужели придётся спасаться там, откуда только что едва спаслась?

Однако никто на неё с ножом не прыгнул. И горло не перерезал. Ай-Дарах свёл у переносицы брови и одновременно округлил глаза:

– Как ты меня назвала?

Потрясение на его лице выглядело непритворным: мужик начисто обалдел от такой дерзости. Или не от дерзости – внезапно пришло в голову Шайтале, пока она меленькими шажками старалась разорвать дистанцию с потенциальным убийцей наглых баб. Он же не бросился с ходу орать и распускать руки – кажется, Ай-Дараха поразило само слово «Дарахуша». Почти дорогуша – озарило Киру и окончательно расстроило подлинную Шайталу. Как можно так непочтительно обращаться к высокородному начальнику над пятью тысячами огненных коршунов гвардии Айтара? Ах-ах! Позор кромешный.

Не помрёт – продолжила хорохориться Кира, прикидывая, как сбежать, если босыми нежным пяточкам ходить по камушкам очень больно. Не выйдет – окончательно сдалась она и попыталась выкрутиться, изобразив лучезарную улыбку:

– Прости, вырвалось.

На улыбку и притворное покаяние Ай-Дарах ожидаемо не купился. Ещё больше сдвинул брови и грозно прорычал:

– Где ты слышала это слово?!

– Нигде, – испуганно проблеяла Шайтала, – сама выдумала.

Однако испуг оказался не настолько разрушительным, ибо её одолело любопытство: а почему его так взволновало это слово? Какие-то ассоциации? Он сам от кого-то слышал русское обращение «дорогуша»? Кроме другого пригула никто на ум не приходит. Получается, что Ай-Дарах знает или знал какого-то невольника пригула? Самого настоящего непра?

Ух, как же её тряхнуло и подкинуло от жгучего желания немедля прояснить животрепещущий вопрос. Но, открыв рот, она тут же его захлопнула – даже губу для надёжности закусила. Что не укрылось от вездесущего взгляда многоопытного воина. Он презрительно покривил губы и насмешливо бросил:

– Врёшь.

– Не вру, – максимально правдоподобно обиделась Шайтала, взявшись отжимать волосы, чтобы занять предательски дрожавшие руки. – Не знаю, откуда оно взялось. Я со вчерашнего дня сама не своя: мало ли, что на ум придёт?

– И что же вчера случилось? – не поверив ни на грош её ужимкам, сухо осведомился несносный мужлан.

– Ты же не знаешь, – дошло до неё. – Вчера умер мой Гадар. Я овдовела, и всё не могу прийти в себя.

– Гадар мёртв? – зло переспросил Ай-Дарах.

– Да, – озадаченно протянула Шайтала, вообще запутавшись и не зная, как себя вести.

– Вот как, – буркнул он себе под нос, резкими движениями сматывая удочку.

 А живот Шайталы протестующе забулькал – хозяйка совсем оборзела, позабыв о самом главном: набить его разными вкусностями. Её взгляд невольно упал на корзину, в которой стоял горшок с водой. А в воде плескались несколько рыбёшек: тощих, но выглядевших аппетитными.

– Послушай, ты не мог бы уделить мне часть улова? – со сдержанным достоинством попросила Шайтала застывшего в раздумьях рыбака. – Я со вчерашнего полудня ничего не ела.

Он покосился на неё невидящими глазами. Потом встряхнулся и перепрыгнул с валуна на берег, небрежно бросив через плечо:

– Забирай.

И побежал вдоль обрыва к видневшемуся невдалеке пологому подъёму наверх. Кстати, красиво бегает – подумалось Шайтале, когда она поднимала с земли довольно тяжёлую корзину. Да и вообще…

Но развития в эту сторону её мысли не получили: сконцентрировались на колких камушках, травинках и щепках, что наперегонки спешили сунуться под ноги и разодрать их в кровь. Впрочем, долго самоистязать себя не пришлось: с обрыва прямо ей под ноги спрыгнул серебряный зверь. В его безжизненных глаза – вот, честное слово – искрилась насмешка.

– Привет, Умраш, – поздоровалась Шайтала, потирая измученную пятку о голень.

Как догадалась, что это он? Уму непостижимо. Но, факт остаётся фактом: она как-то различала этих одинаковых с виду кошек. И это её обрадовало. Умраш развернулся к ней задом и замер, явно приглашая прокатиться.

– Нужно ещё сапоги подобрать, – вспомнила Шайтала, осторожно забираясь на Сына Ба, чтобы не выплеснуть рыбу.

Он кивнул и взлетел на откос. В пещеру они явились живыми-здоровыми и с добычей. Шайтала сгоняла в малую пещерку переодеться в сухое. Затем скрутила волосы и занялась рыбой. Вскоре от камина, куда она сунула решётку с вожделенным завтраком, потянуло вкуснющим запахом. Развалившийся на тахте Умраш иронично осведомился:

– Будешь это есть?

– Конечно, буду, – удивилась Шайтала. – А, почему нет?

– Не слишком просто для высокородной? – не скрывая издёвки, уточнил Сын Ба.

– Зато для пригула в самый раз, – насмешливо отозвалась она и напомнила: – Он человек из народа. Высокородства в крови не имеет и спокойно съест эту замечательную рыбу. Тамита, будешь? – предложила она, аккуратно переворачивая рыбёшек.

– Это не еда, – презрительно фыркнула та, лёжа на боку и с интересом наблюдая за вознёй воспитанницы. – Ею не насытишься.

– Поохотимся? – лениво предложил Умраш, почёсываясь и довольно щурясь на огонь.

– Поохотимся, – согласилась Тамита, грациозно поднимаясь и томно потягиваясь. – Мою девочку нужно кормить. Чтобы не побиралась на берегу или у паломников.

Откуда она знала о происхождении рыбы, спрашивать бесполезно: тут все всё узнают в режиме реального времени. Словно только и делают, что перебрасываются ментальной информацией: я пришёл, я ушёл, я шёл-шёл и нашёл. Неважно, в каком конце ущелья ты обретаешься: такое впечатление, что демоны докричатся и до лун, случись кому-то из них туда забраться.

Когда парочка насмешников уметелила охотиться, Шайтала с удовольствием принялась разделывать парящую рыбку. Тихо радуясь возможности спокойно покушать: демоны рыбу не ели – такая вот странность. А тех, кто этим занимался, любили высмеивать – на свой лад: примитивный и не смешной. Однако завтрак в одиночестве окончился на первой же рыбёхе: в пещеру беспардонно вломилась мелкая Деточка Ба – лет пяти отроду. Прошлёпала босыми ногами к камину, плюхнулась на ковёр рядом с пригулом и спросила:

– Зачем ты ешь ЭТО?

– Потому, что хочу есть, – терпеливо пояснила Шайтала, разваливая вторую рыбину, дабы вытащить скелетик.

По возможности аккуратно, чтобы вместе с ним вытянуть и косточки.

– Это нельзя есть, – авторитетно заявила пигалица в драной майке, брезгливо наблюдая за действиями непра. – Она невкусная.

– Откуда ты знаешь, если не пробовала?

– Потому что она скользкая, – непререкаемым тоном кулинара с дипломами заклеймила рыбу Дочурка Ба.

– А ты лохматая, – поддразнила её Шайтала, и не думая прерывать своё увлекательное занятие.

Демонючка закатила глаза, пытаясь разглядеть лоб. Затем скосила их вправо-влево – пыталась дотянуться взглядом до серебряной шевелюры, не прибегая к помощи рук. По чести сказать, волосы Детей Ба никогда не выглядели грязными неухоженными лохмами, хотя их никогда не касались шампунь с расчёской. Но маленькая Баоту восприняла критику всерьёз:

– Правда, лохматая?

– Правда, – беспощадно заверила её Шайтала, приступая к поглощению абсолютно не скользкой рыбки.

Манюня оценила критическим взглядом шишак на затылке непра и решила восстановить справедливость:

– Тогда и ты ходи лохматой.

– Хорошо, – согласилась Шайтала. – Может раскрутить мне волосы, пока ем.

– Давай, – подскочив, преисполнилась деловитостью девчушка-демонюшка.

 А потом… Наверное где-то подспудно, глубоко-глубоко в подсознании Шайтала ожидала нечто подобное – потому и не подпрыгнула до потолка. Когда распуская ей волосы, непосредственное дитя выдало:

– А тот дзар не закручивает волосы.

Непрами невольников пригулов называли обычные люди. У демонов для них своё название: дзары. Упоминание о коллеге не заставило Шайталу обомлеть: она уже пришла к выводу, что не одинока. Но с милой болтушкой нужно быть предельно осторожной: это тело у неё детское, а демон внутри древней древности. Он, конечно, не сделает из ребёнка взрослого: у того мозг только развивается. Но предостеречь может.

– Какой дзар? – собирая губами с ладони крошки рыбы, равнодушно промямлила Шайтала.

– Который тоже есть рыбу, – пояснила Дочура Ба, застряв пальцами в мокрых путанных прядях. – Они у тебя у самой лохматые, – обличила она критиканшу. – И не слушаются.

– Придётся скрутить их обратно, раз не слушаются, – дурашливо посетовала Шайтала, облизывая пальцы. – Пускай посидят в тесноте, подумают над своим поведением.

Страстно хотелось порасспрашивать наивное создание о другом непре – прямо язык чесался. Но Шайтала поостереглась: мелкая ей тут наболтает лишнего, а потом явятся её взрослые родичи и наваляют пригулу за подлое использование детей в своих корыстных целях. Лучше потерпеть и разузнать о другом попаданце при случае. Проболталась одна – проболтаются и другие.

– А я не сижу в тесноте, – похвасталась девчушка. – Я люблю бегать. А когда ещё подрасту, смогу бегать далеко, как Тамита. И бродить среди людей. Патриарх говорит, что люди опасные. А Хрух, что люди весёлые. И Умраш говорит, что весёлые. А я запуталась: опасные или весёлые?

– Они разные, – поднимаясь, разрешила её сомнения Шайтала и бросила в огонь остатки завтрака: – Весёлые, когда весело, грустные, когда им грустно. И опасные, когда нападают или защищаются.

– Ты их боишься? – придирчиво уточнила демонючка, наблюдая, как чернеют на раскалённом полене рыбьи кости.

– Иногда, – призналась Шайтала, ополаскивая руки в чаше с затхлой водой и машинально пообещав себе сменить эту гадость.

– Ты должна всегда их бояться, – нравоучительным тоном объявила Дочурка Ба, направляясь к выходу из пещеры.

– Почему? – удивлённо бросила ей в спину Шайтала.

– Потому что дзар, – выходя, напомнила демонюшка.

Обернулась зверьком и унеслась в клубах облака.

– Потому что непр, – задумчиво повторила она. – И он тоже непр. Или не он? – засомневалась, думая о Дарахе.

Может «он» вообще «она». Слово «непр» редкий пример сокращения слов аборигенами. Её тоже называют то непром, то пригулом, так что вариант с женщиной не исключается Хотя… Что тут, собственно, делает Ай-Дарах? И не крадучись, а разгуливает свободно. Был бы паломником, его бы сюда не пустили. Окажись он тут по делу, не ловил бы рыбу. Да ещё в наряде дачника. Он или не он?

Не он или он – недовольно поморщилась Шайтала, желая и не желая получить немедленный ответ. Для чего нужно поговорить с Ай-Дарахом – решительно покинула она пещеру, направившись в сторону деревни. Правда, придётся рискнуть, первой сознавшись в своей пригуляйской природе. А это чревато! Если он всё-таки не пригул, возникнут серьёзные проблемы. Выболтает её тайну Шрай-Таларуху, и она перестанет быть в его глазах сестрой, превратившись в какого-нибудь умруна. И всё: начнётся охота на непра.

Барних узнает – тоже неизвестно как отреагирует. Уж приданое точно не отдаст – с какой стати? Раз она больше не Шайтала, так и права на имущество одержимая пригулом не имеет. Тогда бедненькому непру нигде покоя не станет кроме ущелья Детей Ба. Да и те неизвестно, сколько будут терпеть чужого демона. Впрочем, известно: нисколько. Замуж её теперь никто не возьмёт. Бесполезная никому не нужная тварь, от которой проще отделаться. Не перспектива, а кошмар!

Додумавшись до прискорбного для себя оборота событий, Шайтала передумала с ходу выкладывать правду Ай-Дараху. Сначала поговорит с ним, присмотрится. Он скорей всего тоже непр – недаром так перевозбудился при слове «дарахуша». Не испугался, но здорово напрягся – сосредоточенно супилась Шайтала, перебираясь через завал спустившегося с горы оползня, чтобы сократить путь.

А, если он просто знаком с непром и подцепил это словечко у него? Кстати, «дорогушей» его могла назвать именно женщина: кокетничая или ехидничая. Ай-Дарах человек известный и наверняка богатый – жених явно завидный, но жениться не торопиться настолько, что перегнул все возможные палки. Здесь так не принято. Исполнилось шестнадцать – быстро жениться!

Так она шла-шла, прыгала-прыгала, думала-думала, и внезапно столкнулась с Ай-Дарахом. Напротив пещеры, что, в общем-то, не так и далеко от её обиталища. Шайтала спрыгнула с макушки очередного завала на присмотренную ровную площадку, а та оказалась открытой верандой пещерного жилища. Из которого и вышел начальник над пятью тысячами огненных коршунов гвардии Айтара: в полном снаряжении и вооружённый до зубов. Вышел быстрым шагом, и, если бы ему под ноги не шлёпнулась вдова правителя Нихура, умчался бы прочь.

Но теперь ему пришлось остановиться, раздражённо поджав губы и одарив надоедливую бабёнку злым взглядом:

– Зачем ты тут?

– У твоей пещеры? – наугад уточнила Шайтала, беспечно отряхивая запылившиеся шаровары. – Просто шла к Патриарху. Понизу дольше, вот и решила короткой дорогой по склону.

Ай-Дарах не бросился заверять, будто пещера принадлежит кому-то из Детей Ба, а он тут совершенно случайно гулял. Этот умник оценил её попытку вызвать его на откровенность невыразимо презрительной усмешкой. Настолько блистательно исполненной, что какой-то неубедительной – улыбнувшись в широкую удалявшуюся прочь спину, констатировала Шайтала.

Поскольку она уже наврала, что идёт к Патриарху, ничего не оставалось делать, как продолжить путь к пещере старика. Зачем? Ну, повод всегда найдётся. К примеру, поинтересоваться: отчего демонам так хочется выдать её замуж не абы за кого, а за какого-то конкретного индивида? Патриарх, конечно, пошлёт подальше любопытного пригула, возомнившего, будто он хоть что-то может решать в своей второй и не лучшей жизни. Но, какая разница?

Так размышляя и горячо надеясь, Шайтала сползла со склона на дно ущелья. Немного прошла вперёд и наткнулась на всё того же Ай-Дараха. Верней, увидела его далеко впереди между деревьями. Айтар мирно болтал с Патриархом, и тот слушал его со всем вниманием. Потом ей пришлось огибать очередной завал из валунов – штурмовать его Шайтала побоялась. А, когда она вышла на финишную прямую, ни Дараха, ни Патриарха на прежнем месте не увидела. Зато дорогу ей заступил один из Сыновей Ба. Здоровенный детина в нормальных штанах и тунике – даже подпоясанный. Он посмотрел на непра сверху вниз равнодушным взглядом человека, на пути которого оказалась гусеница, и спросил ничего не выражавшим голосом:

– Что ищешь?

– Патриарха, – с готовностью ответила Шайтала, не страшась, что её поймают на лжи.

Она действительно спешила к Патриарху, а упоминать о его собеседнике совсем не обязательно.

Сын Ба практически потребовал:

– Иди к себе.

– Мне запрещено гулять по деревне? – удивилась она. – Что-то случилось?

– Не запрещено. Но иди к себе, – настойчиво повторил он.

После чего развернулся и пошагал прочь. А, пройдя с десяток шагов, обернулся зверем и усвистал. Видимо, Патриарх ушёл так же – догадалась Шайтала, послушно развернувшись и двинув в обратный путь. Интересно, а как ушёл Ай-Дарах? Тоже усвистал? Вероятней всего. И, возможно, не на своих двоих. Коней в ущелье не держат: незачем, да и не любят животные демонов. Похоже, дружок её брата умчался на самом Патриархе. И за что мужику такая честь?

Помнится на совете старейшин, где решался вопрос развода Таних-Гадара, Сын Аира выпытывал: нравится ей Ай-Дарах, не нравится? Она ответила честно: не нравится. Устраивает это демонов, не устаивает – гадай теперь на дорожной пыли по мышиной возне. Почему её отношение к Дараху так важно? Мужика хотят навязать непру или защитить от него? Или просто держать их подальше друг от друг? Зачем?

Он знает второго пригула? Как-то связан с ним, и демоны приказали айтару предотвратить их встречу с Шайталой? Если собрать всё в кучу, эта версия больше всего похожа на правду. Оттого Ай-Дарах и грубит сестре друга на каждом шагу: будто нарочно навязывает скверное мнение о себе. В эту же копилку тот факт, что брат приезжал в Нихур, говорил с ней, однако о желании сделать её мадам Дарах ни словечком не обмолвился.

Правда о намерении Шрая отдать её в жёны другу Шайтала узнала от младшей сестрёнки. А Ярайта та ещё интриганка и выдумщица: соврёт – не дорого возьмёт. Ей уже пятнадцать – отец озабочен выбором максимально выгодного жениха. Сестричка не меньше него озабочена подготовкой к будущей жизни среди чужих склочных тёток, потому и тренирует свою изворотливость на всех подряд.

– Зачем ты искала меня?

Погрязнув в разгадке жизненно важного ребуса, Шайтала не сразу заметила, как на её пути вспухло огромное облако. И Патриарха увидела уже в человеческом обличье, рефлекторно отскочив. То ли адреналин перекрыл доступ к мозгам, то ли она просто дура, но первое, что ляпнула, было:

– Почему у Дараха своя пещера?

Патриарх не удивился, не рассердился и вообще никак не выразил своё отношение к неудобному вопросу:

– Потому что у него своя пещера.

Шайтала опомнилась, сосредоточилась и попыталась вырулить из щекотливой ситуации:

– Неповторимый, я могу задать неосторожный вопрос?

– Задай, – запросто разрешил тот.

– Есть ведь ещё один пригул? Помимо меня.

– Есть, – легко признался Сын Ба.

Но в его невозмутимом тоне, Шайтале послышались то ли загадочные, то ли злорадные нотки. Она заволновалась, внутренне заелозила в нерешительности: спросить или не спросить?

– Напрасно, – почти добродушно посоветовал Патриарх не делать глупостей. – Ты не можешь повлиять на то, что случится или не случится. И всё узнаешь в своё время.

– До того, как меня снова выпихнут замуж? – не сдержавшись, надерзила вечная невеста. – Я, конечно, подчинюсь. Но, помимо мужа мне нужны гарантии безопасности.

– У тебя есть наше ручательство, – бросил он выразительный взгляд на грудь нахального непра.

Где под туникой на конском шнурке висел волшебный голубой камушек. По поводу которого Шайтала имела двоякие чувства. Конечно, приятно знать, что за тобой приглядывают могущественные демоны: попробуй-ка сунуться к ней с актами насилия – тебе так насуют в ответ, что залюбуешься. С другой стороны… Она впервые ощутила на собственной шкуре, что значит «быть под колпаком».

– Это непревзойдённо ценный подарок, – склонив голову, пробормотала она. – И я не изменю данному слову: никогда не стану делать то, что вы не одобрите.

– Мы знаем, – просто констатировал Сын Смерти. – Поэтому решили, что ты можешь жить с нами дальше.

– В этой деревне? – не поняла Шайтала, поглаживая висевший под туникой амулет.

– В этом мире, – поправил её Патриарх, разворачивая облако.

– Я ошиблась, – иронично проворчала она, встретившись взглядом с голубыми фонарями на серебряной морде тонущей в белых клубах. – Второй подарок гораздо ценней первого.

Ответа не последовало: облако рвануло прочь.

«Лишь для матери твоя смерть станет концом всего.

Супруга же, провожая тебя на погребальный костёр,

уже примется шарить вокруг алчным взглядом, дабы

выяснить: интересна ли она ещё другим мужчинам?»

(Из откровений Вседержителя Великого храма

Троесущего Аирабахаума, подслушанных и тайком

записанных одним из прислужников алтаря)

Шайтала смотрела на ажурную беседку, возведённую на высоком бревенчатом подиуме, внутри которой лежало замотанное в белые полотна тело Них-Гадара. В крестьянских семьях, где имеются старики, дерево для погребального костра собирают годами. И не целые стволы, а всё, что можно оторвать от хозяйства или где-то случайно раздобыть – лишь бы сложить хоть какую-то поленницу. Но для правителя эту последнюю честь оказывать принято с размахом.

Высокородные господа разошлись по обе стороны от костра. С одной расположилось большинство, принявшее сторону молодого правителя. Кто-то – как Них-Кадран и его коллега с запада – по идейным соображениям. Кто-то – как Юсуды с Шуатами – блюли нерушимость родственных уз, с чем у аборигенов строго. Кто-то – из тех, что поумней – категорически не желали никакой борьбы за власть, когда приходится бороться с врагами внешними.

Таниха – с противоположной стороны костра – обступили его прихлебатели с севера и тамошние четверо старейшин. Не побоялись же – усмехнулась Шайтала – открыто продемонстрировать, с кем они заодно. А главное, дать понять, что ничего ещё не закончено: как говаривали на планете Киры, корона к башке не гвоздями приколочена. Корон местные правители не имели. А вот древний чурбак-трон из-под задницы взгромоздившегося на него юнца вырвать никогда не поздно. Было бы кого на него усадить. А у них было.

В последний раз с бывшим мужем Шайтала разговаривала в день встречи невест. Обругали друг друга и разошлись: с тех пор Таних демонстративно игнорировал опозорившую его стерву. Даже не самим разводом, а происшествием на крепостной стене, чему стали свидетелями и тигры Нихура, и слуги. Последние, само собой, разнесли пикантную весть по всему городку у столичной крепости, а оттуда она разлетелась во все концы. Старший сын прославленного Них-Гадара превратился в посмешище.

Подвернётся случай – задумчиво разглядывала северян Шайтала – эти псы пойдут на риск, лишь бы заиметь ручного господина. А случай вот-вот представится. У них нынче война, а юный правитель вознамерился лично возглавить гвардию. Множество воинов уйдут, а тех ветеранов, что останутся защищать крепость, умеючи, быстренько вырежут. Вот тебе и новый правитель: Таних по прозвищу Безмозглый червяк. Идеальная вертушка в руках умелых престидижитаторов.

– Кого ты там высматриваешь? – не поворачивая к ней головы, осведомился у матери Барних.

– Тех, кто попытается подсадить на твоё место братца, – не кривя душой, прямо ответила Шайтала.

– Собрались, словно псы в стаю, – поджав губки, негромко прошипела Санита, нащупав руку свекрови и сжав её, будто в поисках защиты. – Надеются, что правитель уедет, а они тут начнут свои порядки устанавливать.

– Мы же договорились! – поморщился стоявший с другой стороны сынок, демонстративно опустив богатырскую длань на рукоять сабли.

– Мы ни о чём не договаривались, – возразила Шайтала. – Ты просто объявил свою волю.

Барних проскользнул за спиной матери и присоседился к жене. Обнял её за талию – Санита опустила голову ему на плечо и счастливо улыбнулась: муж стал гораздо внимательней, когда узнал, что она успела его обрадовать беременностью до похода. Взаимно обрадовать её, оставшись дома, паршивцу в голову не приходило.

Них-Кадран переместился на его место поближе к вдовствующей королеве-матери. Без стеснения прижался к ней плечом, пригнул голову и посетовал:

– Жаль, госпожа, что твои покровители не помогут. Их поддержка здорово бы пригодилась.

– Дети Ба не станут вмешиваться, – подтвердила она, дабы не плодить пустых надежд.

– Я верю, Них-Кадран, что ты не допустишь произвола, – твёрдо провозгласил молодой правитель, гордо вздёрнув подбородок.

На что стоявший по другую сторону костра Таних глумливо ухмыльнулся. Он догадывался, о чём беседуют родственнички, то и дело поглядывая на него. И наверняка льстил себе надеждой, что его боятся. Нет, положа руку на сердце, Шайтала и впрямь боялась: только не этого фигляра, а тех, кто им кукловодит.

– Ты только не выходи замуж, пока я не вернусь, – вдруг попросил вдовушку Барних.

Санита пихнула мужа кулачком в грудь и укоризненно попеняла:

– Как можно просить о таком свою мать? Не пристало сыну указывать вдове отца, как той распорядиться своей жизнью. На это даже её собственный отец больше права не имеет.

– Я вообще туда не собираюсь, – вырванная из размышлений, от неожиданности ляпнула Шайтала.

Них-Кадран хмыкнул, но тут же сделал постное лицо: неприлично так-то в сей скорбный час. Неуважительно!

– Теперь на тебя начнут охоту, – раздражённо процедил Барних.

– А то, – с этакой понимающей усмешкой подтвердил Них-Кадран.

И подмигнул лакомой вдовушке. Получилось так игриво, что она едва не прыснула – вот же старый чёрт! Нашёл время для шуточек и подначек. Впрочем, Шайтала была ему благодарна. Шла сюда с тяжёлым сердцем, стараясь не зареветь белугой – до того было тошно, что словами не передать. Но Кадран как-то исподволь постепенно развеял тоску, втянув её в разговоры о насущных делах. Унылое состояние сменилось тревогой: способна ли она сохранить существующее положение дел?

Внезапно рядом с отставным наследником обнаружился неизвестный Шайтале персонаж. В принципе, она и прежних-то знала через пень колоду, но их морды примелькались. А это что-то совершенно новенькое. Да ещё поразительно подходящее для того, чтобы соблазнить молодую вдовушку с капиталами – оценила она внешние данные новичка. Не юнец, но моложе того же Юсуда – перец в самой поре.

Них-Кадран передислоцировался к Барниху, о чём-то с ним тихонько заговорив. А Санита вновь прилипла к свекрови, перехватила её взгляд и прошептала на ушко:

– Он явился в крепость только сегодня утром. Я узнавала. Очень красив, и на тебя постоянно украдкой поглядывает. Заметила, какие у него волосы?

– А что с ними не так? – машинально спросила Шайтала безо всякого интереса.

– Отменно ухоженные и чересчур длинные С такими под шлемом намучаешься.

И верно: подобные причёски местные воины как-то не одобряют. Все, кого Шайтала знает, коротко стригутся или вообще бреют головы. Исключения вроде Ай-Дараха, конечно, имеются, но его лохмы едва касаются плеч. Да и выглядят так же, как выглядел старый сибирский кот Киры, когда по весне его вывозили на дачу, едва сходил снег. А у этого на голове прямо-таки шедевр местного парикмахерского искусства – даже Таниху далеко до подобных роскошеств.

– Не так смазлив, как Таних, – придирчиво разбирала его по косточкам Санита. – Но лицо слишком гладкое лоснящееся. Вон, Барних у меня правитель, а лицо обветренное, обожжённое солнцем.

А взгляд-то какой – почти непритворно восхитилась Шайтала, когда сей Адонис устремил его прямо на неё. Ах, какая чудная картина, когда по рельсам мчится паровоз – мысленно пропела Кира, вспомнив, как эти прикольные строчки старой песни напевала бабушка. Когда на неё пытались напирать, на чём-то оголтело настаивать. А этот взгляд прямо-таки настаивал обратить на него пристальное внимание.

– Вы видите, как он пялится на мою мать? – недовольно осведомился Барних, прервав разговор с Них-Кадраном.

– Красавец рядом с твоим братом? – уточнила Шайтала. – Такое трудно не заметить.

– Он тебе понравился? – надул губы сынуля.

Шайтала вздохнула и терпеливо пояснила:

– Он так же пленителен, как сыр в мышеловке. Голодная мышь может не заметить саму мышеловку, ибо все её помыслы устремлены только на сыр. Но я не голодна. И потому сыр меня не интересует. Даже наоборот: настораживает.

– Не хвались нарядом: он недолговечен, – выдал Них-Кадран подходящую случаю народную мудрость. – Не хвались умом: он небезупречен.

Беседа свернула на традиции, народные поверья и прочую литературщину, чему Шайтала была только рада. Высокие яростные языки пламени постепенно выдыхались, сожрав беседку и подточив брёвна подиума. Солнце докатилось до горизонта и приготовилось ухнуть за него. Вокруг небольшого холмика с догоравшим погребальным костром тут и там вспыхивали поминальные костры, у которых уже суетились женщины.

До самого утра нихуры будут жарить мясо, пить красное вино из погребов Гадаров. Поминать добрым или худым словом ушедшего навсегда правителя – на этот случай цензуры не придерживались. Правды он больше не боится: ничего уже не переосмыслить, не переделать, не исправить. Всё сделанное останется сделанным, несделанное не будет тревожить Них-Гадара томительным изводящим разочарованием. Он был, и он ушёл – с него уже не спросишь. И он сам с себя не спросит, закончив земной путь.

Для семьи разложили отдельный костёр, вокруг которого не расстилали ковров, а набросали обычные пастушечьи войлочные кошмы. Шайтала, наплевав на приличия, разлеглась рядом с подобравшим под себя ноги Них-Кадрана. Тот разделывал мясо на лежавшей перед ним широкой деревянной доске. Его волосатые руки с закатанными почти до плеч рукавами двигались мягко, плавно, почти нежно пластая коричневато-красную плоть в подтёках сока и крови. Шайтала косилась на старика через плечо и любовалась его сосредоточенным лицом с неестественно отрешёнными глазами. Одно с другим не вязалось, и создавалось ощущение, будто он всё делает во сне, как лунатик, легко скользящий по краю крыши.

Барних прилёг по другую сторону костра, уложив голову на колени жены. Санита гладила его по голове, как ребёнка и что-то нашёптывала прикрывшему глаза мужу. Они вместе – загрустила вдова, так и не ставшая настоящей женой. Вот уж, воистину правы те, кто предостерегает: не кличь лихо, пока оно тихо. Грозилась, что Них-Гадар никогда не затащит её в брачную постель – оно и сбылось. А теперь она лежит у поминального костра и чувствует себя такой разнесчастной сиротой – хоть вешайся!

Но вовремя повеситься не вышло.

– Да пошлёт Троесущий больше пищи вашему костру, – подойдя к ним, степенно выдал древнее приветствие Них-Юсуд.

– Мы рады разделить его тепло с тобой, – ответил подобающим пожеланием Барних.

Них-Юсуд опустился на кошму, подобрав под себя ноги, и объяснил причину своего появления:

– Я подумал: не стоит оставлять у костра вдову с супругой правителя, когда вы пойдёте по кругу. – Мало ли, кто шляется в ночи?

– Разумно, – согласился Них-Кадран, вытирая нож пучком травы. – Время неспокойное.

– Хорошо, тесть, что ты позаботился о них, – обрадовался Барних.

Ему придётся обойти все костры, у каждого останавливаясь и принимая соболезнования.

– Пора, – поднимаясь, возвестил Них-Кадран.

Как назначенный Них-Гадаром опекун юного правителя, он должен сопровождать Барниха. И с этим ничего не поделать – с досадой приняла Шайтала тот факт, что сейчас её непременно станут напрягать планами на жизнь. Иначе Юсуд не припёрся бы лично, а прислал кого-то из воинов. А ведь так хорошо сидели!

Где-то в глубине души она ещё надеялась, что на этот раз обойдётся. Них-Юсуду на войну отправляться – зачем мешать мух с котлетами? Кто ухаживает за дамой, стоя одной ногой перед ней, а вторую засунув в стремя? Если конь вдруг шарахнется, эдак можно и задницу, простите, порвать.

– М-да, – явно подыскивая подходящие слова для максимально удачного захода на тему, протянул Юсуд. – Для тебя, высокочтимая, настали нелёгкие времена. Сын уходит на войну, – это показалось ему перспективным началом, и он приободрился: –  А там всякое может случиться. Кто о тебе позаботится?

Сказать бы тебе – помечтала Шайтала о несбыточном и состряпала внимательное понимающее лицо: он всё-таки отец Саниты. С ним ссориться нельзя. Тем более водить Юсуда за нос – он посчитает себя обманутым вдовствующей вертихвосткой. Нет, с ним нужно сразу расставлять все точки над всем алфавитом. В конце концов, не дурак: поймёт – решила она и многозначительно покосилась на развесившую уши невестку.

– Пойди-ка, – приказал той отец, – поприветствуй своего дядю и стариков.

Санита надулась. Но спорить не стала. Послушно поднялась и потелепалась приветствовать родичей Юсудов, которые сдались ей нынче, как креветке праздник в честь дня независимости. Шайтала проводила её взглядом и честно призналась:

– Заботу обо мне уже взяли на себя Приобщённые. Санита тебе не рассказывала?

– Нет, – мигом насторожился Них-Юсуд. – Видимо, не посчитала нужным делиться твоей тайной. И что за такая забота, если нельзя похвастать редкостным благоволением Приобщённых? 

– Они велели мне снова выйти замуж, – тяжко вздохнув, открылась ему несчастная вдова.

– За кого? – нахмурившись, сухо уточнил получивший заочную отставку жених.

– Не знаю, – удручённо пролепетала она, поникнув головой и беспомощно теребя подол туники. – Сказали, что укажут на моего будущего мужа по окончании траура. И я, как понимаешь, не осмелилась перечить.

– Никто бы не осмелился, – плохо сдерживая раздражение, согласился Них-Юсуд.

И о чём-то задумался, щурясь на огонь. А Шайтале вдруг пришло на ум, что он-то как раз, был бы неплохим вариантом. Естественно, при отсутствии у тебя свободного выбора. А что? Он ещё не стар и красив. К тому же умён – а это главное. Пожалуй, с ним было бы легче столковаться насчёт гарантий, чем с Них-Кадраном – старик уж больно консервативен в вопросах распределения семейных ролей.

– Понятно теперь, почему они обложили тебя, как охотники волчье логово, – понимающе покивал Них-Юсуд.

Шайтала печально усмехнулась, с трудом подавив подлый зевок. Вообще-то люди ночью спят. Тем более после насыщенного событиями дня. Она же в последний месяц толком не высыпалась. И теперь её клонило в сон со зверской силой: ещё немного, и она просто отключится, невежливо оборвав разговор с высокочтимым старейшиной.

Тот вдруг поднялся и направился в темноту. Она пожелала ему не слишком расстраиваться, получив отлуп, и прилегла в надежде, что её больше никто не потревожит. В принципе, вокруг семейного костра ожерелье костров, у которых правителя поминают тигры Нихура – его тигры. Них-Юсуда пропустили лишь потому, что он её родич по жене сына. А вот иных соискателей вдовьего приданого гвардейцы и близко не подпустят. Что давало шанс немного вздремнуть до возвращения Барниха с Них-Кадраном.

Но, едва Них-Юсуд отошёл на полсотни шагов, как у её костра нарисовался другой соискатель. Шайтала пригорюнилась ещё больше: с ним вообще неизвестно, как себя вести. Них-Шуат склонил голову и напросился в гости, зыркнув на неё исподлобья преисполненными сочувствия глазами:

– Да пошлёт Троесущий больше пищи вашему костру.

– Я рада разделить его тепло с тобой, – растянув губы в улыбке, пригласила она гостя присесть.

Мысленно взмолившись: пожалуйста, уйди. Сейчас где угодно веселей, чем рядом с ней.

– Позволишь поговорить с тобой о том, что у меня на сердце? – без заминки и стеснения обрадовал вдову ещё один жених.

Брата покойной матери Барниха тигры пропустили к ней по тем же соображениям: родственникам можно. Шайтала задумалась, как отказать ему максимально аккуратно: этот прямолинейный Геракл способен наломать дров, качая перед демонами права. В результате чего начнут искать виноватых. И кто, интересно им окажется? Правильно: вертихвостка вдова, провоцирующая мужиков на безумства.

– Надеюсь, разговор не связан с вашим походом на север? – включив дурочку, озабоченно осведомилась Шайтала.

– Я…, – слегка растерялся Них-Шуат, сбитый с настроя решительно объясниться. – Нет, с походом это не связано.

– Все ли в твоей семье здоровы? – продолжила она ломать комедию, подпустив в голос и взгляд побольше бабской тревоги. – Я слышала, будто твоя матушка совсем плоха.

– Да, мать болеет, – нахмурившись, пробормотал этот сумрачный тевтонский гений.

– Слышала, – продолжила Шайтала, – будто она печалится о твоей судьбе. Ты огорчаешь её, не желая вновь жениться.

– Почему не желаю? – встрепенувшись, ухватился Шуат за предоставленный повод. – Об этом я и хотел с тобой поговорить. Понимаю, что здесь неуместно, но тянуть нет времени. Я ухожу на север, а ты остаёшься. И тебя могут принудить к браку с кем-то недружественным твоему сыну.

– Польщена, что тебя беспокоит его судьба. Рада, что могу снять с твоей души часть тревог за него, – нашла она лазейку, в которую можно юркнуть, не затронув чести мужчины. – Я знаю о намерениях северян принудить меня к браку. Лишить Барниха моей поддержки и сделать правителем Таниха. Но у них ничего не выйдет, – усмехнулась она с таким видом, словно держит в руках пулемёт, а напротив стоит вся эта шайка бывшего.

– Что ты задумала? – встревожился Них-Шуат.

– Ничего, – степенно заверила его ушлая вдовушка. – Приобщённые объявили, что я должна буду выйти замуж за того, на кого укажут они, – подавшись к обалдевшему старейшине, доверительно объявила она. – Они и вразумят северян.

– Почему же об этом не объявили во всеуслышание? – мрачно проворчал разочарованный жених. – Зачем делать из этого тайну?

Как он будет исполнять обязанности старейшины – от души посочувствовала мужику Шайтала – с таким-то прямодушием воина. О чём эти Шуаты думали, когда выбирали себе такого лидера? О приданом дочери Ай-Таларуха?

– Я просила Приобщённых не оглашать их волю, – пояснила Шайтала, дабы не наводить тень на плетень. – Пускай северяне думают, будто их планы могут осуществиться. Мне нужно, чтобы они совершили ошибку. А за ней последовало наказание, которое никто не посмеет назвать местью. 

– Зачем ты рискуешь, становясь для них приманкой? – рассердился Них-Шуат, гневно сверкнув очами и сжав кулаки.

Лучше бы спросил: зачем тебе сливают эту информацию – мысленно пробурчала Шайтала.

– Затем, что мой сын уходит воевать, – сурово сдвинув брови, твёрдым голосом пояснила любящая мать. – Если с ним что-то случится, северяне сделают правителем Таниха. Надеюсь, ты понимаешь, насколько я в этом не заинтересована?

И понимаешь – мысленно добавила она – что волочиться за вдовой бесперспективно.

Них-Шуат недолго молчал, обдумывая услышанное. После чего поднялся, склонил голову, развернулся, сделал пару шагов и вдруг притормозил, бросив через плечо:

– Знаешь, мне жаль, что ты не сможешь стать моей женой.

И ушёл.

– Кажется, я ему нравлюсь не меньше, чем моё приданое, – польщённо пробормотала Шайтала под нос, вновь укладываясь на кошму. – Приятно слышать.

Она хотела обдумать состоявшиеся беседы с двумя знаковыми в своей жизни людьми, но как-то незаметно уснула под ночным, усыпанным огромными звёздами небом. И никто её не стал теребить: дескать, не спи, это неприлично! Пускай спит – скажет любой нихур – как, впрочем, любой другой бывший степняк. Может, ей суждено было заснуть на поминках собственного мужа? Может, сам Троесущий сжалился над вдовой и послал бедняжке недолгое отдохновение от горестных мыслей.

Вот и пусть она спит – покойника помянут и без неё. Людям есть, что о нём сказать, чем его вспомнить. А она, скорей всего, не станет делиться с ними своими сокровенными воспоминаниями о Них-Гадаре – каким бы тот ни был со своей женой. Он был её мужем – их тайны останутся тайнами для двоих, доставшимися ей одной.

Проснулась она, когда солнце добралось до окна её спальни и ударило по глазам жгучими лучами.

– Я выспалась, – объявила засоня, протирая глаза. – Тамита, почему ты меня не разбудила?

Дочь Ба нарисовалась в дверях и беспечно промурлыкала:

– Пригул меня восхищает всё больше. Своей похвальной рассудочностью и своей дивной чёрствостью. А вот моя Шайтала разочаровывает. Если бы не пригул, – принялась она выговаривать одной половинке непра, ставя в пример вторую, – наивная дурочка могла увлечься опасным мужчиной с коварными намерениями. Этого нельзя допустить.

– Так ты однажды договоришься до того, что нас, которая единая, нужно разделить, – съехидничал непр. – Страшно представить, как будешь делить: вдоль или поперёк?

– Пригул так уверен, что способен контролировать порывы моей воспитанницы? – весьма серьёзно спросила Дочь Ба.

Серьёзные вопросы требуют серьёзных ответов. Поэтому Шайтала хорошенько подумала, борясь со спутанными волосами, и лишь затем постаралась ответить просто и внятно:

– Уверен. Это говорит Кира.

– Я слышу, – кивнула Тамита, сосредоточенно внимая каждому слову непра.

– У нас бывают разногласия, – продолжила она, обдумывая каждое слово. – Шайтала девушка утончённая, романтичная, благородная и неуверенная в себе. Во мне, как ты успела убедиться, романтичности не больше, чем в болотной жабе. Зато цинизма, как бородавок на её шкурке. Но и благородства я не лишена. Надеюсь, что не обольщаюсь на свой счёт.

– Не обольщаешься, – не похвалила её Дочь Ба, а просто констатировала факт.

– То есть, в основе характера каждой половинки одно и то же: благородство. Поэтому мы всегда договоримся. Я ответила на твой вопрос?

– Ты ответила на мой вопрос, – задумчиво согласилась Тамита. – Думаю, не о чем беспокоиться: ты равнодушна к тому северянину.

– О, нет! – плотоядно ухмыльнулась Шайтала, расчёсывая волосы пятернёй. – Я вовсе не равнодушна к этому проходимцу. Я, если хочешь, его вожделею.

– Хочешь его использовать? – предположила Тамита, но восторга по этому поводу не выразила: – Он жесток и беспринципен.

– Поэтому и не хочу, – подражая ей, промурлыкала Шайтала. – Однако, намерена устроить показательную порку. Чтобы вдохновить остальных добытчиков моего приданого отступиться от своих намерений.

– Разумно, – раздался в гостиной брюзжащий голос чем-то недовольного мужчины.

– Живи в почёте, мой друг! – соскочив с тахты и бросившись в гостиную, поприветствовала она явившегося Кун-Аира. – Я рада, что ты, наконец-то, вспомнил обо мне и навестил.

– Она мне рада, – чуть заметно удивившись, сообщил тот Дочери Ба.

– Ты же ей никогда не вредил, – сочла уместным пояснить Тамита. – И девочка это ценит.

– Тогда я голоден, – сухо уведомил Сын Аира.

И упал в кресло с таким видом, словно всю ночь таскал камни на строительство египетской пирамиды. Причём, не из ближайшей каменоломни, а из Китая.

– Друг мой, не сочти за дерзость и ударь в гонг, – проворковала Шайтала, потягиваясь.

– Я тебе не друг, – мигом открестился он, беря молоточек.

Бенц! И уже через несколько секунд в дверь заскреблись.

– Войди! – крикнула Шайтала и пожаловалась гостю: – Никак не научу их стучать в дверь.

– И не научишь, – покосился тот на проскользнувшую в покои служанку. – Для этого тебе придётся изменить весь уклад в Нихуре. Здесь не принято стучать, если ты слуга и живёшь во дворце. Стучат лишь простолюдины, шастая из дома в дом.

– Вот и я всё твержу госпоже, твержу, – отважилась посетовать Хуни, – а она будто не слышит. А я узнавала: в Айтаре у тамошних высокородных приличные слуги тоже не стучат. У нас тут есть одна деревенщина, что госпоже прежде служила. Та всё постучать норовила. Я ей всё твердила-твердила, что нельзя, а эта коровища лишь глазами хлопает…

– Достаточно, – почти добродушно пресёк фонтан её красноречия Сын Аира. – Мы тебя услышали. А теперь, девочка, принесли нам что-нибудь поесть.

– На всех? – деловито переспросила Хуни.

– На всех, – скомандовала Тамита.

И любительница нравоучений упорхнула целеустремлённой стрекозой.