Хочу тебя навсегда

— Дорогая, ты выглядишь просто сногсшибательно, — Надя, наша управляющая, удовлетворённо кивает, проходясь по мне взглядом. — Баварский будет в восторге.

— Надя! — пресекаю возмущённо её намёки. — Ты же знаешь, что мне это совсем не нужно.

— Да знаю-знаю, — вздыхает она. — Дурёха ты, Варя. Такой мужик! Была бы с ним, горя не знала. Рисовала бы себе, по курортам разъезжала…

— Надь, — качаю головой. — Ну прекрати, пожалуйста.

— Ой ну тебя, Варька.

Она отмахивается и уходит к официантам провести инструктаж по поводу дальнейшей части вечера, я же опускаю глаза в планшет и ещё раз пробегаюсь по программе.

На сегодняшней выставке будет много людей, какие-то важные шишки — местный бизнесмен Станислав Баварский устраивает деловую встречу со своими партнёрами. Сначала они посмотрят выставку его коллекции картин современных художников, а потом будет банкет. Моя задача — презентовать экспонаты выставки. Это моя не основная работа, часы экскурсоводом я беру допом к работе в музыкальной школе. Баварский хорошо платит, хотя его внимание меня, мягко говоря, напрягает.

— Варвара, — вдруг слышу за спиной, — потрясающе выглядишь.

Разворачиваюсь, сжав пальцы.

Баварский. Ему за сорок, но держится он как мужчина, которому всё позволено. Высокий, костюм идеально сидящий, дорогой. Рыжеватые волосы аккуратно уложены назад, загар ровный, лицо ухоженное. Губы слишком мясистые, глаза тяжёлые, пронзительные. Когда он смотрит, кажется, будто ты вещь, которую он примеряет.

— Спасибо, — натянуто улыбаюсь. — Надеюсь, вечер пройдёт достойно.

— С твоим участием он уже обречён на успех, — он делает шаг ближе, слишком близко. — Ты станешь настоящим украшением сегодняшнего события. А оно, поверь, важное. Очень серьёзные гости. Не подведи, Варвара.

— Сделаю всё от меня зависящее, — отвечаю ровно, с трудом удерживая себя от шага назад.

Он одобрительно кивает и уходит. Я выдыхаю только после того, как его шаги стихают.

Направляюсь в уборную. Там, в зеркале, встречаю свой отражённый взгляд.

Строгий костюм: чёрная юбка-карандаш, приталенный жилет, белая рубашка. Волосы гладко зачёсаны назад и собраны в низкий пучок. Лёгкий макияж. Тон, нюдовые тени, аккуратные стрелки, чуть подчёркнутые губы. Чётко, строго, без намёка на флирт.

Выдыхаю. Поправляю пучок. Ладони влажные, сердце чуть учащённо бьётся — и сама не понимаю, почему. Обычный вечер. Просто важный заказчик и много посторонних глаз.

Возвращаюсь в главный зал. Уже слышен шум голосов. Баварский ведёт гостей. Их много — мужчины в дорогих костюмах, дамы в вечерних платьях. Все с видом уверенных в себе людей, у которых в руках не только деньги, но и власть.

Я мягко улыбаюсь, собираюсь, подхожу к первой экспозиции.

— Добрый вечер. Рада приветствовать вас на выставке современной живописи. Перед вами работа питерского художника Алексея Гриневича. Год — 2020. Техника — масло на холсте. В этой работе он раскрывает идею противостояния урбанистики и природы через абстрактные цветовые акценты. — Я делаю небольшую паузу, чтобы гости выставки могли оценить работу художника, а потом предлагаю пройти дальше.

Я говорю легко, свободно. Слова льются сами. Я умею держать внимание, умею вовлекать. Даже те, кто изначально были погружены в беседу, начинают слушать.

Многие дамы кивают, интересуются. Мужчины в основном переговариваются между собой, бросают на меня скользящие взгляды. Но это нормально, выставка ведь лишь фон для их бизнес-встречи, так что это не считается неуважением.

И вдруг — ощущение.

Нестерпимое. Острое. Жгучее.

Будто кто-то задел кожу горячим металлом.

Ток проходит по позвоночнику. Я резко поднимаю взгляд — и мир на секунду останавливается. Воздух застряёт в лёгких, в груди — давление.

Я сглатываю, моргаю несколько раз, надеясь, что мне показалось.

Но мне не показалось.

Это он.

Он здесь.

Игнат Касьянов.

Высокий. Широкоплечий. Ещё больше, чем я его помню. В чёрном костюме, чёрной рубашке. Без галстука.

Его взгляд цепляет меня мгновенно.

Лёд.

Мрак.

Яд.

Глаза, в которых нет ни капли света. Только сила. Только угроза. Только кромешная мгла.

Дыхание спотыкается. Я теряюсь. Речь прерывается на полуслове. Сердце замирает, а потом срывается в безумный ритм.

Он смотрит на меня.

А я понимаю, что больше не дышу.

__________________

Привет снова, дорогие.

Если вы здесь, значит, шагнули вместе со мной в «Хочу тебя навсегда» — продолжение истории, в которой всё только начинается.

Варю и Игната ждёт новая встреча. Новые правила. Новая борьба.
И вы — снова рядом. Со мною и с ними.
Спасибо за это.

Ныряем глубже.
Будет жарко.
Будет больно.
Будет по-настоящему.

Обнимаю вас крепко, Маша :**
Кто не обратил внимания, девочки, это вторая часть. Первая

Я пытаюсь продолжить говорить. Слова, отрепетированные до автоматизма, теперь словно застревают где-то в горле. Во рту резко пересыхает, язык начинает липнуть к нёбу.

На меня смотрят. Люди ждут. Кто-то с вежливым вниманием, кто-то с ленивым равнодушием, кто-то просто ждёт продолжения. Но все, кто стоит напротив, и кто в периферии тоже — размыты.

Кроме него.

Он смотрит. Смотрит не моргая.

Его взгляд — раскалённый прожектор. Я каждой клеткой его проживаю. Словно обнажает кожу, проникает глубже. В кровь. В кости.

Я пытаюсь откашляться. Слишком тихо. Прокашливаюсь уже намеренно, словно просто пересохло в горле. Поправляю фирменный чехол на планшете, который держу в руках.

И в этот момент кто-то обращается к нему. Мужской голос. Серьёзный. Игнат отводит взгляд.

Из меня будто иглу вытаскивают, которой к стене прикололи. Я делаю вдох и начинаю говорить снова.

— Перед вами работа Марины Сайферовой. 2019 год. Техника — акрил по холсту. Это серия картин, вдохновлённых переживаниями автора после возвращения из клинической депрессии. На этом полотне она использует размытые, будто стертые границы предметов, чтобы показать… — я продолжаю. Голос звучит вроде бы ровно. Но я знаю, что если прислушаться, то можно услышать в нём дрожь.

Жар. 

Внутри. 

Под кожей. 

В груди. 

В голове.

Я будто сгораю изнутри. Как будто кровь кипит, вздувая вены и артерии. Виски пульсируют. На затылке липнет пот, и даже под рубашкой на спине появляется липкая испарина.

Наконец, закончив короткое описание картины, я отступаю на шаг. Люди переходят к следующей экспозиции, но я не следую туда же. Я иду к Наде, что стоит у колонны, наблюдая за ходом мероприятия.

— Надь… — шепчу. — Подмени меня, пожалуйста.

Она вскидывает брови:

— Что с тобой?

— Голова закружилась. Сейчас в обморок грохнусь тут. Пожалуйста.

Она кивает. Уже на автомате встаёт на моё место, голос у неё уверенный, деловой. Надя профи. Я же разворачиваюсь и выхожу быстрым шагом из зала.

В уборную.

Врываюсь внутрь. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. И только тогда позволяю себе выдохнуть. Громко, срывающимся дыханием.

Меня всю трясёт.

Щёки горят. Грудь сжата. Перед глазами, словно видео в быстрой раскадровке, мелькают вспышки — как он прижимал меня к стене. Как шептал в ухо. Как смотрел. Как…

Нет. Нет-нет-нет. 

Это было давно. 

Я всё оставила в прошлом. 

Это не должно возвращаться. Этому нельзя возвращаться.

Этим чувствам, этой боли внутри, этим слезам.

Пять лет прошло. Первые два года я вообще дышать не могла нормально. Слёзы каждую ночь, вой в подушку, неверие в то, что именно он когда-то сломал моё детство и лишил отца.

Я слишком долго собирала себя по кускам. Склеивала раз за разом, хотя получалось с трудом. Сердце и так всё в шрамах, нельзя сейчас позволить ему снова начать истекать кровью после одного единственного взгляда.

Мне нужно уйти. Сейчас же. Я не могу здесь больше находиться.

Резко открываю кран. Умываю лицо холодной водой. Пытаюсь прийти в себя. Ничего не выходит. Пульс скачет, как бешеный. Бросаю взгляд в зеркало и не узнаю себя. Бледная. Губы пересохли. Глаза испуганные, с нездоровым блеском.

Выхожу в коридор и иду к комнате персонала. Хочу забрать пальто и сбежать. Как можно скорее оказаться подальше отсюда.

Но тут на моём пути появляется Надя. Перекрывает дорогу, как хищник. Складывает руки на груди и смотрит внимательно. Очень внимательно.

— Варя, ты точно в порядке?

— Да, — выдыхаю. — Просто давление, наверное. Я… я поеду домой.

— Тебе двадцать три года, какое давление, — поджимает губы. — Не верю я в давление. Что-то случилось. Я же вижу. Ты бледная как стена, но при этом глаза горят, как у загнанного зверька. Будто призрака увидела.

О да, Надя, ты так близка к правде. 

Призрака из прошлого. Пугающего и страшного.

Я качаю головой. Пытаюсь пройти мимо, но она вдруг сужает глаза:

— Этот мужчина. В чёрном. С ледяными глазами. Ты его знаешь, Варя? Он так смотрел на тебя, что даже мне нехорошо стало.

Я замираю.

— Нет, — выдыхаю. — Впервые вижу.

— Вот и хорошо, — говорит Надя, кивая. — Очень хорошо. Потому что если бы ты его знала…

Я оборачиваюсь. Она говорит это тихо, почти шёпотом.

— …тебе стоило бы держаться подальше. Он красив, Варя. Красив — да. Как демон. Но я слышала о нём. Его зовут Игнат Касьянов. Говорят, он просто чудовище. Жестокий, безжалостный. Без тени совести.

Сердце дёргается и срывается в боль. Будто кто гвоздем ржавым по нём прошёлся.

— Я пойду, Надя, — сглатываю. — Спасибо, что подменила.

Я забираю пальто, натягиваю его и быстро иду к двери, даже не застегнув пуговицы. 

Быстрее уйти отсюда и не оглядываться. Чтобы ненароком снова не напороться на его адский, прожигающий взгляд.

Квартира встречает тишиной и темнотой.

Я захлопываю за собой дверь, поворачиваю замок и, не включая свет, делаю шаг внутрь.

Тихо. Как будто я в засаде.

Смешно.

— Ты что, Варя, совсем спятила? — шепчу себе, зажмуриваясь. — Здесь никого нет. Никого.

Но в груди по-прежнему тяжело. Глубоко внутри — жгучая, животная тревога. И она не уходит.

Он там. Он далеко. Он просто был среди гостей.

Всё.

Это ничего не значит. Эта встреча — просто случайность. Адская случайность.

Да и с чего я вообще взяла, что интересна ему? Что ему есть до меня дело?

Скидываю туфли и на цыпочках пробираюсь вглубь квартиры.

И почему я не включаю свет?

Будто кто-то смотрит на меня. Будто он может быть здесь.

Сердце дёргается, как марионетка на нитке. Я мотаю головой, пытаясь взять себя в руки.

Надо остановиться. Я одна. Это просто мозг играет в травму.

Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох.

Ты дома, Варя. Ты в безопасности. Он не знал, что ты здесь. Это всё совпадение.

Но слова Нади всплывают сами собой: «Я слышала о нём. Он чудовище. Холодный, безжалостный. Без тени совести...»

Стараюсь дышать глубже.

Удивлена ли я? Нет. Но… горечь. Она появляется внутри, тонкой плёнкой стягивает горло, расползается на языке.

Значит, всё-таки поддался. Значит, стал тем, кого хотел видеть в нём отец.

Копия. Продолжение. Ледяной излом.

Иронично, правда? Я влюбилась в чудовище. В ту версию его, которую, наверное, никто и не знал. Или… которой просто никогда не существовало.

Я включаю свет на кухне и ставлю чайник. Мои руки всё ещё дрожат — не сильно, но я это ощущаю.

Мия, моя кошка, лениво появляется из спальни. Трётся об ноги, требуя ласки. Тёплая, пушистая, спокойная. Я опускаюсь рядом с ней и глажу её по тёплой, шелковистой шёрстке.

— Ну чего ты, глупая, — бормочу ей. — Тебе-то всё равно, кто был на выставке, да?

Кошка мурлычет, я вроде бы наконец начинаю расслабляться, но тут звонит телефон, заставляя вздрогнуть. Это мама.

Я вздыхаю, беру телефон и отвечаю на звонок.

— Привет, доча. Как ты там?

— Всё хорошо, мам, — стараюсь говорить уверенно.

— У тебя голос… как будто ты вот-вот разревёшься, — мама будто чувствует на расстоянии моё состояние.

— Просто устала. Выставка сегодня была сложная.

Она рассказывает, как близняшки снова устроили заварушку в школе, как ей пришлось разруливать ситуацию. Я улыбаюсь, потому что её голос успокаивает. Мир кажется чуточку мягче и безопаснее, когда она говорит.

Мы прощаемся. Я клянусь, что всё хорошо и кладу трубку. Уже собираюсь в душ, вспоминая, моя пижама на сушилке или в шкафу, когда замечаю, что миска у Мии пустая. Корм закончился. Точно, я ведь собиралась зайти купить ей корм после выставки, но на эмоциях совсем забыла об этом.

Уже почти десять вечера, но утром я точно не успею, потому что у меня в школе занятия с восьми. Ещё и групповые с малышами. Нужно прийти пораньше и подготовиться. Придётся идти сейчас. Но рядом есть круглосуточный супермаркет, пять минут — и я вернусь.

— Миюшка, я быстро, — говорю кошке, беру ключи и натягиваю куртку.

На улице темно, фонари пульсируют в лёгком тумане. Я снова ловлю это странное ощущение, когда каждый шорох — как будто за спиной шаги.

Ты накручиваешь, Варя. Хватит.

В супермаркете довольно много людей, и это даже успокаивает меня. Я покупаю корм, расплачиваюсь и возвращаюсь.

Поднимаюсь на этаж. Вставляю ключ в замок. Открываю дверь и вхожу.

Всё тихо. Кладу пакет на тумбу. Сбрасываю куртку и иду вглубь квартиры.

Но когда включаю свет в гостиной — реальность рвётся на части. Моё тело замирает. Дыхание пропадает. Сердце разбивается о грудную клетку.

Посреди комнаты, на стуле, спокойно сидит Игнат.

Прямо передо мной. Как будто это его дом.

Холодный взгляд.

Никаких эмоций.

Никакой спешки.

Он даже не встаёт, когда захожу.

Я же не могу двинуться. Не могу дышать. Мир вокруг расплывается, словно кто-то растёр границы реальности. 

— Ты… — голос срывается, хриплый, сломанный.

Он не отвечает.

Просто смотрит. Пронизывает взглядом.

У меня дрожат ноги. В голове — паника. В крови — адреналин.

Как он здесь оказался? Как он попал внутрь?

— Что ты… что ты здесь делаешь? — выдавливаю, сглатывая.

Игнат наконец встаёт.

Медленно. Плавно.

Как хищник, не спеша подходящий к добыче. Не потому что торопится, а потому что уверен, что она никуда не денется.

— Ну здравствуй, Варя.

Я не дышу. Физически не могу. Лёгкие будто забыли, как это — впускать воздух. 

Он делает шаг. Один. Неспешный. Как будто просто… двигается. Без намерения. Без цели. Но я отступаю. Инстинктивно. Как от огня, как от края неминуемо разверзающейся пропасти под ногами.

Второй шаг. Я снова пячусь назад. И вдруг понимаю — он не просто идёт. Он сокращает расстояние. Целенаправленно. Хладнокровно. Медленно.

Моё тело словно замирает в липкой тягучей дрожи. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает ток. Как в животе образуется бесконечная пустота, в которой вот-вот невозвратно сорвётся моё сердце.

Он смотрит. Вскрывает взглядом. Так смотрят только те, кто привык брать, что хочет. И знают, что никто и ничего им не откажет.

Его глаза — чёрный лёд. Ни одного блика. Ни одной тени эмоции. Только власть.

— Ты... — шепчу, хотя не знаю, что хочу сказать. Он не отвечает. Просто останавливается в паре шагов. Между нами повисает тяжёлая пустота, натянутая до звона.

Игнат медленно проходится по мне взглядом. С головы до ног. Открыто. Нагло. Медленно. Будто примеряет. Будто вспоминает, как я ощущаюсь под его руками. Губы чуть приподняты, почти в насмешке. Но в глазах угроза.

— Спишь с Баварским? — спрашивает вдруг. Низко. Глухо. И так спокойно, что мороз сковывает горло. 

Я моргаю непонимающе.

— Что?.. — выдыхаю растерянно.

Он не повторяет. Просто ждёт. Продолжает прожигать насквозь своим взглядом.

Я чувствую, как кровь начинает бешено стучать в висках. Во рту пересыхает, кончики пальцев немеют.

— Ты... ты не имеешь права задавать такие вопросы, — выдавливаю. — Я не обязана тебе ничего объяснять.

Он не реагирует. Только чуть прищуривается, а взгляд тяжелеет, наливаясь свинцом. 

— Спишь с ним? — повторяет. Чуть тише. Чуть ниже. Но теперь с нажимом. Словно приказом.

— С чего ты взял?.. — восклицаю, но голос дрожит. Он делает ещё шаг. Я — назад, но упираюсь в стену. Пульс в горле. Бешеный. Холодный пот на спине.

— Баварский трахает всех, кто на него работает, — говорит он ровно, как будто обсуждает погоду. — Это его стиль. Его правило. Его маленький гарем.

Я задыхаюсь. По коже ползут противные мурашки.

— Я не сплю с ним, — вырывается. — И даже если бы… это не твоё дело.

Он приближается ещё на шаг. Теперь он так близко, что я ощущаю его дыхание. Оно спокойное. Контролируемое. Как у того, кто не сомневается в себе ни на секунду.

Внезапно, словно удар под дых — запах настигает меня, окутывает. Видеть его — больно. Слышать — ещё больнее. Но ощущать его запах… это выстрел на поражение. Как будто каждый шрам на сердце скальпелем вскрыли заново. 

Нет, не скальпелем. Тесаком. Огромным, тупым, с зазубринами. Разорвали тонкую ткань, что с друдом зарастила зияющие раны.

— Всё, что касается тебя, касается меня, — говорит приглушённо. — Я ясно выразился?

Я не могу ответить. Слова застревают. В горле ком. В животе нарастает спазм, а в голове — паника.

Я смотрю в его глаза. Пытаюсь найти там то, что было раньше. Тот огонёк. Ту боль. Ту так тщательно скрываемую человечность. Но… ничего. Даже остатков под слоем пепла. 

Надя была права. Он чудовище.

Игнат подходит ещё ближе. Я не двигаюсь. Просто замираю, как загнанный зверёк, прижатый к стене. Сердце стучит так сильно, что кажется, будто он слышит его тоже.

Он тянет руку к моим волосам. Медленно. Почти нежно. Но это не нежность. Это контроль. Это уверенность в том, что я не дёрнусь.

Пальцы касаются пучка волос. Одно движение — и заколка выскальзывает, а мои волосы рассыпаются по плечам и по спине.

Я вздрагиваю, когда Игнат берёт их в кулак. Собирает. Сжимает. И в следующий момент его лицо наклоняется ближе. Он касается волос носом и глубоко втягивает запах.

Я замираю. Почти теряю равновесие. В глазах темнеет. Я не дышу. Не могу. Моё тело будто перестаёт принадлежать мне. Я вся под ним. В его власти.

— Ты пахнешь так же, как я помню, — шепчет он у самой моей шеи. И голос… Бархатный. Тёмный. Искажённый неприкрытым, пугающим голодом. — Варя, — произносит моё имя с таким нажимом, что у меня подкашиваются ноги.

А потом он молниеносно разворачивает меня к себе спиной, прижимает к стене всем телом. Я чувствую его силу. Его жар. Его ярость под кожей.

Голос глохнет на невыраженном вскрике. Получается только всхлипнуть жалко.

Его нос скользит вдоль моей шеи. Я вздрагиваю, когда губы Игната почти касаются кожи.

— Все эти пять лет, — шепчет он, — я чувствовал твой запах. Он врезался в мою память. Он преследовал меня.

Я зажмуриваюсь. Мне страшно. Слишком страшно.

— Я нашёл тебя, — продолжает глухо, тяжело. — Наконец.

Пауза. Повисает тишина, которая оглушает. От которой пульс растёт до критических цифр.

— Прежде, чем он сдох, — говорит Игнат спокойно, — я вытащил из него все его грязные секреты. Единственное, что не получилось — он так и не признался, куда спрятал тебя. Куда помог тебе сбежать.

Я цепенею. Он говорит о своём отце.

Игнат… уничтожил его. И сделал это, я уверена, холодно и безжалостно.

Я чувствую, как внутри что-то рвётся. Он не просто стал таким, как его отец. Он стал хуже.

Гораздо хуже, чем я думала. Гораздо хуже, чем вообще могла предположить.

Я чувствую, как в груди нарастает паника. Бешеная, обжигающая, парализующая. Я едва дышу, боясь пошевелиться.

Его тело по-прежнему прижимает меня к стене. Плотно. Мощно. Без права даже вдохнуть глубже. Его рука держит мои волосы, собранные в кулак.

Я чувствую его дыхание у своего уха.

Я в ловушке. В западне между стеной и этим человеком, которого я когда-то любила. Которого боялась, но в какой-то момент даже верила. 

— Отпусти… — говорю сдавленно, понимая, что мои просьбы, требования, мольбы… — все наткнутся на стену. — Отпусти меня, Игнат.

Он наклоняется ближе. Его рука ложится мне на шею, прямо на горло. Плотно. Уверенно. Словно он делает это не в первый раз. Словно ему привычно держать других людей за горло.

Игнат чуть сжимает пальцы, запуская в моём теле паническую дрожь. Коленки слабеют, а воздуха начинает не хватать даже не из-за его хватки, а от страха.

Сжимает не до боли. Но достаточно, чтобы показать, что мне никуда не деться.

Страшно ли мне?

До одури. До онемения в пальцах.

Я замираю. Даже не моргаю. Он другой. Совсем. 

Нет, не так. 

Он — настоящий. Без остатка. Без иллюзий. Без той маски, в которую я когда-то поверила.

Палец скользит от моего подбородка к губам. Медленно. Тягуче. Грубо. 

Я вздрагиваю, когда он сминает мою нижнюю губу.

— Пять лет, — шепчет. Голос низкий, хриплый. — Пять лет, Варя. Я ждал. Искал. Носом землю рыл.

Я отворачиваю голову в сторону, но он перехватывает подбородок, снова сжимает, запрокинув мою голову назад. Приближается так близко, что я чувствую, как его дыхание скользит по моей коже.

— Думаешь, я тебя отпущу? После того, как ты сбежала? Даже не взглянула в глаза. Не сказала ни слова. Просто вычеркнула.

Я сжимаюсь. Бессильно. Я ничего не могу ему противопоставить. Физически — он сильнее. Эмоционально — он непрошибаемый. Игнат будто лишён эмоций вовсе. Бетон.

— Ты разбила мне сердце, — продолжает. — И это, блядь, было больно. Больнее, чем я мог представить. И теперь я за это спрошу. По полной, Варя. За все пять грёбаных лет.

Он резко засовывает мне в рот два пальца. Я дёргаюсь, инстинктивно. Но не сопротивляюсь — потому что страх сковал тело. Потому что не знаю, что он сделает, если я попытаюсь что-то сказать или начну сопроивляться.

Его пальцы внутри — грубо, унизительно, пошло. Он держит меня крепко. Не дышит громко. Просто контролирует.

— Вот так, — шепчет. — Наконец-то ты там, где должна быть. Ну почти, но это детали. Скоро и там будешь, на коленях. Только во рту не пальцы.

Он двигает пальцами. Медленно. Точно. Дразняще. Я зажмуриваюсь, позволяя ему, потому что меня будто парализовало. Не только тело, но и волю. Одно лишь сердце рвётся в груди, разбиваясь о рёбра.

А потом Игнат вдруг вытаскивает пальцы, проводит ими по моим губам, размазывая влагу. 

Я чувствую, как по щекам стекает жар. Но это не стыд. Это всё вместе — страх, унижение, предательское странное возбуждение, растерянность, боль.

Он склоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. 

— Я мог бы сделать с тобой всё, что захочу. Прямо здесь. Прямо сейчас. Сломать тебя в ответ за то, как меня сломал твой побег, Варя…

И я понимаю — это правда. Он может. И сделает, если захочет. И я ничего, абсолютно ничего не смогу сделать. Даже если буду биться в кровь. 

Моё тело замирает, виски пульсируют, напряжение шкалит.

— Игнат… — выдыхаю слабо, через всхлип. На большее у меня просто нет сил.

И тут резкий звук.

Телефон. Где-то в его кармане. 

Касьянов замирает, я слышу его тяжёлое недовольное дыхание. Будто волна ярости проходит по его телу, а я чувствую её эхо каждой своей клеточкой. 

Игнат резко отстраняется и достаёт телефон. Я же разворачиваюсь и вжимаюсь спиной в стену, мечтая, чтобы она поглотила меня и выплюнула где-то очень-очень далеко, как это бывает в фантастическом кино.

— Что? — рявкает резко, раздражённо. Пауза. Он слушает. Взгляд мрачнеет ещё сильнее.

— Жди. Сейчас приеду.

Он обрывает звонок. Его глаза снова находят меня. Я медленно сползаю по стене. Ноги не держат. Сквозь спутанные волосы смотрю на него снизу вверх. Чувствую себя загнанным, сломанным зверьком. Раздавленным и уничтоженным.

Игнат замирает. А потом рывком наклоняется ко мне. 

— Даже не думай куда-то дёрнуться, Варя. Ты своё отбегала, — холодный отблеск в тёмных радужках заставляет перестать дышать. — Я найду тебя. Из-под земли достану.

Он разворачивается и уходит. Дверь хлопает.

А я остаюсь на полу. Вся дрожу и даже представить не могу, что мне теперь вообще делать.

Дверь хлопает. Он уходит.

А я… так и остаюсь на полу.

Лёгкий сквозняк от хлопка двери будто проносится сквозь меня. Как будто вместе с Игнатом ушёл и воздух — он забрал его. Лишил меня возможности дышать. 

Я не могу двинуться. Не могу даже пошевелить пальцами. Тело одеревенело. Только сижу, прислонившись к стене, в той самой позе, в которой он меня оставил.

В голове пусто. 

В теле слабость. 

В душе полный хаос.

Призрак прошлого ворвался в мою жизнь, в мою маленькую тихую квартиру и разнёс мой мир на осколки. Снова. Вот только он оказался не призраком. Он реален. Осязаем. Страшен.

Я обхватываю колени руками, утыкаюсь в них лбом. Хочется вскочить. Хочется собрать вещи. Убежать. Исчезнуть. Пропасть. Раствориться где-нибудь без следа.

Но…

«Даже не думай дёрнуться, Варвара. Я найду тебя. Из-под земли достану.»

Слова, как выжженные каленым железом, пульсируют в голове. Я не сомневаюсь, что он это сделает. 

…

— Беги, девочка, — говорит тихо, но жёстко. Глаза холодные, взгляд давит. — Беги, пока не стало поздно.

Я смотрю на него, не веря. Он же… он же сам чудовище. Он же…

— И семью свою забирай, — продолжает он. — Два часа у тебя на сборы. Отец Игната смотрит прямо в глаза. Жёстко. Пронзительно. — Ты ведь знаешь, что он просто так тебя не отпустит. Никогда. Ты всю жизнь будешь под ним, будешь страдать и мучиться, зная, что он сделал. 

Моё сердце падает. Становится холодно и зябко. Только глаза горят от часов слёз.

Я не знаю, что мне делать, не знаю, как я вообще смогу увидеть Игната. Он и так причинил мне столько боли, а когда моё сердце потянулось к нему, оказалось, что он утаил от меня такое…              

Слёзы снова наворачиваются. 

Я полюбила убийцу своего отца. Позволила ему стать первым. 

Тому, кто, как оказалось, отнял у меня детство. И утаил это.

— Он будет держать тебя рядом, как собачонку, Варя, — отец Игната подкуривает сигарету и выпускает дым вверх, но удушливое сизое облако добирается и до меня, заставляет горло сжаться. — Что ты скажешь матери? Поймёт ли она тебя? А брат? А сёстры? Кем ты будешь для них после всего? Только представь, как они будут страдать.

Я мотаю головой, зажав уши ладонями.

— Хватит, — всхлипываю. Сердце рвётся на части, истекает кровью.

Я понимаю, что выбора нет. Он не отпустит. А мне страшно. Очень страшно.

— Два часа, Варя. И я вас спрячу так, что он никогда не найдёт. выбора у тебя всё равно нет, ты это понимаешь, ты умная девочка. Место Игната рядом со мной, а ты мешаешь. Сейчас я предлалагаю тебе спасти свою душу, помочь спрятаться. Иначе…

…

Ночью мне снится кошмар.

Темнота. Плотная и густая, как нефть. Я стою в лесу. Одна. Тут холодно, кожа мертвеет, стынет. Из тумана выходит чудовище. Огромное. С клыками. С горящими глазами. Оно рычит, и от этого звука деревья трескаются, ветки падают. 

Я кричу, я зову на помощь. Я чувствую, что Игнат спасёт меня, я его уже вижу! Он идёт мне на помощь!

Но чудовище перехватывает его уже почти когда тот тянет ко мне руку. И сжирает прямо у меня на глазах. 

Я кричу, горло рвётся, но ни один звук не выходит.

А потом… чудовище медленно поворачивает голову ко мне. Глаза пылают. Я отступаю. Спотыкаюсь. Падаю. 

И вдруг узнаю этот взгляд. Игнат. Это он. Это чудовище — он…

Я просыпаюсь с криком. Вся в поту. Меня трясёт, как от холода.

Спать больше не получается. Я лежу в темноте, свернувшись комком, пока не начинает светать.

***

Музыкальная школа встречает меня привычным шумом и суетой. Дети галдят, бегают, роняют рюкзаки, спорят, смеются.

И я здесь как будто в другом мире. Но здесь… легче. Хоть немного. Как будто вчерашняя встреча мне приснилась так же, как и этот кошмар.

— Варька! — раздаётся радостный голос, а потом топот каблуков по плиточному полу. — Ой, прости, дорогая! — Она втягивает голову в плечи, прикусив язык. — Никак не отвыкну, что каникулы закончились, и у нас тут детишки. Варвара Алексеевна! Господи, ну и вид у тебя. Ты ночью кого хоронила или воскресила?

Это Тамара. Моя коллега. Преподаёт вокал и сольфеджио. Всегда в ярком платье, всегда в движении. Маленькая, хрупкая, но с характером танка. Болтушка, шутница, генератор катастроф и вдохновения.

— Привет, — выдыхаю.

— Ты точно живая? — Она щурится. — Что с тобой? Лицо как мел. Сейчас, подожди. Я принесу чай. Пошли ко мне в кабинет, до урока ещё пятнадцать минут.

Я иду в её небольшой кабинет, а через минуту она возвращается с кружкой. 

— Пей. Чай со спасением, сиропом и каплей счастья.

Я слабо улыбаюсь и обхватываю кружку ледяными пальцами. 

— Спасибо, Том.

Подруга садится рядом и хмурит брови, превращаясь вся во внимание.

— Рассказывай. Что с тобой? Ты как будто не здесь. С тобой всё в порядке?

Я мну край рукава. Делать весёлый вид просто нет никаких сил.

— Всё нормально.

— Врёшь, — говорит она сразу. — Я тебя сто лет знаю. Ты либо заболела, либо тебя кто-то обидел. Судя по глазам — второе.

Я молчу. Я никогда не рассказывала ей про Игната. Про ту часть жизни, которую давно пыталась вычеркнуть.

— Тамара, правда. Всё хорошо, — повторяю, глядя в кружку.

Она вздыхает, но больше не давит. Молчит несколько секунд, вздохнув, подвигает ко мне конфету.

— Возьми и съешь. Что-то мне подсказывает, что ты сегодня не завтракала. И знай, Варя если что — я рядом. Я за тебя любого порву. Даже директора.

Я усмехаюсь. Её энергия… немного спасает.

Но внутри всё ещё темно. Тяжко. 

И я знаю — это только начало. Он вернулся. И теперь всё будет иначе. Моя жизнь больше не будет такой, как сейчас.

Игнат

— Свадьбы не будет.

Вяземский замирает, а потом хмурится. Смотрит с напряжением, но мне абсолютно похуй. Вопрос уже решён.

— Игнат… — он откашливается и берёт в руки ручку, крутит в пальцах. Опускает взгляд на свои руки, потом снова вскидывает на меня. — Так дела не делаются.

— Сделку оставим в силе. Но для дочери своей подбери другого кандидата, Виктор.

Он вздыхает и переводит взгляд в конец комнаты на своего младшего сына, который сидит на кожаном диване, уткнувшись носом в телефон, но парень на самом деле всё прекрасно слышит, видит и анализирует. Кириллу хоть и двадцать, он абсолютно отбитый и ебанутый, но именно Вяземский-младший тут самый шарящий, думаю, даже папашу своего переплюнет, хотя Виктор тоже далеко не дурак.

— Игнат, я даже не знаю, как реагировать, — поджимает губы, но быковать на меня не решается. Он ведь знает меня довольно хорошо, чтобы не идти на такой риск. — Всё ведь уже было готово, сам знаешь. Вот твой отец бы не позволил себе так менять условия.

— Моего отца уже черви доедают, Виктор. И мне абсолютно поебать, как он вёл дела, — непроизвольно напрягаюсь. Я терпеть не могу, когда мне напоминают, каким охуенным парнем был мой долбанный отец. И Виктор, думаю, это тоже понимает, потому что тут же даёт заднюю.

— Ну ладно-ладно тебе, Игнат, — кладёт карандаш обратно на столешницу и поднимает ладони. — Но… может, ты ещё подумаешь? Амина будет, мягко говоря, расстроена.

— Так реши с ней вопрос, Виктор, она ведь твоя дочь, — я поднимаюсь с кресла и одёргиваю рукава.

Вопрос закрыт и мне уже пора. Не люблю тратить много времени на то, что решается быстро. Лишние разговоры меня раздражают. Поэтому я прощаюсь с Виктором, киваю Кириллу и даю знак своим парням следовать за мной.

Дом встречает абсолютной, стерильной тишиной. Прохожу внутрь, сбрасываю пиджак, расстёгиваю ворот и рукава рубашки. Открываю холодильник. Хватаю бутылку воды, откручиваю крышку и делаю пару жадных глотков.

Во рту пересохло. В груди пульсирует злость. Разливается едкой, кислотной лужей.

Варя.

Перед глазами снова встаёт её лицо. Белое, как мел. Глаза распахнутые, полные ужаса. Она смотрела на меня так, будто я сейчас её порву на части. И, чёрт подери, ей стоило бояться.

Потому что я действительно хотел это сделать.

Сдержался. Не знаю, как. Если бы не звонок Вяземского-младшего, возможно бы и пиздец ей пришёл. 

Но я уже тогда, у стены, чувствовал, как руки дрожат от напряжения. От желания. От злобы. От боли.

Пять лет. Пять, мать его, ебучих лет.

Я мечтал о ней каждую ночь. Представлял, как всё будет, когда найду. И с каждым годом становился только злее. 

Жар в груди сменился на колючий лёд, что вонзался своими осколками каждый раз, когда я вспоминал о ней.

Она сбежала. Даже не сказала ни слова. Просто вычеркнула меня, как будто меня не существовало.

Я ведь хотел её найти. Сразу, по горячим следам. Порывался. И, уверен, смог бы. Но отец поставил мне условие, захлопнул в чёртову клетку.

…

— Ты мне такой не нужен, Игнат, — он посмотрел на меня, как на кусок дерьма. — Слабый, сломленный какой-то бабой, что бросила тебя, даже не выслушав. Просто вычеркнула. Какой от тебя толк?

— Так скажи мне, где она? — зубы скрипели и, казалось, вот-вот начнут крошиться. — Куда ты её спрятал?

— Уверен, ты и так разберёшься, Игнат. А я пока начну исправлять свои собственные ошибки. Ты — моя ошибка. Ты слишком слаб, чтобы управлять нашим делом.

— Твоим! Твоим делом!

Но Белый лишь скривил рот, продолжая разочарованно смотреть на меня, как на ничтожество.

— Ты явно не годишься для всего этого, щенок, — Белый склонил голову, с презрением глядя на меня. — Но знаешь, это я виноват. Я был слишком мягок с тобой. Слишком многое тебе позволил. Много свободы для юного ума — это крах. Но ведь у меня есть ещё один сын.

Вспышка ненависти опалила глаза, горло сжало. Мне хотелось лишь взметнуть руки и изо всех сил сжать пальцы на дряхлом горле.

— Не смей…

— Не тебе мне указывать. Мальчишка ещё мал, и я успею сделать из него то, что мне нужно. Учту все ошибки и слабости, которые проявил в отношении тебя. Он станет идеальным преемником.

Я знал, понимал, что предстоит моему младшему брату, которому я столько лет вместе с матерью помогал скрываться. Я берёг мальчишку, чтобы отец не сломал его, как меня самого.  Но отец всё равно узнал о них. И ничего не стоило ему дотянуться своими смертоносными руками.

Мать он не пожалеет. А брата, которому всего двенадцать, на корню сломает. Изувечит его душу, растопчет.

Нет, я не мог позволить этому случиться. 

Моя душа, разбитая на кусочки, выла и истекала кровью. Ей уже было не помочь, а вот младшего брата я ещё мог спасти.

— Не смей его трогать, — повторил снова, вперившись в отца острым взглядом. — Оставь его.

Белый потёр подбородок, посмотрев на меня очень внимательно.

— Правильно ли я понимаю, что в таком случае ты займёшь своё место рядом со мной, сын?

Сжав челюсти, я лишь кивнул. И это был момент, когда я положил свою душу на плаху и позволил отцу опустить топор.

…

Так что да. Девчонке теперь придётся несладко. Я ей кровь сверну. Душу выпотрошу. Будет извиваться подо мной и умолять остановиться. Будет знать, что значит бросить меня и думать, что это пройдёт без последствий.

Выдыхаю, откидываясь на спинку дивана.

Пульс бешеный. Хочется поехать обратно. Вломиться к ней. И закончить то, что начал. Плевать, что дрожит, что в глазах страх. Пусть боится. 

Должна бояться.

Чтобы хоть немного остудить себя, иду в душ. Включаю сначала кипяток. Обжигает кожу — и мне этого мало. Потом резко переключаю на ледяную. Стою под ней, пока зубы не начинают стучать.

Холод выжигает остатки контроля. Ненавижу, что с ней — всё вспыхивает за секунду. Ненавижу, что она до сих пор во мне.

Стеклянная полка летит на пол и разбивается на мелкие кусочки. Я бью с размаху обоими кулаками по стене, совершенно не чувствуя боли.

Блядь!

Какого хера эта ёбанная боль всё ещё во мне?

Я выжигал её как мог. Так какого хуя?

Замираю, прикрыв глаза. Гнев немного притупляется, уползает в свою пещеру взъерошенным зверем, но продолжает оттуда ядовито шипеть.

Вытираюсь, набрасываю полотенце на плечи и выхожу в коридор.

И обнаруживаю неприятный сюрприз.

На кухонном стуле сидит Амина.

— Свадьбы не будет? — её голос звучит негромко, но я уже слышу в нём оттенок скрытой истерики. Амина, конечно, избалованная принцесса, но тем не менее, со мной она себе грань переходить не позволяла никогда.

Я смотрю на неё с ледяным спокойствием. Хочется, чтобы она просто свалила с радаров, но, судя по всему, милости мне такой она не окажет.

— Не будет, — коротко отрезаю и иду к бару, открываю дверцу и достаю бутылку виски и стакан. 

Амина вскакивает с места, будто сейчас кинется на меня с кулаками.

— Ты что, издеваешься?! — сразу со старта переходит на визг, глаза расширены, губы дрожат. — Просто пришёл и сказал «свадьбы не будет»?! Ты охренел?!

Она пылает. Лицо красное, глаза горят. Щёки вспыхнули, губы напряжены. 

Амина Вяземская. Дочь Виктора. Умная, холодная, рассчётливая сука с амбициями. Красивая, статная, наполовину испанка, и в характер соответствующий. Она отсосала мне ещё два года назад впервые, когда мы с Вяземским заключили первую сделку. Как вариант жены она меня устраивала, но своё отношение к ней я от неё самой особо никогда не скрывал. 

И сейчас в таком состоянии я видел её впервые — истерящая овца, которой только что разбили иллюзию власти.

— Сядь и закрой рот, — бросаю глухо, прохожу мимо неё, не обращая внимания на вспышку в её глазах.

— Ты не смеешь со мной так говорить! — кричит, идёт за мной следом. — Я тебе не шлюха с улицы! Я тебе не какая-то там дешёвка! Мы были помолвлены, Касьянов! Люди знали! Мой отец! У нас даже уже ресторан заказан был!

— Мне похуй. Ресторан отменить — это один звонок, — бросаю через плечо, когда подхожу к столу и наливаю себе в стакан, а потом подношу его ко рту.

Виски жжётся во рту, опаляет пищевод. Тепло разливается внутри, вызывая обманчивое чувство удовлетворения.

— Это она, да?! — вдруг переходит на отчаянный шёпот, сощурив глаза. — Ты её нашёл? Ту девку… что выпотрошила тебе душу?! Я видела на выставке. Ты смотрел на эту бледную моль, как заколдованный. Это она ведь, верно?

Я резко разворачиваюсь.

— Ещё слово, Амина, — предупреждаю жёстко. — И я тебя вышвырну отсюда сам.

— Это она! — срывается. — Та! На выставке! Я видела, как ты на неё смотришь, видела! Будто сожрать её готов! — Она почти смеётся, но смех выходит истеричный, визгливый. — Я видела! У тебя в спальне её портрет! Я не слепая, Игнат!

— Заткни свой рот, сука, — чувствую, как по венам начинает струиться кислота. Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы подавить жгучее желание свернуть визгливой твари горло.

Я баб не трогаю. Физически. Не бью. Но у всего есть предел и границы допустимого. И Амина сейчас со скрежетом проходится по моим.

Она же меняет тактику и бросается ко мне, липнет противно, как паршивая кошка во время течки.

— Игнат, — выдыхает блядски, вцеплясь пальцами, словно крючками, в плечи. — У нас же всё было хорошо. Мы собирались пожениться, создать крепкий, серьёзный союз. Мы были бы непобедимы! Я бы тебе наследников родила. Тебе ведь… тебе ведь нравилось быть со мной…

Полотенце, намотанное на бёдра после душа, в результате её напора падает, оставляя меня в чём мать родила. Но меня это не беспокоит. А вот Амину, кажется, весьма. Она опускает глаза, и прикусывает губу, уставившись на мой пах. А потом опускается на колени и вскидывет снизу вверх на меня горящий блядским огнём взгляд.

— Встань, дура, — дёргаю её за плечо, поднимая. Раздражение топит, хочется быстрее избавиться от неё. — Не позорься. И проваливай.

— Ты выгоняешь меня? Ты серьёзно? Ты... ты... — она не может договорить, всхлипывает. — Я же... я же думала, ты...

— Ты ошиблась, — отвечаю. — Иди и забудь, что я когда-то смотрел в твою сторону.

— Мудак ты, Игнат! — кидается ко мне снова, поднимает руку, будто хочет ударить. Я перехватываю её запястье на полпути и резко отталкиваю.

— Не советую, — бросаю. — Или хочешь, чтобы я начал обращаться с тобой так, как ты заслуживаешь?

— Эта никчёмная сука лучше меня, да? — отшатывается назад. — Она настолько жалкая с виду, что…

Злость взрывается в груди. Контроль трещит по швам, запуская ядерную реакцию.

— Слушай сюда, дрянь, — хватаю стерву за волосы, она тут же взвизгивает и вцепляется руками в моё запястье, впивается ногтями в попытке освободиться, но её сопротивление напоминает мышиную возню, не более. — Ещё хоть слово, и в доме Вяземских будет траурный период. Не берусь судить насколько долго, может, и не очень, учитывая, какая ты заноза в заднице.

Амина затыкается и начинает просто тихо скулить, а я отталкиваю её на диван, отдав приказ сидеть. Сам же звоню Вяземскому-младшему.

— Игнат? — отвечает тот напряжённо после первого же гудка.

— Забери свою сестру, — говорю максимально сдержанно. — Немедленно. Она у меня дома. Одна минута.

— Принято, — коротко отвечает он.

Амина всхлипывает, зажимает лицо руками, а мне хочется только одного — чтобы этот ёбаный цирк закончился.

Минут через пятнадцать, когда я уже успеваю натянуть брюки и рубашку, в домофон звонят. Я иду открывать, а Амина продолжает скулить на диване.

В гостиную проходит Кирилл. Холодный, собранный, как всегда. Смотрит сначала на сестру, потом на меня.

— Всё в порядке? — спрашивает ровно.

— Забери её, — говорю. — И проследи, чтобы больше не совалась ко мне. Ни по какому поводу.

Кирилл кивает. Подходит к Амине, тянет за локоть.

— Пошли.

— Не трогай меня! — огрызается она, но всё же встаёт. 

Кирилл смотрит на неё ровно секунду, но Амина тут же притихает и позволяет увести её в выходу.

— Спасибо, что позвонил, Игнат, — оборачивается Вяземский-младший. А в воздухе повисает “а не пришил эту ебанутую”. 

Я киваю, и через минуту дверь закрывается, и я остаюсь один.

Но внутри — ни тишины, ни покоя. Хочется забыться в алкоголе, но я давно уже себе не могу этого позволить. Потому что это значит выпасть на какое-то время из контроля. А при моей жизни это непозволительная роскошь.

Я выхожу из школы и иду в сторону автобусной остановки.

Погода сухая, но тучи так низко, вот-вот прорвёт дождём. Воздух кажется тяжелым, оседает на лёгких.

День прошёл, но легче не стало. Ни капли. Я словно вся сжата внутри. Плечи сведены, живот в узле, пальцы дрожат, хотя я стараюсь держать себя в руках.

Хочу домой. Но… знаю, что если приеду сразу — просто сойду с ума. Надо немного сбить этот клубок в груди. Разгрузить голову.

Я часто так делаю — готовлю, когда на душе полный кошмар. Это помогает, хотя бы на время. Мама-повар как-то с детства привычку такую привила. Вымесить тесто, нарезать овощи, чистить картошку — всё это даёт хоть какую-то иллюзию контроля.

Выхожу на своей остановке через двадцать минут и забегаю в супермаркет. Хожу между полок медленно, будто время тяну. Потом складываю в корзину разного. Нервы натянуты настолько, что будет и первое, и второе, и десерт. Только вопрос, кто это всё потом есть будет?

Дома кормлю Мию, она с благодарным мурлыканьем трётся о ноги, и я уже почти успокаиваюсь, когда приходит сообщение.

От Баварского.

«Добрый вечер, Варвара. Подъедь, пожалуйста, в студию. Возникли вопросы по твоим документам по совмещению. Это займёт немного времени»

Я хмурюсь. Документы? Какие там вопросы могли возникнуть, вроде бы со всем сразу разобрались. Я же всё сдавала с основного места работы.

Неохотно переодеваюсь снова из домашней одежды и вызываю такси. Спустя двадцать минут я уже в студии. Сотрудников почти нет, коридоры пустые. Охранник у входа кивает и сообщает, что Баварский у себя в кабинете.

Я коротко стучу и открываю дверь. Станислав Борисович сидит за столом, как обычно. Рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, часы блестят на запястье, взгляд тяжёлый.

— Проходи, Варвара, — кивает, не вставая. — Садись.

Я сажусь напротив. Смотрю внимательно, пока он какое-то время молчит, перебирая бумаги на столе. Возникает какое-то тревожное ощущение, но я списываю на напряжение после всех событий последних суток.

— У тебя… больше нет необходимости приходить на работу, — говорит наконец, вскидывая на меня взгляд.

Я моргаю.

— Простите?

— Ты уволена. Сегодняшним числом.

Я сжимаюсь, задержав дыхание. В груди становится как-то неприятно, саднит.

Уволена? Просто вот так? Без предупреждения, без объяснения?

— Но… за что? — выдыхаю. — Я ведь всё делала… никогда не опаздывала, не подводила. Я…

Он поднимает глаза, медленно, с какой-то ленцой.

— Подпиши, пожалуйста. Вот тут, и тут.

Протягивает бумаги. Я беру ручку, всё ещё не веря. Это ведь были деньги, которые шли впритык. Я считала каждый рубль. И эта работа… она меня очень выручала. Не так уж много я получаю в музыкальной школе, и была очень рада найти такую подработку.

Кручу ручку несколько секунд в нерешительности, пробегая глазами по приказу об увольнении. А потом ставлю подпись, прикусывая губу, чтобы не сказать ничего лишнего.

Ничего не понимаю. Бред какой-то…

В этот момент Баварский встаёт и обходит стол. Я продолжаю сидеть, собирая бумаги. И тут — чувствую его руки на своих плечах.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

— Что вы делаете?

— Всегда думал, что ты… правильная, — голос меняется, становится вязким, липким. — Такая чистая, скромная девочка. А ты, оказывается, такая же шлюха, как и все.

Меня будто током прошибает. Я отстраняюсь и резко встаю.

— Не смейте говорить такое.

Он смотрит с откуда-то взявшейся ненавистью. С каким-то внутренним ядом, от которого меня передёргивает.

— Я-то думал, ты особенная. Даже хотел с тобой… серьёзно чтобы. А ты — мафиозная подстилка. Ты даже не сопротивляешься. Раздвигаешь ноги перед этим… монстром. Перед Касьяновым. Это ведь он отдал приказ уволить тебя.

Грудь простреливает. Я чувствую такую вспышку злости, что теряю контроль. Рука взмывает сама по себе и раздаётся пощёчина. Громкая, звонкая, обжигающая ладонь.

Меня тут же начинает бить крупная дрожь. Воздуха не хватает, глаза жжёт. Я пребываю в полном шоке от этого разговора и не могу поверить, что это сейчас вообще происходит.

Баварский отшатывается. А потом его глаза темнеют.

И в следующий момент он бросается вперёд. Резко. С каким-то ненормальным, диким взглядом.

Хватает меня за руки и толкает на стол. Его лицо так близко, что меня обхватывает ужас.

— Ты думала, можешь меня унизить?! Меня? Маленькая сука! Я покажу тебе, что бывает, когда плюют мне в лицо!

Он тянет мои руки вверх, пытается стянуть рубашку. Я начинаю задыхаться, мне кажется, будто всё это нереально. Даже закричать не получается — настолько я в шоке. Да и кто тут услышит.

— Отпусти… — шепчу, вырываясь. Паника бьётся в горле. — Отпусти меня…

И вдруг — он замирает.

Лицо его искажается. Сквозь зубы он издаёт хриплый, звериный звук. В глазах — шок и боль.

А потом мне прямо на лицо капает что-то горячее. Через секунду я с ужасом осознаю, что это его кровь. А капает она с плеча, из которого, прямо возле ключицы, торчит небольшой нож с фигурной металлической ручкой.

Баварский отшатывается, пятится назад, лицо перекошенное.

Я подскакиваю со стола, одёргивая рубашку, не могу даже моргнуть от ужаса.

— Знаешь, Станислав, — говорит Игнат. Холодно. Медленно. В голосе такая тьма, что меня обдаёт льдом. — Я, конечно, понимал, что ты подлый, но чтобы настолько откровенно тупой — как-то даже не догадался.

А потом мне приходится зажмуриться, потому что то, что я вижу, повергает в шок.

Я помню, как у меня сердце из груди выпрыгивало, когда Игнат тогда в горах сказал мне идти в домик, пока он разбирался с Егором. Я тогда только успела увидеть, как он вывернул ему руку и раздался жуткий, противный хруст.

Но то, что происходило сейчас, совершенно невозможно было сравнить.

Баварского всего трясёт, кровь стекает по его руке на пол. Он держится за нож, пальцы в крови, лицо перекосило. Он даже ничего не говорит, просто не может, потому что Игнат методично наносит ему удары. Причём исключительно ногами, как будто не хочет марать руки.

Он сбил его одним ударом ноги, а теперь продолжает пинать. Но страшнее всего — это выражение его лица. Оно холодное и сосредоточенное, почти спокойное. Почти — потому что взгляд пылает так, что, кажется, весь офис Баварского сейчас вспыхнет.

— Кусок дерьма, — выплёвывает Игнат с презрением. — Ущербное животное. Ещё и тупое.

— Игнат, хватит, — сипит Баварский, корчась на полу. Нож по прежнему торчит над его ключицей. — Я думал… я просто не подумал, что она правда важна для тебя… я…

— Ты, Стасик, просто вонючая крыса. Это была твоя попытка жалкой мести мне, да? — снова удар, а потом ещё один, и ещё, как бы Баварский не пытался отползти. — Теперь, пидор, я заберу у тебя не двадцать процентов твоего говняного бизнеса. Я заберу себе все сто, а твою жену поставлю на проценты.

Я не могу закрыть глаза. Меня словно парализовало. Тело окаменело, дышать получается с трудом. Каждая моя клеточка будто пропиталась страхом.

Я просто вжимаюсь в стол, продолжая смотреть, как зверь из моего кошмара продолжает калечить человека.

Да, этот ублюдок пытался обидеть меня, даже не знаю, что бы он сотворил, если бы каким-то чудом сюда не решил прийти именно сейчас Игнат. Но всё же видеть, как из человека в полутора метрах от носков моих туфель делают кусок кровавого мяса, я не могу.

— А знаешь, почему процент будет выплачивать твоя жена, уёбище? — Игнат выпрямляется и прищуривается. На лице всё та же маска презрения и отвращения.

А потом и я, и Баварский понимаем ответ.

Игнат достаёт пистолет и направляет на скулящего на полу мужчину.

Меня будто током насквозь пробивает. Вдох застряёт в лёгких, в голове простреливает.

— Нет, Игнат! Пожалуйста! — бросаюсь к нему и хватаю за руку, в которой он держит пистолет.

Он резко выдёргивает руку, а меня перехватывает второй, сжимая, словно в тиски, и зажав ладонью оба моих запястья.

Он очень сильный. Я и не сомневалась. С его ростом и комплекцией. Но не ожидала, что по сравнению с ним я настолько слаба, что он без особого напряга обездвижил меня всего одной рукой.

— Сдурела? — рычит, сжимая ещё сильнее. — Вообще ума нет на пистолет бросаться?

Я чувствую, как запястья горят. Пальцы онемели. Он держит крепко, а я задыхаюсь от того, что моё тело так плотно прижато к его.

Холодный пот проступает на затылке, и я сжимаюсь от страха, от боли, от ужаса — не перед ним, нет. Перед тем, что он сейчас сделает.

— Игнат… — выдыхаю, захлёбываясь паникой. — Пожалуйста. Не надо. Не стреляй.

Он смотрит на меня. В глаза.

Я понимаю, что иду по грани сейчас.

И он — он тоже на грани. Тот самый момент, когда уже не человек, а зверь. Когда глух к словам. В нём сейчас только ярость, месть и жажда крови, которую он считает справедливой.

— Он… — шипит он мне в лицо, — прикоснулся к тебе.

Это не объяснение причин.

Это приговор.

— Я знаю, — говорю быстро, задыхаясь. — Но… ты уже сделал всё. Уже. Посмотри на него. Он не то что встать — дышать не может. Он поплатился. Пожалуйста…

Касьянов смотрит молча. Секунду. Вторую. Глаза ледяные. Без эмоций. Без колебаний.

И вдруг я вижу, как его пальцы на пистолете сжимаются.

— Не надо! — голос срывается, я наваливаюсь на него всем телом, не знаю, что делаю, просто пытаюсь не дать ему выстрелить.

Игнат рычит, дёргается, отшвыривает меня, как куклу. Я отлетаю в бок, ударяюсь плечом об угол шкафа и сжимаюсь от боли, но… он не стреляет.

Повисает пауза.

Игнат тяжело дышит. Грудь ходит ходуном. Пистолет по-прежнему в руке.

Баварский — свернулся в позе эмбриона, стонет, и в его глазах уже нет ничего. Только страх. Только понимание, что он был в шаге от конца. И он всё ещё там.

Игнат поворачивается ко мне. Его глаза пробегают по мне с головы до ног, задерживаясь на плече, которое я сжимаю рукой.

— В следующий раз, — говорит низко, — не влезай.

Я молчу. Просто молчу. Потому что не знаю, что будет, если скажу хоть слово.

Он убирает пистолет и делает шаг ко мне, склоняется, и я чувствую, как его рука касается моего подбородка. Касьянов чуть сжимает пальцы, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Я не позволю даже смотреть на тебя. Поняла? Тем более трогать. Тем более без разрешения.

Я киваю. Не потому что согласна. А потому что иначе не могу.

А потом я задерживаю дыхание, когда Игнат подцепляет край моего джемпера и внезапно осторожно прикасается к плечу, как раз там, где я ушиблась об угол шкафа. Кожу нестерпимо начинает жечь даже через ткань рубашки. Я замираю, пока он ощупывает плечо, нахмурившись, но в итоге удовлетворённо кивает и убирает руку, а я тут же возвращаю джемпер на место.

— Пошли, — бросает, кивая на дверь. — Нам тут больше делать нечего.

И, развернувшись, он уходит первым, будто только что не разрушил чью-то жизнь и не расколол мою на осколки ещё раз. В очередной раз.

Я оглядываюсь. Баварский лежит на полу. В крови. Дышит с хрипом. Но он, по крайней мере, жив.

Мои руки всё ещё дрожат, но я делаю глубокий вдох и послушно иду за Игнатом.
_____________________________________

Девочки, ВАЖНО!

Сегодня у меня стартовала новинка в духе этой книги - история Кирилла Вяземского (тот самый младший сын мафиози и брат бывшей невесты Игната, вы встречали его в предыдущих двух главах).

Аннотация к книге ""

🔥🔥🔥
— Будешь делать всё, что я захочу, — его пальцы скользят по горлу, как раз там, где бешено бьётся пульс.
— Клянусь, я никому не скажу, что видела... — рвано выдыхаю, ощущая, как по всему телу проходит дрожь.
— Мне плевать на твои клятвы. Теперь ты — моя собственность.
Однажды я увидела то, чего не следовало, чем перешла дорогу сыну криминального авторитета. Сильному, опасному, настоящему психу, которого все боятся.
Он меня запомнил. И глупо было надеяться, что он меня не найдёт…
#очень горячо и откровенно
#бешеные эмоции
#дарк романс
#криминал и мафия
#герой не плохой парень, а ОЧЕНЬ плохой парень
#героиня не фиалка, но это ей не поможет
#белое пальто перед входом в книгу можно повесить в шкафчик, потом заберёте на выходе.

Я выхожу на улицу, и холод тут же пробирает до костей. Не потому что на улице ветер. А потому что у входа стоит его машина.

Чёрная. Хищная. С наглухо тонированными стёклами. 

Дверь с пассажирской стороны рядом с водителем распахнута. 

Игнат оборачивается и смотрит на меня. Без слов. Только короткий кивок в сторону авто и резкое:

— В машину.

Я замираю. Внутри всё сжимается. 

В голове молнией вспыхивает мысль просто дать дёру. Но… куда? Через дворы? В темноту? 

Глупо, конечно, я понимаю. Просто паника и нервы шалят.

Это ведь Игнат. Он найдёт. Достанет из-под земли — сам так сказал. И будет в десять раз хуже.

Я почти не дышу, когда подхожу. Сажусь на переднее сиденье. Он захлопывает за мной дверь с глухим звуком, от которого я непроизвольно вздрагиваю. Потом обходит машину и садится за руль. Запускает двигатель.

Машина выезжает с места мягко и плавно, без рывков.

Касьянов молчит. В салоне слышно только, как шуршат шины по асфальту. Я вжимаюсь в сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в ремень. Не потому что боюсь аварии. Потому что он рядом.

Краем глаза смотрю на него. Профиль строгий. Челюсть сведена. Руки на руле — сильные, напряжённые. Вены выпирают, искажая абстракцию татуировок. Взгляд прямо вперёд. Неотрывно.

И, блин, он выглядит чертовски красиво. Опасно. Не как человек — как что-то древнее, дикое. Демон. Тот, кто может сожрать тебя целиком.

Именно таким я увидела его впервые. Именно таким он и остался. Хотя нет — он стал хуже. Он ведь только что готов был пристрелить человека. Что, в общем-то, для него не впервые.

А тот, другой Игнат, возможно, никогда и не существовал. Это я его себе придумала. Столько раз рисовала его, что впечатления смазались, и я взяла не те краски. И влюбилась в созданный мною самой образ, который разбился о жестокую правду.

Потому что если это не так, если в нём действительно был свет, если я не ошиблась, то где он? Хотя бы толика? Тогда, получается, зло победило добро. А это неправильная сказка.

По плечам бежит неприятный холодок и внезапно внутри колет… чувство вины. 

А что если я могла бы удержать его от падения в эту бездну?

Нет-нет!

Я не могла иначе. Не могла! Быть рядом с человеком, убившим моего отца я не могла по доброй воле. И не буду.

Но, кажется, Игната моя добрая воля совсем и не интересует.

— Куда мы едем? — спрашиваю, когда не выдерживаю молчания.

— Ко мне, — отвечает коротко, не глядя на меня.

— Мне… мне нужно домой, — говорю быстро. — У меня там кошка. Завтра работа. Уроки. Дети ждут…

Он не реагирует.

— Игнат… пожалуйста. Это моя работа. Моя жизнь. Я не могу просто взять и исчезнуть. Там дети, мои ученики, у меня группы, младшие классы, я… я вообще-то…

Он молчит. Ровно ведёт машину. Как будто я и не говорила вовсе.

— …ты не можешь решать за меня, — выдыхаю, срываясь. — Я не вещь. У меня есть право решать, где и с кем быть.

Он поворачивается. Резко. Я хватаюсь за дверную ручку.

— Всё сказала? — спрашивает спокойно.

Я замолкаю. Что-то в его тоне заставляет внутри сжаться.

— Я напомню, что с тобой было в прошлый раз, когда ты решила поорать у меня в машине, — говорит он ровно. — Если хочешь — тут рядом как раз лесополоса.

В горле пересыхает. Я опускаю глаза. Замолкаю, сжав зубы. 

Я помню. Да, я прекрасно помню, как это было. Но тогда всё было иначе.

Он ведь и правда… Он сделает. И хуже. Гораздо хуже.

Телефон в кармане дрожит, и я дёргаюсь от неожиданности.

Игнат скользит взглядом, отвлекаясь от дороги.

— Кто звонит?

— Мама, — тихо отвечаю.

— Ответь.

Конечно, я отвечу. 

Но на сарказм в его сторону, понятное дело, не решаюсь.

Я достаю телефон и принимаю звонок.

— Алло… Мам? Всё в порядке, я… я почти дома. Да, я уже в пути. Подъезжаешь? Хорошо. Я встречу тебя. Да. Да, целую.

Кладу телефон. Оборачиваюсь к нему.

— Мама приехала. Мне нужно домой, — говорю как можно более спокойно, а потом добавляю. — Пожалуйста.

Игнат не смотрит на меня. Ведёт машину, как будто ничего не изменилось.

Секунда. Другая. Я уже готова услышать «нет».

Но вдруг он резко разворачивается на перекрёстке. Машина с визгом встаёт на другой путь. Я даже не понимаю, как он сделал это так быстро.

— Спасибо, — шепчу.

Он бросает взгляд в боковое зеркало. Лицо каменное.

— Ты, видимо, не поняла, Варя. Ты моя. И твоё место подо мной. Это не просьба. Это — факт. И я, уж так и быть, дам тебе два дня на то, чтобы ты свыклась с этой мыслью с закончила все свои дела, прежде, чем я тебя заберу.

Я вжимаюсь в сиденье. Говорить больше не могу. Молчу, потому что сейчас главное — оказаться дома, встретить маму. А потом… потом мне нужно хорошенько подумать, как сделать так, чтобы его прогноз не сбылся.