Хохот степей

— Где же Менге Унэг, эта маленькая беглянка? — я осматривал стан, пытаясь найти тощую фигуру девицы, что спас три луны назад. Мать громко рассмеялась, так что из глаз брызнули слезы.

— Не видишь? И это мой сын. Как ты врагов побеждаешь, если девку прямо перед собой найти не можешь. Вон она, кувшин несет, — женщина, звеня бусами и монистами, тряхнула головой.

А к нам, покачивая крутыми бедрами, с кувшином чистой воды, гордо вздернув нос, как настоящая дочь степей, шла красавица. Я ни за что не узнал бы в ней ту, что наткнулась на меня в лесу, спасаясь от бед. Та, кого я привез в шатер матери, была тонкой и слабой, пряча глаза и вздрагивая при любом звуке.

— Шутишь, мать. Когда это лягушка вдруг принцессой стала? — и все же я видел, что это она. Несмотря на подведенные брови, на украшения на лбу и ткань, покрывающую голову, теперь я узнал ее.

— Выздоровела, отдохнула. Перестала дрожать по ночам. Воздухом чистым надышалась, — фыркнула мать. Глаза мудрой женщины стали лукавыми. — Смотри, сын, к ней теперь очередь из нойонов стоит, а она, как кобылица, только фыркает и копытом бьет. Уведут Лисицу твою. Как есть уведут, если клювом, словно ворона, щелкать будешь.

— Не моя она. Я ее не рабой в твой шатер привел, — возразил, а у самого взгляд к каждому шагу цепляется. Гладко идет, плавно, а в глазах — словно само небо пылает.

Глава 1
— Плохо, что ты такая. Была бы как все, — старуха дергала с такой силой, что из глаз сыпались искры. Частый гребень застревал, выдирая волосы, так что я могла остаться лысой к концу процесса. Словно это была моя вина, что светлые, цвета пепла, они постоянно путались. — Была бы как все, может, смогла бы хоть третьей женой стать в хорошей семье, а так — только как зверушку домашнюю продать. Кто захочет сыновей от такой бледнокожей, тощей и немощной девицы.

Я бы с удовольствием ее стукнула, но за это потом по спине «гулял» бы короткий хлыст, оставляя красные, вздутые рубцы. Резко дернув пряди в последний раз, отчего голова едва не оторвалась от тела, старуха отложила гребень.

— За такую девку даже на рынке не дадут нормальную цену. Говорила тебе, что есть надо больше, а ты не слышишь. У себя же украла. Вот теперь радуйся: хозяин отдает тебя Хасану. Будешь у него при шатре айран разливать.

Волосы больно стягивало косами, а меня мутило так, что скудный ужин грозился оказаться на пушистом ковре. Не видя моего лица, старуха-надсмотрщица продолжала.

— К сильному воину попадешь, но грубый он. Говорят, больше двух лун у него ни одна наложница не задержалась. Только жен своих и бережет. Жаль мне тебя даже, Беяз Фаре.

— Хозяин сказал, что меня Хасану отдаст?

— Да,— обычно старуха не снисходила до ответа, игнорируя вопросы или давая за них по ушам, но сегодня ей, видно, и правда было меня жаль. Даже другие девушки примолкли, с сочувствием поглядывая на меня. — Еще вчера сказал, что отдаст. Жаль, что ты хозяину не приглянулась, но тебе бы и не суметь. Какая из тебя женщина?

В ту единственную ночь, что «посчастливилось» провести в потных объятиях хозяина каравана, мне достались только боль и горячие, толстые руки, шарящие по телу. В тот момент я меньше всего думала о соблазнении, деревенея от одного обещания отдать меня на потеху погонщикам, если только лишний раз пикну или дернусь. Позже, когда горечь перестала так сильно подниматься в горле, я порадовалась, что выглядела столь нескладной на фоне остальных. Здесь были разные красавицы, темнокожие и светлые, молодые и постарше, в чьих глазах читалось что-то таинственное. Только мне никак не удавалось смириться со своей внезапной участью, и я радовалась отсутствию внимания.

Старуха-надсмотрщица в последний раз дернула мои многострадальные волосы, закончив затягивать шнурком третью косу, как тут было принято, и толкнула в плечо.

— Иди, помолись своим богам. Может, они и услышат. Какая бы неумеха ты ни была, а все же тебя жаль.

Убравшись в свой угол, натянув тонкое покрывало на голову, я посильнее закусила губу, чтобы только не завыть в голос. Я видела этого мужчину, Хасана. Бородатый, растрепанный, с вечными комьями грязи на сапогах и злыми, бегающими глазами.

— Убегу, — сквозь сжатые зубы пробормотала на родном языке. Снова куснув губу, сжала сильнее. Боль немного отрезвляла, не позволяя упасть в панику. — Завтра же убегу.

— Тише, Беяз Фаре, — шепнула женщина, сидящая рядом, с опаской глянув на смотрительницу, — она знает это слово. Если услышит — в клетку посадят.

Про это я тоже знала, но глаза словно застило кровавой пеленой. Мне нужно было бежать из этого мерзкого, покрытого показной роскошью места, где меня величают Белой Мышью.

— Беяз Фаре, проснись, — меня аккуратно трясли за плечо, пытаясь вырвать из объятий сна. С трудом открыв глаза, я непонимающе уставилась на служанку Кадэ-фуджин, второй жены хозяина каравана.

— Что тебе, Найтэн? — обычно меня не допускали к делам жен, так что я сонно моргала, пытаясь понять, что происходит.

— Хозяйка сказала, что поможет тебе. Только надо быть готовой. И если тебя поймают, Беяз Фаре, ты ни словом не обмолвишься о госпоже.

— Что? — было сложно понять, с чего вдруг Кадэ-фуджин решила пойти мне навстречу, когда это дело ее не касалось вовсе.

— Хозяйка, она тоже из горных кланов, как ты. Только ей повезло больше. Родив двоих сыновей, она может жить спокойно, а если ты попадешь к Хасану — жизни не будет. Только смерть.

— И как твоя хозяйка может мне помочь? Ее могут обвинить в том, что она украла у мужа.

— Потому ты и должна бежать только тогда, когда нас встретит Хасан, и хозяин передаст тебя ему. В час, когда горят костры. Будь готова, Беяз Фаре. Другого шанса не будет.

В тишине женского шатра послышались сонные шорохи, и служанка испуганно затихла, вжимаясь в мою скудную постель. Когда все вновь наполнилось простыми ночными звуками, еще немного выждав, Найтэн, пригибаясь к самому полу, выскользнула из шатра.

Ночью паххеты боялись ходить по этим скудным землям, становясь кольцом и сгрузив самое ценное в середине. Столько месяцев прошло, а я все не могла привыкнуть к их устоям, к тому, что жены путешествовали с купцом в этом странном путешествии. К тому, что нужно прятать лицо и опускать глаза, словно болеешь проказой. К тому, что ты просто вещь, и цена твоя не выше стоимости овцы, что паххеты гнали в порт.

Прикрыв глаза, но не в силах больше уснуть, я все думала, что же за судьба меня ожидает. Вернуться домой — невозможно. Там я для всех мертва, а явившись, могу принести только беды родичам. Пробовать добираться до Сайгоры? Но путь совсем неблизкий, а у меня, кроме того, что надето, нет ни единого клочка одежды и ни корки хлеба.

Но и в степи одной почти не выжить. Пока мы идем вдоль лесов, пользуясь их прохладой и тенью, тем, что между деревьями прячутся ручьи, но еще пара дней, и караван вступит на пыльную, голую равнину, где жизнь сурова и трудна, когда не знаешь правил.

Но лучше умереть в дороге, чем от рук паххета с жестокими глазами.

Хасан догнал караван на другой день. Я не знала, куда отправлял его хозяин, но обычно этот жестокий человек крутился всегда рядом, то и дело мелькая мимо крытой телеги, в которой мы ехали. Стада овец, множество товаров — караван был гружен от оглоблей до самого верха, радуя своего владельца хорошей прибылью, оттого двигался медленно, не торопясь вступать в пыльные, голые земли степей. И это было мне на руку. Даже если Кадэ-фуджин, эта женщина, давно утратившая сходство с горцами под слоями тканей и красок, не сдержит слово, я все равно убегу.

Караван встал на ночлег у негустого леса, замкнувшись кольцом. Шатры для самого хозяина и его жен стояли ближе к центру, мы же, ютясь двумя десятками под одной тканевой крышей, ночевали рядом с отарой, пытаясь уснуть под блеянье овец. Когда со всеми делами было окончено, а в звездное небо улетали искры из костров, явилась смотрительница.

— Со мной иди, Беяз Фаре. И не вздумай глупостей делать, — резкая, сморщенная, как яблоко, эта женщина хорошо исполняла свои обязанности, держа рабынь в страхе и узде. Окинув меня недовольным взглядом, она покачала головой. — Тебя бы приодеть, да не поможет вовсе.

Стараясь не рассмеяться от горечи, я молча встала со своего места, следуя навстречу горькой судьбе. Дома я считалась красивой, желанной невестой, но все изменилось в один миг, стоило попасть в этот караван.

— Молчи и головы не поднимай, — строго инструктировала надсмотрщица, постукивая по бедру короткой плетью. — Кивай и благодари, если к тебе обращаются.

Шатер хозяина, грузного, невысокого паххета с темной, блестящей от масел кожей, встретил смесью приторных запахов благовоний и жареного мяса, отчего тут же замутило. И вовсе не стоило удивляться, что мне ничего не лезет в глотку, стоит только вдохнуть подобную смесь ароматов.

Сидя на больших, местами протертых подушках, купец облизывал жирные пальцы, вытирая их об халат. Напротив, с показательным почтением склонив голову, сидел Хасан, вежливо кивая на слова собеседника, при этом оглядывая внутреннее убранство так, словно все это принадлежит ему. Не первый раз видя подобное, я была уверена, что недолго осталось ждать смерти хозяину каравана. Не вынесет темная душа паххета такого искушения.

— Привела? Смотри, любимый мой племянник, какую красоту я тебе в подарок приготовил, — в очередной раз обтирая ладони о халат, отчего меня всю перекосило, проговорил купец.

Хасан вскинул голову, рассматривая меня. Лицо почти не сменило выражение, но я видела, как недобро блеснули темные глаза. Не простит паххет такого подарка. В его глазах я была объедками со стола. Блюдом, что пришлось не по вкусу.

— Благодарю тебя, дядя. Достойный дар, — прижав руку к груди, как полагается ответил Хасан, другой рукой, частично скрытой полой халата, сжимая кинжал. Убьет он его. Как есть убьет. Но мне не было жаль ни одного, ни второго. Глядя на все это со стороны, единственное, о чем мечталось — это о том, чтобы ни один, ни другой не достигли края степей, не добрались до порта, где ожидают быстрые корабли.

— Как звать тебя? — стараясь скрыть недовольство, склонил голову набок Хасан.

— Она Беяз Фаре, благородный воин, — услужливо отозвалась надсмотрщица, отчего удостоилась гневного взгляда.

— Не тебя спрашивал. Как смеешь ты открывать рот, когда не полагается? — позволяя гневу выйти наружу, яростно вскричал Хасан.

Прислужница рухнула на колени, упираясь лбом в пушистые, запыленные дорогой ковры, дрожа всем телом. Я думала, у смотрительницы случится припадок, когда ей в плечо уперлась нога Хасана. Правильно. Бойся его. Такой может и зашибить ненароком.

— Прости меня, о благородный, — причитала женщина, стараясь как-то унять гнев паххета.

— Молчи, глупая женщина. Уведи подарок, что так щедро достался мне от твоего господина, — отступая и опускаясь на подушки, махнул рукой паххет. — Пусть пока побудет со всеми. А как до кораблей доберемся, там и посмотрим.

Я с трудом сдержала улыбку, пялясь в пол и стараясь привлекать как можно меньше внимания. Все верно. У Хасана нет здесь своего шатра. Как глава охраны каравана, спит он под открытым небом, а даже такую собственность как я, полагалось держать все же укрытой.

**

За ужином мне удалось стянуть пару лепешек. Что я с ними буду делать, если не сумею найти воды — не знала, но об этом пока не хотелось думать. Свернувшись в самом дальнем углу шатра, надеясь, что все же удастся ускользнуть, я постаралась уснуть хоть на пару часов, зная, что сил потребуется много.

— Беяз Фаре, — тихий голос Найтэн и легкое касание к плечу, заставили вскинуться, сонно осматриваясь кругом. Стояла глубокая ночь, и в лагере изредка раздавались то лошадиное ржание, то блеянье лошадей. Из рассеченного бока шатра, на меня смотрели, едва различимые в темноте глаза служанки. — Будь готова. Я вспугну овец, стража отвлечется. Другого шанса не будет.

Совсем еще молодая, незлая женщина протянула мне кинжал, которым разрезала до этого шатер, и какую-то темную накидку. И то верно, мое светлое одеяние даже в темноте видно издалека.

— Спасибо, Найтэн.

— Только не подведи. Если тебя поймают, никто не спасет. И себя, и нас погубишь.

— Знаю, — едва слышно шепнула, крепче сжимая кинжал.

**

Ожидание в темноте казалось бесконечным, хотя прошло не более пары минут, когда над стоянкой раздалось встревоженное блеянье овец с другой стороны шатра и взволнованные голоса стражи. Мужчины думали, что животных напугали степные волки. Окинув взглядом внутреннее пространство шатра, убедившись, что женщины не обратили внимания на этот, почти привычный, шум, глубоко вздохнула. Ни одна из них не выйдет из шатра и не поднимает голову, даже если, и правда, проснулась.

Пользуясь той тихой суетой, что вдруг наполнился лагерь, я медленно вынырнула в ночь, пригибаясь к земле. Тут же скользнув под одну из телег, пытаясь унять бешено грохочущее в ушах сердце, накинула капюшон плаща на голову. До леса было всего-то с пару десятков шагов. Равномерной черной громадой он высился впереди, хорошо различимый на фоне сияющего, такого бескрайнего здесь, неба.

Судорожно дыша, выискивая глазами, где может быть стража, я медленно, стараясь держаться ближе к большим камням, двинулась в сторону леса. Молясь всем известным мне богам, духам, земле и небу, я просила только об одном — добраться до деревьев незамеченной.

Мелкие камни перекатывались под ногами, заставляя дрожать еще сильнее. Казалось, ветер разносит любой звук так далеко, что меня сейчас же схватят, но лес приближался, а криков погони все не было. Может, духи этих мест все же сжалятся надо мной?

Эргет Салхи

Если бы не нужен был отдых лошадям, и не темнота ночи, мы бы ехали дальше, не делая привалов. До улуса было всего-то пара дней, а пройденный путь велик, но скакать без остановки — значило совсем не добраться. Впятером, мы сидели у огня, ожидая, когда солнце окрасит горизонт, и можно будет тронуться в дорогу. Сейчас, пока мы еще не в чистой и открытой степи, было бы опасно идти в темноте.

Первыми встрепенулись кони, сонно подняв головы и прядая ушами. Так как следить за огнем и стоять на страже был мой черед, я поднял голову от деревяшки, которую стругал, чтобы не заснуть, прислушиваясь.

Шорох, треск веток, тихие охи. Все это донеслось до меня через два десятка вдохов. Кто-то небольшой и явно неумелый продирался сквозь негустой в этом месте подлесок.

— Проснитесь, братья, — тихо позвал я, вынуждая храбрых нойонов открыть глаза. Звери не ходят так по лесу, а чужое присутствие в такой час обычно не приносит ничего доброго.

Меховые накидки зашевелились, и как медведи после снегов из завалов на меня глянули черные глаза воинов.

— Что, Эргет? — сонно, крепче сжимая рукоять кривого ятагана, спросил Тамаир.

— Слушай, брат.

Звук уже был так близко, что и напрягаться не нужно было. Кто-то шел прямо к нам. Поднявшись, я шагнул ближе к лесу, не чувствуя угрозы, позволяя братьям отойти ото сна.

Прошло совсем немного времени, когда на поляну, едва дыша, с трудом переставляя ноги в разваливающихся сапожках, вывалилась девушка. Ее огромные глаза в ужасе осмотрели нас, а затем ночная гостья рухнула на колени к моим ногам, хватая за полу кафтана, как за последнюю надежду.

— Спрячьте меня, — тихо, на языке гор, с мольбой попросила она. Первым порывом было оттолкнуть ее, так непривычно и неприятно было поведение девушки, но, присмотревшись, я разобрал паххетские узоры в одежде и три косицы светлого, почти пепельного цвета.

Горянка в одежде восточных купцов? Мы видели ближе к ночи караван, что стоял в стороне от тракта, но обычно рабынь стерегли достаточно хорошо, чтобы кто-то сумел сбежать. Тем более, так далеко.

— Прошу, спасите меня, — в свете огня, что разгорелся с новой силой, получив порцию дров, я сумел рассмотреть многое. На ней не было ни ошейника рабы, ни украшений жены или невесты. Паххеты явно рассчитывали сбыть ее с рук по прибытии на родину.

Выдернув полу длинного кафтана, я отступила на несколько шагов, чтобы рассмотреть беглянку лучше.

Тонкая, бледная. Одежда недорогая, а украшений вовсе нет. Точно на продажу.

Решив, что небо само должно разбираться с ней, а мне нет дела до паххетской беглянки, я молча вернулся на прежнее место у огня, взяв в руки не до конца вырезанную фигурку.

Девица так и стояла на коленях, с мольбой оглядывая братьев, что потягивались под меховыми накидками. Ночи даже на окраине степи пока еще были холодными и сырыми. Я почти закончил вырезать нос лисы, когда за деревьями раздалось лошадиное ржание и свист.

Неужто паххеты обнаружили пропажу? Не так и хорошо они следят за своим имуществом, как рассказывают.

Услышала это и девушка, тихо заскулив, и прямо на коленях двинувшись ко мне.

— Прошу, спасите. Они убьют меня за побег. Пожалуйста, — тонкие пальцы снова уцепились за одежду, вынуждая поднять взгляд.

Несколько ударов сердца я рассматривал ее лицо, пытаясь угадать, что помимо страха еще есть в этой маленькой душе, но ничего не смог увидеть там, в глубине. Меня привлекли глаза. Яркие, синие, как чистое вечное небо над головой.

Не совсем определившись, что мне с нее, я откинул в сторону меховую накидку, что укрывала от холода ночью, махнув головой девушке.

Лошади все приближались, и было уже видно, как огни пляшут между деревьев, когда беглянка, наконец, забралась под шкуру. Накинув на нее мех, я молча продолжил вырезать фигурку, кивнув одному из братьев.

Понятливый воин тут же веткой затер слабые следы на песке, скрывая присутствие беглянки от внимательных глаз. Тамгир только покачал головой, но смолчал. Это было мое дело, и брат не станет поднимать шум и спор из-за женщины.

**

Сапожки, совсем не предназначенные для беготни по темным лесам, развалились почти сразу после того, как предрассветная роса промочила тонкую ткань насквозь. Колючие ветки царапали лицо, цеплялись за одежду, но я упрямо брела куда-то вперед. Было неважно, куда бежать, только бы подальше от стоянки.

Долго меня искать не станут, так что с рассветом мне и было только нужно, что укрыться в какой-то тени и переждать. Только планам не суждено было сбыться.

Сперва моих ушей, сквозь сиплое дыхание и треск ветвей под ногами, достиг звук рога, который использовал обычно Хасан. А после, когда сердце забилось, словно набат, я не слышала больше ничего, кроме этого грохота.

Дрожа, спотыкаясь и обдирая руки, я помчалась сквозь кусты. Не знаю, сколько еще времени прошло, но в какой-то момент сквозь темноту мелькнул слабый огонек. Надежда, совсем неоправданная и глупая, вспыхнула в груди.

Продираясь сквозь кусты, не чувствуя гудящих ног, я вывалилась на поляну, где, словно молчаливые боги степей, сидели мужчины, одетые в меха и вышитые кафтаны.

Рухнув на колени перед ближайшим мужчиной, который казался мне великаном, я только и смогла разглядеть, что сапоги с загнутыми носами. Степняков на своей земле боялись даже хитрые паххеты. Поговаривали, что сами духи на их стороне, так что если кто и мог меня укрыть от глаз торговцев, так это они.

Взмолившись, не представляя, что могу предложить взамен, я надеялась только на то, что степняки понимают мой родной язык.

Но нет, мужчина выдернул из моих рук полу кафтана, которую я инстинктивно ухватила, и сел на большое бревно у костра, больше не глядя на меня. Окинув взглядом поляну, я поняла, что никто из присутствующих больше не смотрит в мою сторону, занимаясь только своими делами.

Шум за спиной, лошадиное ржание и треск веток стали громче, изгнав остатки смелости и гордости, что все еще ютились где-то в глубине, я подползла к великану, что первым встретился мне.

— Прошу, спасите. Они убьют меня за побег. Пожалуйста.

Степняк молчал, разглядывая меня черными глазами. Я успела рассмотреть и сложную серьгу в ухе, и какое-то затейливое плетение косиц, и аккуратную бородку, но на лице не дрогнул ни единый мускул, чтобы показать, что меня услышали.

Мгновения тянулись долго, пока степняк вдруг не откинул какую-то шкуру рядом, кивнув туда. Не очень уверенная, что все поняла верно, я сжалась комочком у самой ноги мужчины, когда мех накрыл меня сверху.

К костру выскочили сразу трое на низеньких, тощих лошадках. Видно, привезли с собой, из Паххеты, потому что в степи подобные не водились.

— Чистого неба вам, путники, — тот, что заговорил, не спускаясь с седла, даже улыбкой не мог скрыть жестокий блеск глаз. Права беглянка: такой убьет и не задумается. — Куда путь держите?

— Ты для того нас среди ночи побеспокоил, чтобы о пути спросить? — сощурил глаза мой побратим. Тамгиру не понравилось, что я припрятал девушку, но это он мог стерпеть, а вот наглость паххетов — нет.

— Прошу простить нас, дети степей. Не по своей воле мы нарушили покой ваш, — паххет прижал руку с хлыстом к груди. — Ночью сбежала у нас рабыня. Не видали ли вы следов?

— По ночам здесь только глупцы шастают лесами. А рабынь не было, — все так же резко отозвался Тамгир.

Паххет поджал губы, стараясь удержать на месте гарцующего коня.

— А если мы следы отыщем? — тихо, почти проворковал восточник, отчего и браться, и я вскинули головы, внимательно рассматривая незваных гостей.

— Попробуй, паххет,— фыркнул Тамгир, потирая рукоять кривого клинка. — Мы из улуса Чоно. Рискнешь?

Паххет побледнел, даже его загорелая, темная кожа не смогла скрыть страх.

— Простите, дети степей. Сбежала моя невеста. Нужно вернуть беглянку, пока беда с ней не приключилась, — попытался повиниться паххет, не слишком правдоподобно.

— Невеста, говоришь? Что ж ты так за ней плохо смотрел, что она сбежала? — фыркнул брат, а шкура у моих ног дернулась. Потянувшись, я перекинул ногу так, чтобы прижать мех. Не хватало еще из-за страха или нетерпения в еще большую беду попасть. Взяв заботу о безопасности девушки, глянув на ее хозяина, я не сомневался в своем решении.

— Не было тут ни невест, ни рабынь, паххет, — весомо произнес я, ясно помня в чем пришла девушка. — Уходи и не мешай людям перед дорогой.

— И все же, если на вашем пути появится пропажа, я сумею хорошо наградить за помощь, — никак не сдавался паххет, сверля нас темными, злыми глазами.

— Иди, паххет. Унес твою невесту-рабыню Колючий Ветер степей. Не найдешь теперь, — фыркнул Тамгир, коверкая мое имя на горском языке.

Паххет, чувствовал издевку, но, не понимая в каком месте его оскорбили, тронул поводья, уводя своих людей обратно к каравану. Сквозь негустой лес было видно, как почернело небо с одной стороны. Значит, за моей спиной уже должна была появиться светлая полоса наступающего утра.

— Шутишь, брат? — без злобы спросил я Тамгира на родном языке, продолжая вырезать лису. Курчавый, с рыжими прядями в голове, Тамгир расхохотался.

— Всю правду сказал, от слова до слова, — кивнул другой побратим, поднимаясь и складывая свои шкуры в мешок. — Что делать будешь со своей находкой, Эргет Салхи, Колючий Ветер степей?

— Посмотрим, — убрав ногу с мехов и откинув край шкуры, я с интересом посмотрел на тощую, запуганную девушку.

— На лису похожа, серебристую. Как та, что по осени к улусу приходила, — фыркнул Тамгир, кинув один короткий взгляд в сторону девушки.

В чем-то он был прав. Бросив девице флягу с водой, я вернулся к костру. Что с ней делать дальше — сам не представлял. Может, переждет, пока паххеты караваном тронутся, да дальше пойдет? Но отчего-то эта мысль казалась неверной.

**

Сидя под меховым покрывалом, дрожа от холода, я пыталась оставаться неподвижной, надеясь, что степняки не выдадут. В горах поговаривали, что паххеты побаиваются местных, которые в любой момент могут лишить караваны права пересекать степи.

Лошадиное ржание и голоса, знакомые, с затянутыми гласными, вызвали новый прилив паники. Что решит степняк, если придется выбирать — я не предполагала.

Разговор начался спокойно, но я не сдержалась, вздрагивала, и через мгновение на меня легло что-то тяжелое, придавив к земле, не позволяя дергаться.

Голоса были приглушенными, слова удавалось разобрать с трудом, но по резким интонациям можно было предположить, что степняки отказали Хасану. Прошло еще немного времени, когда шкура откинулась, и на меня опять, без какого-либо выражения уставились черные глаза. Я ждала вопросов, каких-то слов, но степняки разговаривали только между собой, на своем языке, в котором я не понимала и пары слов.

Кинув мне бурдюк с водой, степняк отвернулся, словно его интерес на этом пропал. А мне было нужно как-то убедить черноглазого забрать меня собой. Хоть рабыней, хоть девкой при шатре. Домой вернуться было невозможно, а у степняков даже рабы живут лучше, чем госпожи у паххетов. Правда, я не представляла, как убедить в своей нужности этого молчаливого мужчину, что не сказал мне ни единого слова.

**

Я молча сидела у огня, подрагивая от пережитых событий, когда степняки все как-то разом поднялись и отправились седлать лошадей. Мужчины почти не разговаривали, только как-то переглядывались, словно слова им и вовсе были не нужны. Быстро, за пару минут собрав вещи, оставив мне только то меховое покрывало, под которым я пыталась отогреться, степняки оказались верхом.

Оглядев в нарастающей панике стоянку, я поняла, что огонь больше не горит, фляга с водой привязана к поясу того черноглазого, что меня укрыл, а сам он сидит верхом на крепкой, мохнатой лошадке, чуть склонив голову набок и наблюдая за мной.

Вскочив, в последний момент поймав сползающую накидку, я сделала шаг к нему навстречу, но не решилась произнести ни единого слова. Казалось, нарушать негласное молчание сейчас было самой плохой из идей.

Чувствуя, как от ужаса остаться здесь одной вдруг замерло сердце, я едва не расплакалась, кусая губы.

Сейчас этот мужчина ударит по бокам коня, а к вечеру меня задерут волки. Но даже в такой ситуации это казалось более приемлемым вариантом, чем остаться собственностью Хасана.

Четыре другие мужчины уже скрылись между деревьев, выезжая на открытую местность, а я все ждала, молча глядя в черные, такие бездонные глаза.

Вдруг степняк тяжело вздохнул, словно не был уверен в правильности собственного решения, но ничего не мог поделать, и протянул мне руку. Не веря, я сделала еще шаг вперед, стараясь угадать, о чем мыслит этот мужчина, но лицо вновь стало непроницаемым, ставя меня в тупик. Степняк ждал мгновение, а потом вопросительно вскинул брови. Конь под ним загарцевал, отвлекая мое внимание.

Пожав плечами, степняк легко тронул лошадиные бока каблуками, направляясь между деревьев. Вот тогда оцепенение слетело и с меня. Подгоняемая жаром, вдруг вспыхнувшим внутри, я метнулась за ним.

— Стой! Погоди! — обзывая себя последними словами, я все же успевала за медленно идущей лошадью.

Степняк не стал больше играть в гляделки, а просто ухватил за протянутую руку, буквально затаскивая меня в седло. Проделал это мужчина умело, но все же резко. От такого действа на запястье должны были точно остаться синяки, а сидеть перед степняком на лошади было катастрофически неудобно, но я готовилась вытерпеть все, чтобы только не остаться здесь. Особенно когда солнце поднимется в зенит, выжигая степь. Пусть была только весна, пусть его жар был не так страшен здесь, на самой окраине степей, но этого хватит, чтобы меня убить.

Не знаю, на каких богов я надеялась больше, когда бежала из лагеря паххетов, но, видимо, кто-то все же смилостивился над моей несчастной, такой невезучей судьбой.

Мысль, что это все может оказаться просто очередным испытанием, вызывала противный привкус желчи во рту. С трудом удерживая рвотные позывы в пустом желудке, я крепче ухватилась за длинную лошадиную гриву, намереваясь пережить все и добраться до спокойной и мирной жизни.

**

— Долго ты, Эргет, — фыркнул мой рыжий брат по оружию, когда я поравнялся с отрядом, догнав их. — Что, ловить по лесу пришлось?

— Нет. Девушка сама не знает, чего ей хочется. То ли сбежать, то ли остаться. Пришлось немного помочь с выбором.

— И куда же ты ее денешь? Решил уже? Девушка в доме — либо жена, либо рабыня. В другом случае — беда, — покачал головой старший из нас, Хар Сум, а подумав немного, добавил. — Да и так и эдак порядка нет.

— Да, как человек, у которого две жены, ты это точно знаешь, — кивнул я, давно для себя решив, что приведу в шатер только одну жену. Все детство я наблюдал, как страдает моя мать от власти старшей жены отца, и не собирался допускать подобного в своей семье.

— Две жены не так и много. Но гвалта от них, как от сорок на базаре, — покачал головой Тамгир, что тоже никак не мог выбрать себе девушку для ведения хозяйства.

Остальные покивали и развели лошадей немного в стороны, чтобы не глотать пыль друг друга. Погода уже несколько дней стояла сухая, так что только проклюнувшаяся трава не могла сдержать песок, что будут поднимать лошадиные копыта, стоит нам перейти на рысь.

Сейчас в степи женщин было меньше, чем мужчин, и девушкам не разрешали самим покидать улусы. Если невест не хватало, или не удавалось договориться с соседями, ничего не мешало поймать девушку в степи. Закон силы здесь был беспощаден.

Девушка в моих руках сидела тихо, стараясь лишний раз, кажется, не дышать, и это было смешно, словно я мог забыть о том, что она здесь. Но и к расспросам она явно пока не была готова, так что не стоило и начинать. Меня не сильно интересовало ее прошлое и мало волновало будущее. Захочет уйти из улуса — пусть идет. Захочет остаться, в шатре матери всегда нужны руки. Если нет, мать мужа найдет. Пусть красота и необычна, но и на такую женихи найдутся. А за пару лет себе на приданое соберет. Моя мать — богатая женщина и нежадная.

После смерти отца, мать смотрела и за моим имуществом, а это немалая забота, так что еще одна толковая помощница лишней не будет. Девушка показалась мне разумной, а в степях это уже не мало.

Девушка казалась совсем молоденькой, тонкой, но глаза говорили о другом, так что я пока затруднялся сказать, сколько зим этой беглянке. Да и важно это сильно не было. В степи ты молод, пока силы есть.

Ехать на одной лошади с крупным мужчиной — не одно и то же, что в крытой повозке среди женщин. Тело, и так не отличающееся бодростью и силой, вовсе устроило мне бунт, отдаваясь болью в каждом суставе. Особенно не радовала спина. А еще страшно, до резей в желудке, хотелось есть. Я даже не могла сказать, что меня терзало больше: голод или усталость.

К середине дня, когда солнце сияло ровно над головой, желудок стал издавать печальные рулады, которые, пусть и не были слышны за топотом копыт, но все же вызывали некоторый дискомфорт и смущение перед степняком.

Кони шли плавно, словно и не копыта у них, а крылья, но с каждым часом, все равно, я чувствовала себя хуже. Когда солнце стало опускаться к горизонту, единственное, о чем я могла думать — это остановка. Эти мужчины обладали невероятным запасом выносливости, не позволяя себе или лошадям даже короткого передыха.

Вдруг мне в руки толкнули кожаный бурдюк, отчего в теле словно вспыхнули новые силы. Откинув пробку, я жадно глотнула, тут же закашлявшись. В мешке была не вода, как я предполагала, а что-то белое, тут же струйкой потекшее изо рта, кисло-сладкое и немного жирное.

На спину между лопаток легла крупная ладонь, надавив, а затем медленно поглаживая, пытаясь, видно, помочь с приступом кашля. И все это без единого слова.

То, что мы немного отстали от остальных, я заметила только тогда, когда вновь смогла сесть ровно. Четыре всадника, оставляя небольшие пылевые облака, правили коней к горизонту.

Второй раз я глотнула куда осторожнее, опасаясь подавиться еще раз. Напиток, что показался мне вкуснее всего, что доводилось пробовать раньше, приятно заполнял желудок, оставляя сладковатый привкус на языке. Я, кажется, могла выпить все, до последней капли, но та же рука, что до этого поглаживала меня по спине, сжала плечо, привлекая внимание. Стоило нехотя оторваться от бурдюка, как в самое ухо мне произнесли:

— Много нельзя. Будет плохо, — вздрогнув всем телом от внезапной волны мурашек, я нехотя закрыла мешок, возвращая его обратно обладателю этого низкого, хрипловатого голоса. Когда мужчина говорил с остальными на своем языке, мне не слышались эти урчаще-грохочущие отзвуки, что цепляли до самого низа живота.

Степняк, не подозревая, какие ощущения во мне вызвал всего парой слов, пришпорил коня, нагоняя остальных. Голод немного отступил, и даже, кажется, спина перестала отдаваться такой болью, но теперь во мне появились иные, не менее интересные ощущения.

Солнце почти коснулось горизонта, когда один из всадников, рыжий крупный мужчина, сидящий на лошади, как властелин степей, выхватил от седла кривой лук и, почти не целясь, выпустил стрелу. В воздухе раздался только свист перьев, а через мгновение рыжий дал шпоры коню, отклоняясь в сторону. Свесившись с седла, рыжий степняк подхватил что-то не очень большое, но пушистое, подвесив к седлу.

Степняки загалдели, съезжаясь ближе и над чем-то посмеиваясь, на что рыжий отозвался резким возгласом, заставив одной фразой всех умолкнуть. А мне показалось, что речь снова идет о беглянке. Это все было немного странным, так как, несмотря на отсутствие вопросов и то, что на меня никто даже не смотрит, я все равно ощущала себя центром внимания. Никогда не испытывала неудобств подобного толка.

**

Девушка устала. Она передергивала плечами, наклоняла и вытягивала шею, но я ничем не мог помочь. Не рассчитывая, что в пути к нам присоединится кто-то еще, я не мог подготовиться к подобному. С полудня у девушки урчало в животе, но давать ей кумыс на такой жаре тоже было делом рискованным. Пусть оттого, что был у меня, нельзя было сильно захмелеть, но с непривычки могло быть всякое.

И все же, держать ее голодной дальше означало дождаться обморока.

Протянув девушке бурдюк, не сдержавшись, покачал головой, когда девушка подавилась первым глотком. Какая неуклюжая и слабая. Видно, сбежать ей удалось только чудом и по милости духов степи.

**

Когда Тамгир попал в зайца, все засмеялись. Такой мелочи не хватит и на зуб здоровому степняку, так что не стоило и стрелять такую мелкую добычу.

— Ты так голоден, брат? — Хар Сум рассмеялся, кивая на кусок соленого мяса, что прятался в сумке рыжего.

— Даже не будь у меня еды, — сердито отозвался Тамгир, — я был бы способен перенести пару дней, но вот маленькая серебряная лисица Эргета, скорее всего, не выдержит долго на таком питании.

Задумавшись, я был вынужден кивнуть. Пусть у меня и было две сестры, я никогда не интересовался, могут ли они питаться вяленым мясом или нет. Женщины почти никогда не покидали становище, разве только тогда, когда улус переходил на другие пастбища два раза в год. Но и тогда женщины были словно сами по себе. Как свободный мужчина, я занимался охотой или охраной, оставляя заботу о правильном выборе пищи для матери.

— Удивительно, что ты, не будучи женат, думаешь о подобном, — заметил коротко стриженный, глазастый Молчун.

— То, что я пока не нашел себе супругу в бескрайних степях, не значит, что я не думаю об этом, — нехотя признался рыжий. Мы промолчали, зная, как бывает непросто отыскать женщину, способную стать женой мужчины из улуса Чоно.

Старики и шаманы поговаривают, что только боги отмечают путь одаренных. Редко у кого из детей Тэнгэр хватит сил изменить судьбу против воли Неба. И это касалось всего, в том числе выбора жены.

— Небо темнеет, — недовольно сощурился Хар Сум, — вытягивая руку над землей.

— Это не кто-то из наших, — покачал головой Тамгир, вслушиваясь в вой ветра.

— Но и не кто-то из улуса Шонхор. Их становище слишком далеко, — кивнул Хар Сум, придерживая коня.

Мы все прислушались к тому, что начинало собираться в небе, но пока было неясно, для чего и кем собираются тучи.

— Эх, жаль, что до дома не добрались, — печально вздохнул Тамгир. — Лето еще не началось, всем бы по улусам сидеть, а они все воевать лезут.

— Не торопись, брат. Может, обойдемся разговором и предупреждением, — я не чувствовал угрозы в том, кто прятался за ветром, только интерес и силу. Но и она была недостаточной, чтобы серьезно противостоять одному из нас. Кто-то из младших семей, из дальних улусов решил, что может играть так далеко от дома.

— Не думаю, Эргет. До становища два дня, а здесь бродит кто-то из незнакомых нам детей Тэнгэр. Неспроста это. Чует мое левое плечо. Неспроста, — мрачный голос побратима мне совсем не понравился, как и упоминание его левого плеча. Если у рыжего начинало тянуть эту руку, значит, скоро ему предстояло сильно устать, пуская стрелы во врагов.

— Что видишь, брат? — Хар Сум передернул плечом, всматриваясь в степь, где над сухой землей дрожало марево. Было не так жарко, чтобы воздух вибрировал, так что те, кто прятался, сами себе хуже сделали.

— Вижу конников. Не больше дюжины. На месте стоят и ждут. Знамен нет, так что не скажу из какого клана, но из детей Тэнгэр только один или два. Один держит ветер степей, а вот второго не могу увидеть. За спинами людей ждет.

— Два — это не много, — кивнул Тамгир.

— Попробуем поговорить? — мне совсем не хотелось сегодня хоронить врагов. Последние месяцы только и делали, что воевали, а так близко к дому это казалось неправильным. Впрочем, оставлять врагов бродить так близко с улусом — тоже не дело.

— Попробуй, если веришь в успех, — покачал головой Хар Сум, явно не веря в это.

Прислушавшись к шуму ветра, сам себе кивнул. У того, кто пытался укротить ветер, совсем немного сил. Зачем такого посылать на земли Чоно было мне непонятно, но раз прибыли — стоит разобраться.

— Будешь здесь. Сядешь и станешь ждать, — тихо шепнул на ухо своей Лисице, которая явно чувствовала тревогу, но не понимала, с какой стороны ждать угрозу.

— Вы меня не бросите? — тихо, с дрожью в голосе уточнила девушка, пытаясь устоять на дрожащих ногах, когда я ее спустил на землю.

— Стал бы я тратить кумыс на ту, кого собираюсь отдать степным шакалам. Жди, — мне вдруг стало легко и даже весело от всего этого. Задумавшись на мгновение, кинул ей в руки бурдюк, как подтверждение собственных слов. Показалось, что от этого простого действия лицо девушки немного посветлело.

Тронув пятками бока коня, направился в сторону марева, что скрывало от нас чужаков. В отличие от Хар Сума, видеть самих всадников я не мог, но мне это и не требовалось.

Остановившись на полпути между братьями и маревом, вытянул руку вперед. Сил сейчас было не так и много, последняя гроза гремела над степью больше двадцати ночей назад, но тот, кто держал ветер с той стороны, был куда слабее.

Повинуясь, воздушное марево, эта ширма, вдруг потянулась в мою сторону, как стягиваемое покрывало, собираясь складками от центра. Колдун с той стороны попытался поймать свое творение, но в небе что-то грохнуло, эхом покатившись по степи, и через мгновение воздушная ширма просто пропала. Пальцы немного жгло от напряжения, но это совсем не шло в сравнение с тем, что мы пережили с братьями недавно, так что я только тряхнул рукой, сгоняя неприятные ощущения.

— Кто вы и что делаете так близко к становищу Чоно? — говорить громко не было нужды. Ветер, мой давний и близкий друг, разносил слова так, чтобы их слышали. Словно ластясь как пес, выбравшийся из ошейника, ветер путался в волосах, звеня оберегами.

— Мы не воры и не враги вам, — тот, кто говорил, тронул бока коня, вынуждая животное сделать несколько шагов вперед, но сохраняя расстояние. — В Чоно прибыли сватать невесту, но девушка отказала. Ее прежний жених умер, а нового она не желает.

— Кого вы сватали? — среди девушек улуса оставалось не так много просватанных невест, кому могли предложить нового жениха.

— Ду Чимэ, — отозвался всадник, с опаской посматривая на меня.

—И кого же вы предложили моей сестре взамен, что прячетесь за ветром от стыда? — зная характер сестры, можно было догадаться, что ее не порадовали слова сватов.

— Мужчину из хорошего рода. Из семьи Овэ, — голос говорившего стал тише. Посланник явно понял, что неприятностей не избежать.

— Напомни мне, воин, кто остался в этой семье. У старика Овэ три сына, и старшие давно поставили отдельные шатры для своих жен. А младшему едва исполнилось двенадцать. Моя сестра справила двадцать две зимы и отказала пяти достойным нойонам, а вы привезли к ее юрту мальчишку?

— Не сердись, Эргет Салхи. Жених остался в стане отца, мы приехали только предложить, — конь под всадником танцевал, чувствуя его волнение, но это не сможет им помочь. Оскорбление было серьезным.

Породниться с моей семьей хотели многие, надеясь, что у потомков, так же как и у меня, проснется кровь Тэнгэр, но присылать мальчишку на десять лет младше?

Протянув руку вверх, растопырив пальцы, я ждал, пока ветер, что дремал на моих плечах, спиралью поднимется выше, ухватив его за хвост. Мирное, игривое создание мира духов в одно мгновение охватило все небо передо мной. Злость подпитывала и меня, и его, застилая пространство над головами безумцев.

— Пощади, Эргет, — тихо взмолился мужчина, дрожа всем телом. Между нами было почти две сотни шагов, но я мог видеть эту дрожь и страх, что сковали его.

— А вы пощадили мою сестру? Явившись в улус тогда, когда меня там нет, опозорили Ду Чимэ перед всем улусом, сделав девушку посмешищем Чоно. Думаешь, могу я простить подобное?

— Мы готовы заплатить за это, — неуверенно предложил посланник, но их улус был беден и не было ничего, что можно предложить в оплату за оскорбление, нанесенное моей сестре.

— Да, вы заплатите, — я дернул небо вниз, чувствуя, как мышцы вздуваются от напряжения. Усталость давала о себе знать.

Тот илбэчин (колдун), что сопровождал моих новых врагов, попытался поймать небо, но ему в плечо со свистом влетела стрела Тамгира, выбивая воина из седла.

Когда небо рухнуло на головы, половину всадников выбило из седла, опрокинув на землю. Усидело только четверо, и то благодаря слабости, что поселилась в моем теле после стольких дней дороги.

За спиной что-то яростно сверкнуло, на мгновение ослепляя врагов. Это на подмогу пришел Хар Сум.

Выхватив кривой клинок, направляя коня только ногами, понесся вперед. Убивать никто не собирался, но проучить наглецов следовало как положено.

Когда, спустя совсем немного времени, все враги сидели на земле, не в состоянии подняться, а Тамгир привязывал их лошадей, намереваясь забрать добычу, я свесился с седла, рассматривая лицо того, кто говорил со мной от лица старика Овэ.

— В качестве извинения я забираю ваше добро. Если захотите выкупить свои мечи — присылайте людей в юрт моей сестры. Ответь мне, жених Ду Чимэ был единственным сыном своей матери?

— Да, Эргет Салхи,— скрипя зубами и кривя окровавленные губы, отозвался поверженный воин.

— Тогда передай этой несчастной женщине, что ее невестка, Ду Чимэ, и ее мать будут рады принять ее в улус Чоно. Сестра моя была помолвлена с сыном женщины пятнадцать лет и получала подарки. Пришло время отплатить, — выпрямившись в седле, глядя на злых, связанных и раненых мужчин, я не испытывал жалости.

Отстегнув от седла их лошадей воду, бросил пару мешков к ногам неудачливых сватов. Чуть дальше, метрах в трех впереди, в землю воткнулся нож.

— В дневном переходе на восток есть река. Если духи степей и небес будут к вам благосклонны и простят глупость, вы сможете добраться домой. Если же нет — никто, кроме вас самих, не будет виноват в этом.

Повернув лошадь, я послал ее галопом туда, где темной фигуркой на стремительно темнеющем небе ждала Лисица.

Когда степняк сказал мне ждать, в сердце закралось подозрение, что все же оставит здесь. Степь после дня пути казалась бескрайней, но совсем не пустынной. То и дело на горизонте мелькали темные силуэты животных, из-под лошадиных копыт дважды выскакивали какие-то мохнатые мелкие создания. А один раз мне даже показалось, что я слышу волчий вой. Высокий и пробирающий до костей, хотя до хозяина этого голоса было очень не близко.

И сейчас, ругая воображение, я представила, как с темнотой вокруг меня собирается стая зеленоглазых, зубастых волков, желающих растащить мои кости по степи и бросить их на радость злым ветрам, что в грозу гремят останками одиноких путников.

Не в силах сдержать дрожь и страх, понимая, что совсем не сумею выжить в этой местности одна, подняла взгляд на мужчину. Черные глаза смотрели с интересом.

— Вы меня не бросите? — вопрос сорвался с губ сам собой, а руки хватались за кривой носок сапога, ища в нем хоть какую-то опору для шатких ног.

Отступив на шаг, понимая, что могу просто угодить под копыта коня, если всадник ударит животное по бокам, я стояла, кутаясь все в ту же меховую накидку. А в следующее мгновение мне в руки полетел мешок с кисло-сладким, пьянящим напитком.

— Стал бы я тратить кумыс на ту, кого собираюсь отдать степным шакалам. Жди.

В этом ответе мне послышалась насмешка, но я не знала, смеется степняк надо мной или просто так. Конь и всадник отъехали вперед, оставляя меня одну на возвышении, обдуваемую свежим, чистым ветром. Наконец, запах лошадиного пота и сырых шкур, чего-то еще кислого и противного, отступил. Я знала, что вся моя одежда пахнет отвратительно, но пока единственное, что было возможно сделать — это подставить лицо ветру.

А потом произошло то, чего никак невозможно было ожидать.

Выехав вперед, оставляя остальных позади, степняк, что спас меня, вскинул руку и словно сдернул покрывало с части неба. Впереди, как небольшая стена посреди степи, стояла группа всадников. Я могла поклясться, что их не было там всего мгновение назад, но не существовало силы, способной переносить людей и зверей с одного места на другое. А вот сила, способная их спрятать, была. Но это знание не добавляло спокойствия.

Когда степняк вскинул руку вверх, дернув небо вниз, я рухнула на землю, прикрывая голову руками. Все знают, что в степи гроза — это гнев духов, и она убивает любого, кто настолько глуп, чтобы стоять перед духами в полный рост.

Чуть разведя руки, отрывая только голову от травы, пахнущей пылью, я сумела разглядеть окончание стычки. В горах рассказывают много сказок про степняков. В том числе и в моем родном селении. Но я всегда думала, что сказка — это только сказка, и не больше. Но сейчас, прямо передо мной, там, чуть ниже в степи, стоял тот, кто смог обрушить небо на врагов. И дрался он с тем, кто умел прятать людей за ветром.

В горле пересохло.

Убедившись, что грома больше нет и небо чистое от молний, я уселась на траву, глотнув кумыс. И еще раз.

Внутри разлилось тепло и какое-то успокоение, так что я позволила себе глотнуть еще раз. Для сохранения приятных ощущений.

И вовсе нет ничего страшного в том, что мне встретился колдун. Это даже хорошо. Кто осмелится обидеть девушку, что служит колдуну? В степи таких боятся и уважают. Может, он меня и не бросит, раз сам сказал, что просто так кумыс не тратит. Осталось убедить, что я полезная. Только как это сделать. Если из жизни в степи я ничего не умею и не знаю?

Но теперь это было неважно. Колдун ко мне проявил доброту, значит, вполне добрый. Степняки не воюют с женщинами. Конечно, становиться рабыней или наложницей совсем не хотелось, но это уже от большого выбора и свободы голова закружилась. Будет нужно — и под шкуры вместе ляжем. Такой мужчина не станет обижать слабых просто так. Да и он показался мне вполне опрятным, несмотря на неприятный запах. Но справедливости ради стоит сказать, что я сама пахну не сильно лучше.

Хлебнув еще кумыса, я встала на ноги, удивляясь, что мир вдруг слегка качнулся. Впрочем, напомнила себе: вон там гуляет колдун, мало ли что он сделал с небом и землей. А мне нужно было только убедить его, что я — прекрасное и ценное имущество. Решено!

Меня не трогала стычка, произошедшая только что. По всем рассказам, по всем легендам выходило, что жизнь в степи жестока. Впрочем, в горах она не легче или добрее, просто иная. Так что я стояла и с каким-то искажением зрения, спокойно наблюдала, как мои степняки связывают своих противников, как собирают лошадей, как садятся верхом и как от общей массы отделяется мой колдун, направляясь к тому небольшому возвышению, где оставил меня.

— Давай руку, — придержав коня, спокойно произнес степняк.

— Мне впереди неудобно,— фыркнула я, одной рукой подтягивая свое меховое покрывало. Степняк только склонил голову набок, внимательно меня рассматривая.

— И где хочет сидеть ханша?

— В седле! — неожиданно заявила я, чувствуя какое-то тепло и уверенность внутри.

— Правда? А сможешь ли там усидеть?

Я вскинула голову, уверенно кивнув, но от этого движения почему-то степняк закачался. А потом усмехнулся, разворачивая коня. Прошло всего-то пара минут, как мужчина вернулся, ведя в поводу одну из тех лошадей, что только что отбили у других.

— Ну, давай, ханша. Вот тебе и конь, и седло, как ты хотела, — степняк прикрыл глаза, так что мне не было видно ничего, кроме лукавства. Но я твердо решила доказать свою нужность и полезность, так что, одной рукой поддерживая накидку, а другой держа бурдюк с вкуснейшим кобыльим молоком, ухватилась за седло.

Первая попытка оказалась провальной. Я не только не смогла запрыгнуть на спину этой невысокой лошадки, но и вовсе шлепнулась на попу, удивленно рассматривая, как небо темнеет то с одной, то с другой стороны.

— Все, ханша? — надо мной появилось лицо степняка. Кажется, его лицо вовсе не изменилось, но я видела смеющиеся глаза. И это задевало.

— Нет. Я сейчас, колдун. Я все сумею. Я докажу, что очень полезна.

— Тем, что заберешься на коня?

— Брат, что у тебя происходит? Нужно отправляться, пока небо не почернело совсем. До стоянки еще пара часов пути, — я с удивлением повернула голову, глядя на рыжего, что подъехал к нам. Оказывается, этот волшебный напиток не только утоляет жажду и придает смелости, но и позволяет понимать язык степей. Никогда подобного не встречала.

Потеряв интерес к лошади, я откинула пробку в мешке, заглянув в темноту бурдюка. Может, там тоже прячется волшебство.

—Что с ней?

— Ты был прав, Лисица не может вынести такую дорогу на пустой желудок. Но и кумыс ей не пошел впрок. Она пьяна, — усмехнулся колдун.

— А ты забавляешься? Пора ехать. И отобрал бы ты у нее мешок, пока она все не выпила. Утром оба пожалеете.

— Что? Кто лисица, и почему она пьяна? — резко вскинула я голову, осматривая степь вокруг. Никаких зверей, кроме связанных чуть дальше, избитых и раненых степняков, я не видела.

— Да есть тут одна, — фыркнул колдун. Он немного сместился на спине своего скакуна, сев позади седла, и вдруг одним движением усадил меня впереди. Чудом не выронив драгоценный бурдюк, расплескав немного напитка, я только успела ойкнуть. — Сиди смирно. Сама ты не сможешь сегодня управлять лошадью, но я сделал так, как ты хотела. Посадил в седло.

Наш небольшой караван, пополнившийся десятком вьючных лошадей, плавно двинулся в сумрак, оставляя позади злые бормотания. Но при этом я удивилась, что вслед нам не полетело ни единой угрозы. Впрочем, кто рискнет проклинать колдуна?

Эта мысль показалась правильной, и я, пока смелость плескалась где-то на уровне зрачков, решила перейти к убеждению в собственной нужности и ценности.

— Колдун, а колдун? — дернув плечом так, чтобы зацепить мужчину позади, позвала я.

— Илбэчин. Я не колдую, а только делаю то, чему меня научили духи.

— Хорошо, — я была готова согласиться сегодня со всем на свете, — колдун, который не колдун, а ты богат?

— Можно и так сказать, — с усмешкой проговорил мужчина, сидящий позади. Я с удивлением поняла, что меня больше не смущает кислый запах. Он был неприятен, но больше так не нервировал и не вызывал дурноту.

— Это хорошо. Колдун, а я умею шить, — идти с козырей мне показалось правильным.

— Да?

— Да, — кивая, пытаясь убедить мужчину в правдивости слов, я добилась того, что мир закрутился вокруг, а я едва не сверзилась с лошади. С трудом, не без помощи степняка выровнявшись, продолжила: — И доить умею. Я всех доила, даже вредную Белку.

— Ты доила белку? — степняк расхохотался, отчего по спине пробежали толпой мурашки. Обернувшись, насколько позволяло седло, я несильно стукнула степняка кулачком.

— Не смейся, иначе небо упадет на землю! И треснет мне по голове. А я такого не вынесу.

— Небо не упадет, пока я не попрошу. Или пока великий Тэнгэр не пожелает этого. Так что там с белкой?

— Да, она очень вредная корова. Но я ее доила, — выпятив грудь, гордо призналась.

В храме, куда меня продали за жизнь брата, было много коров. Целых двенадцать, но только одна отличалась настолько скверным характером, что к ней боялись подступиться.

— Ах, корова. Ну, это уже что-то. А что-то еще ты умеешь?

— Конечно! — меня распирала гордость, так как я на самом деле могла похвастаться умелыми руками и умной головой. — Умею немного ткать и огород вести.

— Ну да, огород в степи — очень важное умение, — едва слышно фыркнул степняк. — А шкуры скоблить можешь? Нет? А войлок валять? Тоже нет?

— Но я полезная!

— И что с того?

— Не выгоняй меня, колдун. Я помогать буду. Работать. Только не отдавай меня…

Смешная. Что девушка захмелела, я понял сразу. В глазах сверкала пьяная смелость, а походка отличалась характерной плавностью и некой небрежностью движений.

На меня смотрели совсем иначе, чем до стычки, без страха, с каким-то любопытством, как на нечто новое и необычное. Чаще всего люди боялись илбэчинов, особенно те, кто прибыл издалека, но не эта Лисица. Она, кажется, наоборот, распушила хвост и придумала нечто интересное.

То, что для меня, как для богатого покупателя проводят демонстрацию товара с лучшей стороны, я тоже понял почти мгновенно. Девушка веселила, перечисляя свои достоинства раба, при этом, как великая ханша, требуя к себе особого отношения. Не решив еще, в каком статусе приведу Лисицу в свой улус, я с интересом позволил ей небольшую вольность, ожидая, что же будет дальше.

Даже мой побратим, видя нечто необычное, подъехал поторопить и присмотреться к девушке. Молчавшая весь день до этого, теперь она трещала как куропатка. Не так раздражающе, но весьма похоже. Тамгир, удивленно глядя на происходящее, даже переключился на общее наречие, подражая и мне, и девушке.

Усадив ее в седло, надеясь все же успеть до темноты на стоянку, я с трудом сдерживал улыбку, которая то и дело растягивала губы, слушая не смолкающий щебет Лисицы.

— … а еще могу воду носить. Я крепкая, — едва не упав с коня, раскинув руки в стороны и показывая, насколько они сильные, продолжала она.

Вдохнула. Выдохнула и как-то печально добавила, видно, сообразив, что это не самое большое ее преимущество.

— Не очень, на самом деле. В караване совсем есть не могла. Такая гадость все. Перца сыплют, что аж нос сводит, — в голосе была печаль. — У них даже лепешки неправильные. Жирные, чтобы в дороге не сохли. Совсем есть не могла.

— Ничего, в улусе простая еда, но свежая, — и опять я почувствовал какое-то тепло к этой смелой, местами безрассудной девушке.

— Ты меня не выгонишь? Даже, если я шкуры скоблить не умею?

— Посмотрим, — давать четкое обещание, пока не переговорил с матерью, было неправильно. Если девушка не понравится старой женщине — лучше ее кому-то другому отдать. Мать может быть очень, очень суровой и даже вредной.

— Если что, пока не научусь, я могу тебе шкуры греть, — неуверенно предложила Лисица, явно утратив веселье, что кружило голову до того. Как бы ни расплакалась теперь. Хмель, он такой. Но не поддеть ее было выше моих сил. Несколько месяцев, проведенных в дороге и лишениях, сказались и на моем настроении. Отказать себе в таком маленьком удовольствии казалось глупым.

— А ты умеешь?

— Что? — растерянно спросила девушка, поворачиваясь ко мне, насколько позволяло седло. Солнце за спиной уде касалось горизонта, рассыпая по степи длинные синие тени. Не успеем дотемна.

— Шкуры греть.

— И там что-то уметь нужно! — шокировано распахнула глаза Лисица. В них и впрямь пряталось небо. Потом послышалось недовольно бормотание под нос, слова в котором удавалось разобрать с трудом, но суть была ясна: девушка злилась, что никто толком ничего не объясняет.

Не сдерживаясь, я рассмеялся, поймав через мгновение любопытные взгляды братьев. Да, легким и веселым мой характер назвать было сложно, но эта девушка веселила. Меня привлекало все — от серебристых, сейчас запыленных и спутанных волос, до этой непосредственности, с которой она позволяла себе разговаривать. Пусть в крови все еще играл кумыс, но он был не настолько крепок, чтобы совсем затмить разум.

— И вовсе не смешно. А я все понять не могла, отчего противный купец меня Хасану отдать решил, — ворчала девушка чуть громче. — Никто ни разу не объяснил, что там тоже что-то уметь надо. Смотрительница, старуха, говорила, просто лежи себе и не кричи. Смотри скромно и с улыбкой. Только купец противный, как голову не отворачивать и не кривиться? Фе.

— Обижали тебя там? — мне показалось, что хмель выветрился достаточно, чтобы мы могли немного проговорить.

— Били пару раз, плетью. А так не особо, — печально ответила девушка, откидываясь в седле и беззастенчиво используя меня как опору. — В монастыре было лучше, там кормили нормальной едой, хотя зимой было холодно и работать приходилось много. Я правду сказала, пусть чего и не умею, смогу быстро научиться. Лениться не стану. Только не выгоняй в степь и не продавай никому.

— Отчего? Вдруг кто хороший попадется, замуж возьмет? Все девушки замуж хотят.

— Я лучше у тебя буду еду варить и одежду штопать, и знать, за что работаю, чем к жестокому мужу попаду. Тем более, никто меня не возьмет.

— Почему так решила?

— Порченая я, — я мог себе представить, как скривилась девушка, произнося эти слова. Только то, что важно в Сайгоре или горах, не имеет значения в степи.

**

Голова прояснилась как-то очень неожиданно. Словно кто-то пелену сдернул с глаз. Как совсем недавно колдун завесу перед противниками убирал, так и меня хмель отпустил. Но, прислушавшись к себе, я все же удивилась: колдун меня не пугал. Наоборот, то спокойствие и уверенность, что попали в тело из бурдюка с кумысом, остались на месте.

Вспомнив, что уже было сказано, решила, что можно и продолжить разговор, раз он идет столь благодушно. Мало ли как сложится, может, и смогу убедить колдуна, что стою места у огня в его доме. Или где он там обитает. Только бы в жены никому, на самом деле, отдавать не вздумал. Впрочем, для этого вопроса у меня были свои доводы.

— Порченая я, — слова были неприятными, липкими. Я словно до сих пор чувствовала на себе большие лапы купца, но, с другой стороны, теперь хоть знала, что ждать от мужчин. Или чего ждать не стоит. Я не глупая, знаю, что и девки от этого дела удовольствие получают. Но, видать, не со всяким и не каждой так везет. И рисковать ради такого дела смысла нет. Лучше у котла сидеть, да за порядком следить, а ночами спать спокойно.

— Где? Руки-ноги на месте. Голова тоже. Только кумыс тебе много пить нельзя. Хмелеешь, — фыркнул степняк, словно я на самом деле о своем уродстве говорила, которого и не было никогда. Понравилось в игры со словами играть? Только настрой у меня не тот теперь.

— Ты понял, о чем я говорила, колдун.

— Понял. Но это степь. Здесь сосед у соседа жену украсть может, если сил хватит, а через года два она может обратно вернуться. Иногда и с ребенком, и никого это не смутит. Хорошая жена — большая ценность. За такую можно и юрт, и табун кобылиц отдать.

— Почему так? — я села ровнее, пытаясь осмыслить сказанное. Чтобы жена стоила, как табун? Да они что, с ума посходили? Столько разве что за королеву просить могут, ну или за какую княжью дочку дивной красоты.

— Потому что, покидая улус, мужчина оставляет все хозяйство жене. И только от нее зависит, как будут вести себя слуги, и приумножится ли богатство, оставленное ей. Умная жена — залог того, что мужчине будет куда вернуться. Дело нойона — оберегать улус, гонять врагов. Или, вот как сегодня, защищать честь рода. Хорошо, если при этом удается еще и что-то получить, — колдун повел рукой, указывая на десяток лошадей, что стали добычей в сегодняшней стычке.

Я немного помолчала, пытаясь понять странную логику. Это совсем не походило на то, чему учили в горах. Дома женщина — это просто женщина. Она рожает детей и готовит. Хорошо, если с мужем повезло, как моей матери, и он не бьет, да способен поддержать в семье хоть какой-то достаток. Но бывает ведь и иначе. Да и чаще всего так и есть. Сколько себя помню, соседка наша, Милка, то с опухшей щекой, то с подбитым глазом ходила. И не одна она такая в деревне была, чтобы роптать.

А с этими странными традициями? Что наши мужики стали бы делать, укради у них кто жену? Да и кому она нужна? Когда женщин в деревне не хватает — в любую соседнюю можно наведаться, в каждой второй семье найдется девка на выданье. Никто чужую бабу брать к себе не станет. И уж точно не будет ради нее войну затевать с соседями.

— И что, ты бы тоже за своей женой отправился, если бы ее украли?

— Мою, не украдут. В том улусе, где мать с сестрой живут, всегда остается довольно нойонов и илбэчинов, чтобы защитить женщин, — спокойно и уверенно ответил степняк. — Совсем немного времени пройдет, хан под себя все соседние земли подомнет. Не останется у Чоно врагов.

— Вроде умный ты, а так говоришь. Бывает разве, чтобы у мужчины врагов не было? — я фыркнула, плотнее подтягивая свою накидку. — Что вы тогда делать будете? От скуки умирать?

Степняк только хмыкнул, подстегивая лошадь. Впереди показалось небольшое озеро, чернеющее под вечерним небом. Хорошо. Скоро привал. Жаль, искупаться не получится. Раздраженно почесав плечо, за которое меня умудрились-таки покусать мошки, пока я ждала мужчин, с тоской посмотрела на воду. Ни трава подняться не успела, ни кусты не выросли. А купаться при всех, я пока все же не решилась бы. Мало ли что на самом деле у них в головах.

Сонно моргая, плохо видя в темноте, я едва не ухнула на траву, не найдя равновесия в ногах.

— Ух, — тихо простонала, пытаясь выпрямиться из полусогнутого положения. Спина, казалось, была готова треснуть наполовину, стоит чуть резче дернуться.

Пока я кряхтела и стонала, пытаясь справиться с собственным телом, степняки успели развести костер и, обшарив седельные сумки новых, добытых пару часов назад лошадей, организовать ужин. Пока двое занимались табуном, растягивая подпруги и стреноживая лошадей, двое других, переговариваясь на незнакомом мне языке, собирали сухие ветки у берега озера.

— Скоро туман станет, сможешь в озере искупаться, — я вздрогнула, не услышав, как колдун подошел со спины.

— Напугал! — тихо воскликнула я, пытаясь отдышаться.

— Странная ты. В степь сама бежать не испугалась, а здесь, где тебя никто не обидит, дрожишь, — склонив голову набок, прокомментировал степняк.

— Кто тебе сказал, что не испугалась? У меня ноги дрожали, пока я из лагеря бежала. А потом и вовсе через шаг подгибались, стоило до леса добраться. А ты… я же тебя все равно не знаю. Хоть и кажешься ты мне человеком честным и справедливым, кто скажет, как на самом деле оно есть.

— И то верно, — фыркнул рыжий, проходя мимо с седлом в руках. Как я поняла, степняки используют их вместо подушек. — Хорошо рассуждаешь, девушка. Правильно. Несмотря на то, что горянка.

— Я хоть и горянка, но в жизни что-то видела. Даже книги читала. Немного, настоятель монастыря, где я три года провела, не сильно это любил, но все же.

— Грамоте обучена, значит? — рыжий укладывал седло рядом с костром, с интересом сверкая черными глазами.

— Да. И не только ей. Вот, пытаюсь твоего брата убедить, что могу при доме служанкой быть.

— При юрте, — тихо поправил колдун, чуть щуря глаза и не встревая в наше общение с рыжим.

— Ну да хоть при шалаше, если обижать не будешь, — пожала я плечами.

Этот вечер был совсем другим. Казалось, чем ближе мы к улусу, тем дружелюбнее и разговорчивей становились эти суровые мужчины.

— И что же, — подтверждая мое мнение, спросил рыжий, отрезая кусок вяленого мяса, что нашлось в сумках, — брат не согласен?

— Да, он пока молчит об этом, — печально и тяжело выдохнула я, стреляя глазами в темноту, где слабо различимо виднелась фигура колдуна.

Мужчины зафыркали, как дикие коты, рассаживаясь у огня. Я так и не поняла, чем позабавила степняков, но пока не бьют — разве это важно?

— Садись к огню, ночи еще не теплые, — вернувшись к кругу света, проговорил колдун, бросая на притоптанную траву еще одну шкуру и бурдюк сверху. Заняв место рядом с побратимами, колдун отобрал у рыжего кусок мяса, накромсав тот на длинные, тонкие полоски. — Ешь давай. Такая тонкая и слабая, ты меня не сможешь убедить, что хорошая помощница при юрте.

Я, стараясь сдержать недовольное ворчание, все же уселась рядом, принимая мясо из рук степняка. Страх отступил совсем, осталась какая-то уверенность, что дальше все будет хорошо. По кругу пустили головку козьего сыра, кислого и соленого, но невероятно вкусного после долгой дороги, а затем и мешок, в котором плескался кумыс.

Покачав головой, от последнего я отказалась, вспомнив, как быстро охмелела от пары глотков совсем недавно.

— На полный желудок не захмелеешь, — словно прочтя мои мысли, возразил колдун, предлагая мне мешок еще раз.

Послушно приняв бурдюк, я неторопливо хлебнула. Этот кумыс был не такой крепкий, и немного слаще, оставаясь послевкусием на языке. Смакуя непривычный, но пришедшийся по душе напиток, я задумалась. Впервые за много лет, сидя у огня в степи, среди огромных, одетых в меха и шкуры, вооруженных мужчин, я чувствую себя спокойно и уверенно.

— Как звать тебя, Лисица? — спросил хмурый степняк, что казался самым тощим из их братии.

— Да кто как хочет, тот так и зовет, — безразлично пожала я плечом, наблюдая за тем, как вернувшийся к костру возвращается рыжий, неся нанизанную на ветку заячью тушку. Когда он успел разделать добычу? — В караване обзывали Беяз Фаре, бледной мышью. Купец решил, что это мне подходит. Это я сейчас немного загорела, а так и правда бледной была, как в караван попала.

Степняки переглянулись, и все как один, нагнулись ближе, рассматривая меня в свете костра.

— Она загорела, — фыркнул рыжий, медленно поворачивая заячью тушку. От мяса уже шел умопомрачительный запах, заставляя сглатывать слюну. Все же, соленые куски, что колдун нарезал до того, мне не очень шли, застревая в горле.— Я таких загорелых за всю жизнь в степи не встречал.

— Но это правда, — несколько удивленно покачала я головой, не ожидая такой реакции.

— Неважно, — махнул рукой рыжий, — дальше рассказывай. — Нас давно не веселили хорошей историей.

— Так кто тебе сказал, что история хороша? Она простая и не очень интересная, как и всякая женская судьба.

— Твоя история еще не закончилась, а ты о ней уже тоскуешь, — покачал головой хмурый. — Как тебя дома звали?

— Дома? Давно это было. При рождении, кажется, Светлой нарекли. Только мать больше все «бедняжкой» кликала. Сетовала, что дочь родилась.

— Почему так?

— Девка в доме — лишний рот, — в этот момент рыжий протянул мне вертел с зайцем, словно подтверждая сказанные слова. Удивленно вытаращив глаза, я смотрела на мужчин. — Все мне?

— Сколько съешь, — пожал плечами рыжий. — Только дальше рассказывай.

— Мать все грустила, — прожевав первый кусок горячего, сочного мяса, продолжила я. — Дочь вырастить дорого, а толку мало. Чтобы замуж хорошо выдать — приданное нужно, а у меня его нет. Не было. Да и потом, до замужества не всякая доживает. Вот как я.

— И что с тобой случилось? Умерла? — участливо спросил рыжий, заставив остальных тихо засмеяться.

— Нет, что ты. Меня в храм отдали. Брат заболел. Младший. А он — опора и надежда родителей на старость. Денег в тот год совсем не было, корова и та, одна осталась. Вот меня и отдали, чтобы вычтец брата спас.

— Спас хоть?

— Конечно. За такую цену попробовал бы не спасти, люди из деревни бы потом ему на две недели перестали подаяния носить, — уверенно кивнула я.

— И много вас там таких девушек было, при храме? — я даже немного вздрогнула, услышав вопрос колдуна, который до этого слушал молча.

— Не очень. За год две-три набирается. При храме всегда и работа, и еда есть, но семьи все же стараются до последнего. Все знают, что девок, если те доживают, потом паххетам продают. За воск, за ткани дорогие.

— И тебя продали?

— Конечно. Три рулона зеленой ткани отдали. Я крепкая. Была.

— А домой не хочешь вернуться? Зачем к Эргету в юрт просишься? — это снова рыжий. Не думала, что такой большой и суровый воин станет так внимательно девку расспрашивать.

Я обернулась на колдуна, чуть голову набок повернув. Эргет, значит.

— Так мне домой нельзя! — рассмеялась я. Умом понимала, что они просто не знают, но в голове все же не укладывалось. — Меня за жизнь брата отдали. Если я вернусь в дом матери и отца — духи разгневаются и брата приберут. Что я, глупая, так всех подставлять.

— И что же, вернуться никак-никак нельзя?

— Ну, — я задумчиво обгладывала заячью лапу, чувствуя, что уже сыта, — можно в храм заплатить, только цену такую заломят, что можно дом построить. Да и зачем? В горах можно только с хорошим мужем жить. Так что нет, я лучше колдуну служить стану. Если не прогонит.

Вернув остатки зайца рыжему, я широко зевнула.

Дождаться, когда над озером станет туман, у меня не хватило сил. Я так и уснула там, где сидела, кутаясь в шкуру. Мне не хватало ни опыта путешествий, ни выносливости, чтобы чувствовать себя более-менее приемлемо в этой дороге. Кроме всего прочего, впечатлений было столько, что голова была готова лопнуть, как переполненный мешок.

Ночью меня, кажется, кто-то переложил, так как проснулась я с серым рассветом, вполне удобно устроив голову на невысоком седле. На шкуре бледными каплями блестела роса, которая испарится, как только солнце поднимется над травой. Чувствуя себя, пусть и нехорошо, но все же выспавшейся, я села, всматриваясь в догорающее пламя костра. Угли слабо светились, то вспыхивая, то вновь погасая, привлекая внимание.

— Проснулась? — тихий голос колдуна раздался из-за спины. — Не пугайся. Мой черед стоять на карауле.

— Всю ночь?

— Отчего же. Мы меняемся, — степняк бросил в костер одну сухую, выбеленную солнцем ветку. Над замершей, словно бы сонной степью, где-то вдали, раздался резкий, птичий крик.

— Беркут, — тут же определил колдун, глядя на черный силуэт в небе. — Будь аккуратна в степи, Лисица. Такая птица может и на человека напасть.

— Они не боятся людей? — я не верила, что птица может быть такой безрассудной. Это не медведь и не волк.

— А чего им тебя бояться? Тебе-то и отмахнуться от него нечем, — помолчав немного, Эргет вдруг посмотрел на меня своими спокойными, черными глазами, которые, казалось, ничего не выражали. — Видела хоть раз такую птаху вблизи?

— Не приходилось.

— В улус приедем — посмотришь. Тогда все поймешь.

— Скоро поедем?— мне вдруг страшно захотелось уединиться.

— Еще нет. Братьям отдохнуть нужно. Да и дороги осталось немного, зачем торопиться? Лисица, на озеро посмотри.

Несколько озадаченная таким обращением и резкой сменой темы, развернулась в нужную сторону. Над темной водой, как разлитое молоко, стояла плотная пелена тумана. Тут же зачесалась и спина, и плечи, словно я неделями не мылась. Это было не так далеко от истины, так как паххеты давали нам воду для обтирания раз в несколько дней, все неприятные запахи маскируя благовониями, от обилия которых первое время кружилась голова.

— Когда в улус доберемся — будет много шума и совсем не до тебя. Скорее всего, до вечера в юрте просидишь, пока кто-то вспомнит, — колдун встал, тут же закрыв своей фигурой половину неба над моей головой. — Что с тобой будет, тоже сказать пока не могу. Это уж как мать моя распорядится.

Мужчина отступил на шаг в сторону, а потом мне на колени упала стопка одежды.

— Чистое, в одной из сумок было. То ли в подарок сестре моей везли, то ли для жены кто обнову купил, но если хочешь матери моей приглянуться — все же стоит себя в порядок привести.

Я только открыла и закрыла рот, соображая, что можно сказать этому мужчине. Потребовалось несколько минут отчаянной мыслительной деятельности, прежде чем удалось выдавить из себя нечто более-менее подходящее.

— Я тебе очень благодарна. Даже если твоя мать не примет меня в юрт, это все…

—Простого «рехмет» будет достаточно, — перебил степняк, поведя рукой в сторону озера. — Пенных ягод, к сожалению, нет, но уж без этого сумей обойтись. И поторопись.

— Рехмет? — неуверенно переспросила, надеясь, что верно запомнила такое важное слово.

— Рехмет, — улыбнувшись, кивнул Эргет.

Подхватив одежду, скинув шкуру, я несколько растерянно обернулась на спящих мужчин, затем на озеро, еще раз посмотрела на колдуна. Склонила голову в жесте благодарности и уже развернулась, переступая через седло, на котором спала, как в голове вспыхнула одна мысль.

— А почему «лисица»?

— Сама сказала, кто как хочет, так и зовет. А для степей это хорошее, доброе имя. Такое принесет тебе и богатство, и удачу, Серебряная Лиса. Менге Унэг. Или тебе не нравится? — глаза чуть сощурились, оставаясь узкими щелочками.

— Нет, мне очень нравится, — честно призналась, прокатив имя на языке пару раз. — Красиво звучит.

Улыбаясь от уха до уха, чувствуя, что это имя на самом деле должно принести мне удачу, я даже тихо что-то напевала себе под нос, пока быстро, натирая песком кожу, мылась в остывшей озерной воде. Мелкий, белый до прозрачности, песок прекрасно очищал, позволяя почувствовать себя заново родившейся.

Вставать в воде я не решалась, опасаясь глазастых степняков, так что, пока помылась, чуть не отморозила все на свете, но это не имело значения, в сравнении с отсутствием вони и зуда. Наскоро вытершись, натянув чистую одежду, я блаженно выдохнула, поглядывая на кучу лохмотьев, в которые превратился мой паххетский наряд.

Единственное, что пришлось отложить на потом — это мытье волос. Не имея при себе ни хлебной закваски, ни простого яйца, я могла добиться совсем не того результата. Пришлось просто разобрать волосы пальцами и сплести в плотную косу, перетянув шнурком.

Когда я вернулась к костру, степняки уже проснулись, неторопливо завтракая холодным мясом. Замерев в шаге у костра, с тряпками в руках, я не могла решить, куда деть вещи.

— Если тебе это больше не нужно, в костер кидай, — заметив мое замешательство, кивнул на слабые отблески пламени рыжий степняк. Прежде чем шагнуть вперед, я быстро кинула взгляд в сторону Эргета, словно нуждалась в его одобрении. Колдун едва заметно кивнул.

Опустив вещи в огонь, я смотрела, как пламя разгорается, растекается по сторонам, захватывая остатки когда-то яркого наряда. Огонь становился то голубым, то оранжевым. А затем вверх полыхнули искры, заставив меня отпрыгнуть.

Мы смотрели, как в небо поднимаются яркие, оранжево-золотые огни, хорошо видимые на темном небе.

— Хороший знак, — пробормотал хмурый Хар Сум, наблюдая за огнями.

Пусть бы так.