Я сидел и смотрел на воду. Много её утекло по этой холодной бурной реке с тех пор, как я здесь поселился. Живу я, если так можно сказать, на северном склоне, за две сотни метров выше основания Волчьей горы.
Почему Волчьей?
Не ясно...
За все годы, если я и встречал следы их пребывания, так только далеко в бору, который простирается на десятки километров вокруг подножья горы. Хотя, может они и водились тут, да вот теперь чуют более опасного хищника, да и не суются.
Поселился я тут — подальше от людей. Гора–то моя, в аккурат посереди меж трёх городов, да на приличном отдалении от их деревенек. Лес тут вокруг густой, темный, непроходимый с виду. А по факту: толстенные, коренастые, скрученные во все стороны ветви деревьев, — вполне позволяют через них продвигаться. Да и подлеска почти нет. Только знай, подгибайся да перепрыгивай все преграды, когда бежишь.
Пешком я редко хожу. Расстояния здесь немаленькие. Можно день прогулять и не дойти. А я, человек выносливый. Среди леса встречаются и солнечные места, как правило — ягодные. Вкуса, я с некоторых пор не чувствую, но аромат ягод мне его с лихвой компенсирует. Сейчас вот рыбку наловил, и по привычке сижу — сам с собой разговариваю.
Ну, вставать пора!
– Пока речушка. Спасибо за компанию, да за рыбку, – провел я рукой по гладкой воде.
Река вроде и с горы бежит, а вода в ней в этом месте, временами замирает, будто озерная. Берег здесь крутой, обрывистый. С полными руками простому человеку не забраться, — да тут и нет, простых.
Иду по годами протоптанной мною тропе. Домой закину улов, да побегу. Сегодня та самая ночь и я уже чую предвкушение.
Собираюсь ночью в деревеньку на охоту сходить, — пока все спят. А охота у меня знатная: останавливаюсь чуть поодаль от окраины одной из деревенек, набираю полные лёгкие воздуха, и, за это время нахожу жертву! Вот она лежит: в спальне, ловя холодные голубоватые отблески от света луны, проникающего меж колыхающихся на лёгком ветре белоснежных занавесок. Свежая, толстенькая, похоже никем не начатая — книга!
Ну что ж, не на луну же мне выть по ночам? Чай не волк, хоть и живу на Волчьей горе. А книгу почитать о том, как другие счастье нашли, — оно, для одиночества, самое то.
Поначалу-то я книжки всякие серьезные, да нужные таскал, — только вот библиотека у меня уже в пол горы подросла, а ответа на свои вопросы я так и не нашел.
Подумал было: «Может в сказках да былинах ответы найду», — но и там, все не так, да не то...
Вот, с одиночества, и стал всеядным читателем. Сказки да мифы распробовал. На ненавистную мною во студенчестве философию, с другого угла взглянул. Разве что про моду, женскую, не читаю, да марафет ихний — на том себя и успокаиваю.
За жизнь мою долгую не только говор людской поменялся, даже слова в книгах буквы потеряли.
И как-то незаметно всё мимо меня прошло. По книгам да букварям новым определил. А случись поговорить мне с кем, — не растеряться бы как. Мой выговор уж больно прошлыми временами пропитан.
Да, что ж о несбыточном мечтать? Нельзя мне с людьми, — опасно…
Прихватил книгу, да бегу назад быстро, будто гонится кто за мной! А всё для того, чтобы воздуха деревенского, на беду не хватануть.
Бегаю я, нужно сказать, пусть и не слишком быстро, но километров двадцать пять за полчаса пробегаю. Со своей нечеловеческой выносливостью, могу позволить себе за ночь до любого из городов вертануться. Правда бывал я в них по разу, да и то, лишь на окраине. Почитай и нет мне нужды особой туда соваться. Опасное это дело. Вдруг нарвусь, а то и воздуха городского хватану, — потом сам же себя за срыв бичевать буду.
В деревнях проще: усмирил собаку у крайней избы и все дела. Да и воздух вокруг чистый, свежим ветром с полей да лесов продувает. Голову так не вскружит.
Мне дак и в деревню ходки без надобности особой, — уж давно по хозяйству всё есть, а боле и не надобно. В книгах, вот, только нуждаюсь. Такому как я много и не надо: кружка, ложка, миска, топорик да нож и моя гордость, — найденный котелок. Видать, горе-охотники в лес мой забрели, на ночлег разложились, да струхнули. Коряги-то мои знатные тени ночью бросают, да скрипят. Бывает то жалобно да душевно, то жутко.
Сам я наверно с полгода привыкал, прислушивался. Хотя не о них все думы тогда были. Это уж сейчас я каждую травинку рассматриваю, да каждую птицу слушаю. И думаю теперь всё чаще вслух, чтоб рассудком не помутниться.
Свет луны падает на обложку, я обращаю внимание на рисунок и название. Хочется выругаться говором кузнеца, зарядившего себе по пальцу! Это ж угораздило женский роман прихватить! Судя по обложке, где нарисована загадочно улыбающаяся женщина, с расписным валенком в руках, — самый что ни на есть женский!
Ну что ж, пора смириться с судьбой: похоже сегодня и про моду почитаю, и про воздыхания барышень.
Уже и жилище моё недалёко: вот сейчас осталось через лесное болотце да овражек проскочить, там и подножье уже в километрах двух будет.
Слышу сегодня опять лес стонет…
Странно… Ещё более жалостливо, чем обычно. Напрягаюсь, пронзённый догадкой, и, одновременно с тем, в нос ударяет сладковатый запах металла!
Нет!
Бежать отсюда! Опасно...
Однако путь мой до дому в ту сторону и ведёт… Авось проскочу!
Снова стон. Уже ближе…
Я всё ещё бегу по направлению горы вдоль оврага.
Жалобно так, хоть уши затыкай и не слушай...
Только на заткнёшь: правой рукой зажал нос, а с левой стороны, сумка на плече болтается, да книга в руке.
Слева, внизу, впереди от меня, в овраге, пошевелилось бело–алое пятно, подсвечиваемое луной и снова издало до мозга костей пробирающий жалобный звук.
Да уж. Слух у меня чуткий, не ошибся, а зрению — любая кошка позавидует.
– Не смотреть и пройти! – даю себе команду отвернуться, – Авось выживет, если пробежать успею.
Овраг этот одно из немногих мест, без высоких деревьев, и даже кустов. Зато длинная трава и мох здесь окутывают огромные валуны, а так же более мелкие, щедрой россыпью рассыпанные, округлые камни. Пусть тут вечная тень от северной стороны горы, прикрывающая даже луну, но проглядывается все хорошо. Внизу по весне всегда вода течет, — как в полноводной реке. Сейчас вода подсохла, остался ручеек в полметра шириной. Хожу сюда состирнуть чего.
Может в воду кто упал, встать не может? Захлебнётся ещё!
Не выдержав, поворачиваю голову к оврагу. Издалека голову за телом невидать было.
Это пятно, аккурат у кромки ручья, и опять стонет…
Я затормозил так, что в каменистой земле образовалось две борозды, а вниз посыпались мелкие камни.
Одного прицельного оценивающего взгляда вниз оказывается достаточно для того, чтобы принять решение: всё–равно умрет, даже без моей помощи...
Ладно, наберу воздуху и одним глазком, что там!
Так-то я понял, что это за пятно, ещё в начале, — по запаху. Но называть вещи своими именами до сего момента, — себе не позволял, чтобы не свернуть с тропы.
Но всё-таки свернул…
Буквально съезжаю по мокрой траве в овраг, — то ли сырая от предрассветного тумана, то ли утренняя роса собирается. Торможу за пару сантиметров перед: месиво…, когда-то бывшее девушкой.
Без сознания, но корчится от боли. Это сделали не звери, — люди!
Кто и что с ней творил? Даже в мысли не вкладывается.
От ярости дышу уже не сдерживаясь, — полной грудью! Даже не сразу это замечаю! А когда, наконец, замечаю, во мне даже нет места удивлению. В висках долбится другая мысль: «Как можно так с себе подобными!»
– Бросили, зверью на радость! – вырывается мысль полная злобы.
Здесь, в низине, клубился её нежный, с горчинкой пота, запах, навязчиво перебиваемый сладким запахом её же крови.
Убойная смесь!
– И как до сих пор зверье не набежало?! – изумляюсь, продолжая на некотором расстоянии разглядывать беднягу, опасаясь своих животных реакций, которые до сих пор на удивление спят.
Возможно, ей повезло, что со зверьём в моём лесу туго, а хищные птицы ещё боятся подлетать, пока шевелится. А возможно и не повезло, помирать такой долгой мучительной смертью. То, что сейчас лежит передо мной пожираемое агонией… — даже думать не хочу…
Недоуменно наблюдаю за своей реакцией и желаниями: хочу защитить, спасти, наказать, — но уже тех, кто это с ней сотворил.
Понимаю, что не могу развернуться и уйти. Не могу бросить и даже не попытаться облегчить боль. Уж про спасение и речи нет.
Но что я могу.
В свой дом нести опасно. С ума сойду, сорвусь, если её звпах сконцентрируется в пещере. Удивительно, как до сих пор в своём уме!
Тут не оставишь.
До ближайшей деревни не доживет, только растрясу, причиняя дополнительные муки. Да и может это они её так. А то откуда ей такой здесь взяться, в аккурат посредине от селений?
Делаю несмелый шаг ближе. Ещё один, осторожно прислушиваясь к себе. При первых же признаках появления хищника внутри себя, готовый сорваться прочь! Задерживаю дыхание и приседаю рядом.
Много ран, а она ещё в грязи лежит. Ко всему прочему переохлаждение. – Прости книжка, – нещадно вырываю несколько листов и прикладываю к ранам.
Прижал к самым крупным, в надежде хоть немного остановить кровь.
Заодно продолжаю наблюдаю за своей реакцией на близость человека.
Удивительно… Раньше даже кровь животных… Нет, нужно думать о девушке, попытаться спасти!
Если я могу быть рядом, если у меня есть шанс сделать хоть что-то, даже если всё будет бесполезно, я должен попытаться спасти эту жизнь!
С этими мыслями подался чуть вперед, наклоняясь, но не трогая тело.
Прислушался, прослеживая как кровь течет по венам. Сердцебиение слабое, но ритмичное. Внутри, по хриплому свистящему звуку, что-то явно не так, а что, определить опыта нет.
После беглого визуального осмотра и установление скорости сердечного ритма, по привычке продолжил говорить вслух:
– Хорошо. Открытых переломов у тебя, по крайней мере, нет. Может, конечно, закрытые или ребра. При этом неизвестно в каком состоянии органы. Но всё не так плохо, как казалось на первый взгляд. Запекшаяся кровь и гематомы по всему телу, а раны более свежие, вероятнее всего получены при падении в овраг. Некоторые царапины уже подсохли, а другие ещё кровоточат, пропитывая книжные страницы. Самая большая опасность для тебя — это переохлаждение. Хотя, может и выживешь.
Будь что будет! – решаю для себя!
Вдруг, да выхожу? Видеть только меня её не стоит. Но и это поправимо: сейчас она без сознания, а потом глаза завяжу до выздоровления. Если не умерла рядом со мной за эти минуты, — точно выхожу!
Сказать, что ради избавления от скуки, слукавлю.
Мне это нужно — помочь...
Нес я находку довольно осторожно, боясь хоть как-то потревожить. Из-за того добирался целых полчаса, против нескольких минут до дома.
Она пережила все мои телодвижения и встряски, которые я хоть и пытался уменьшить, но в гору по бездорожью без этого никак.
Наконец дома!
Надо как-то раны промыть, да саму отмыть, а то заляпает мне тут всё. Хоть пол-то метёный, каменный, — но не в крови же! Дышать подобными испарениями опасно. И без того боюсь за последствия. Приятный запах бедняги постепенно набирает концентрацию в пещере. Нужно поторопиться смыть всё и перевязать чистой тканью.
Воды у меня достаточно. Чуть глубже в гору она всегда течет тонкой струйкой, ручьём уходя в недра горы, где раскинулось подземное озеро. А вот греть воду пришлось на костре, заодно нажарил рыбы. Сварил бы в воде ухой, да котелок под нагрев воды занял, а больше посудин для варева не имею.
Опасаюсь, вдруг очнется сегодня–завтра, да есть жидкого запросит? Хотя, вряд ли чудо случиться… Жизнь никого не щадит, а смерть тем более.
Перекусил, пока жарил да воду нагревал, одновременно вокруг девушки бегал, компрессы на лбу менял. Лихорадит её.
Эх жаль, — рубаха моя вторая на компрессы да тряпки пошла! Не прихватками ж да грязным тряпьем с подстилки раны бинтовать?! Хоть в заплатках рубаха была, но льняная, добротная. Надобно будет теперь новую, сменную раздобыть.
Взял веревки с сундука. Пойду обмою, да привяжу как следует, — вдруг чего удумает, если очнется.
Шевелиться ей нельзя. Боюсь с испугу себе навредит, да моё жильё рассмотрит!
Так и застыл с верёвками в руках. Видя её беспомощное состояние все изначальные мысли о том, чтобы привязывать её, сошли на нет. Да и к чему привязывать? Вокруг лишь естественные стены пещеры.
Бросил веревку у корыта. Пошел за котелком. Уже седьмой по счету, а в корыте воды только на полторы ладони набралось, но и того хватит. Проверил воду в котелке. Как раз нагрета несильно. Перенес и оставил рядом на каменном выступе, обмыть.
Одежу её я ещё когда повреждения осматривал порвал. Она висела на ней рваной ветошью, держась лишь на плечах. Сейчас я избавился и от последней, местами припёкшейся к телу ткани.
Застираю в ручье. На тряпки да завтрашнюю перевязку, коли доживёт, пойдёт.
Пошел за девушкой. Бережно поднял. Положил её в корыто. Оно у меня добротное, — сам из дуба выстрогал.
Теперь хоть меняй его. Дерево её запах и кровь впитает.
– Ого, да ты у нас красавица была. Юная ещё совсем, – в первую очередь смыв кровь вперемешку с комьями грязи с лица, удивился я, определив за синяками, довольно нежные черты лица.
Горько усмехнулся…
– Как я тогда, — до того дня...
Дотронулся до её отмытого личика, черты которого раньше явно радовали глаз.
Сейчас её вид внушает отвращение: разбухшие губы, отекшие почерневшие глаза, которые она навряд ли сможет открыть если очнется. Даже завязывать нет смысла. Сразу же как умыл, наложил на них компресс с подорожником. Глаза вызывают особое беспокойство: сможет ли девочка видеть с такими повреждениями?
Все тело в синих, бурых пятнах и порезах, проглядывающих сквозь грязь.
Забеспокоилась, когда воды на тело полил. Но больше как водой, промыть раны нечем, а в них чего только не набилось. Крупных пореза всего три, но и они некритично глубокие. Повезло девочке, что раны не рваные и не колотые. Конечно, боль болью, а щипает наверно от воды нестерпимо. Повезло её, что она без сознания.
Усердствовать с мытьем разумеется не стал. Сделал все максимально быстро, аккуратно. Обтер остатками рубахи и положил на свою каменную лежанку, предварительно застелив её чистой тряпкой, которая раньше служила кому-то покрывалом.
По-хорошему всё-таки связать бы надо, чтобы обездвижить. Ту же ногу подозрительно опухшую к палке привязать. А вдруг ещё с лежанки упадёт, пока меня рядом не будет!
Но как? Живого места же нет! Ладно, пусть так лежит, очнется всё равно не сегодня. Придётся ни на шаг не отходить, страховать.
Лежит, все так же стонет. Лекарств и трав у меня нет. Мне-то они ни к чему. Ладно хоть подорожник по пути из оврага прихватил. Его в округе в избытке.
Сижу на краю лежанки подле девочки и задумчиво смотрю на свои руки, размышляя как бы ей помочь и тут замечаю, что кожа на руках стала гладкая да ровная, — напиталась, зараза, чужой кровью!
Может целиком в ванну окунутся и выйдет добрый молодец?! Смеюсь... Нервно передернулся оттого, что от собственной мысли противно стало.
– Да, совсем я сам не свой.
Восемьдесят с лишним лет как от людей ушел и ни с кем не общался. А тут прямо эйфория какая-то, как будто часть меня радуется своей находке, а вот холодный разум, предостерегает!
Зачем-то снова подошел проверить есть ли жар. Конечно есть. Только всё равно не пойму насколько сильный, с моей-то отсутствующей терморегуляцией.
Вот что удивительно: она рядом со мной уже сколько часов, и до сих пор жива!
Может и с людьми поговорить получится? А коли получиться, то и помощь получу! Недолго она так, без помощи протянет. Да заражение поди какое уже пошло в кровь. Лихорадка такая ж не только от переохлаждения может быть.
Решено!
Сбегаю до целителя в дальнюю деревню.
Только как её одну-то оставить! Свалится на каменный пол!
Разворачиваю свою болезненную пятками к выходу. Так хоть с одной стороны стена, а с другой корыто поставлю, авось сдержит слабую. Пятки так немного свисают, да что поделать, зато не свалится.
Точно! Денег прихватить надо! Не зря я коллекцию собирал. Вот чего, а денег в тёмном Волчьем лесу предостаточно. Кто награбленное зарыть пытался подальше, кто от родни сбережения хоронил, а кто и ещё во время революции спрятал. И не все возвращаются ведь.
Вот кто говорил, что деньги не пахнут? Пахнут, ещё как! Именно так я их и находил. Недавно ещё пару старых сундуков отрыл и приволок, да и свежие закладки появились. Их просто запомнил где, — уж не запамятую.
Да и к чему мне оно? Разве что от скуки на сотый раз пересчитать монеты, да бумагой пошуршать. А ведь чего только не закапывают окромя золота да денег: и марки, и облигации и даже купчие, на дома, которых уж в помине нет.
Так что раз уж к людям выбираться, то куплю у лекаря рубаху и себе и находке моей сегодняшней, окромя лекарств. Вдруг она оправится, — одеться надо будет!
Да гребень найти бы надобно, — волосы ей расчесать. В колтуны сбились. Мой уж деревянный совсем старый да истёртый, волос цепляет в трещины. Никак под сотню лет ему.
Собрался. Негоже медлить. Торопиться надо. Без лекарств ей помог чем мог, да только недостаточно этого и сидение подле неё делу не поможет.
С такими мыслями и отправился.
За час добежал до деревни с лекарем. Стою поодаль. Боязно. Как бы делов не натворить... Для начала попробую подышать у дома да и решусь войти.
Прошло пять минут. Постучать бы пора? Не пришлось... – дверь сама открывается и...
– Долго ещё на пороге мяться будешь?
Я растерялся, поднатужился и выдавил:
– Нет–с, здравствуйте, дедушка.
– А сам-то кто будешь? Молодчик, должно полагать? Михалыч я! Что приключилось-то, что столько под дверью терся? Просто так ко мне на ночь глядя люди не ходють.
Я помялся, вот оно общение! Первое за восемьдесят лет! Чувствую себя отроком на экзамене. И радостно, что могу поговорить, и волнительно! В книгах оно сейчас по-другому уж пишут, а разговаривать-то как? Да и про обращение мог бы догадаться. Сколько раз отражение свое в реке ловил, когда умывался да пил в ней? Ну раз так, да уж не молодчик я, и разговор можно иначе повернуть, тем более, что смотрит Михалыч на застывшего и мракующего меня уже подозрительно.
– Издалека я, добрый человек. Внучка моя в горах соскользнула. Лежит без сознания, стонет. Переломов, кажись, не видать, но вся в ранах, а окромя них в синяках, а я сделать ничего не могу. Вот за лекарствами пришел да советом.
– Я так скажу. – Помялся с ноги на ногу Михалыч и напустил на себя толковый вид. – В город её надобно, в больницу. Там её отходють и вылечут, а я только и могу дать, что в городе брал, да трав и мазей своих, – если уж никак. А потом все равно в город вам надобно. Здесь только на два дня лекарств хватит. Да скажи той, кто повязки меняет и за ранами следит, – мази свежей два раза на дню накладывать, не то кровь плохая станет, и не поднять тебе внучку тогда. Да шевелиться не давай. Переломы они тоже, разные бывают.
– А бинты и рубаху у вас можно взять? И гребень ещё нужен. – Поспешил я попасть в доброе расположение духа, а то мало ли.
Ловлю недоуменный взгляд.
– Ну, смотрю, ты правда, издалека... С бинтами ещё помогу, да простыню старую дать могу, прокипятишь. А вот рубахи да гребни — это не ко мне. Давай провожу к Мане–ткачихе. У нее и гребни с бусами имеются.
– А ты думаешь, Маня так тебе все быстро и подберёт, на ночь-то глядя, коль заинтересованности еёной не будет? Выставит и с утра прийти скажет, а внучка твоя без лекарств ждёт.
– Понял. Отвык, что все сложно у вас.
–А у вас? – Да что такое? Теперь снова насмешливый взгляд старика, но хоть добрый. Надо быстрей адаптироваться.
Вышли из избы. Стоя на крыльце, Михалыч глубоко вдохнул всей грудью, окидывая взглядом кроваво-красное небо.
– Красота! Столько лет живу, а все закатом любуюсь! И цвет сегодня особо красивый.
– Что ж красивого? Будто кровь разлили. Мне так и то не по себе от него.
– Ты, верно, на войне был? Отец мой, царство ему небесное, тоже не любил. – Я пожал плечами, не найдя, что ответить. Вроде и был во время войны, но вот только совсем в другом месте.
– Далеко изба-то ткачихи?
– Недалече. Деревня-то у нас, коли заметил, всего на две улицы. Идем за мной, да осторожно, тут через проулок крапивы наросло, не пожалься.
Из проулка уперлись в деревянные покосившиеся и некрашеные ворота, зато с резьбой. Вид избы чуть более ладный, но где за провисшую ставню взгляд цеплялся, а где на покосившееся в противоположную сторону от дома крыльцо.
– Поздно, уж и скотина во двор вся зашла, поди подоила уж её да ко сну готовится. Да ты не переживай, она у нас безотказная, коль денег хорошо заплатишь. Деньги-то есть? – Я утвердительно кивнул.
Стучимся. Выглядывает лицо. Баба на колобок похожа и масляные пятна на лбу и щеках. А вот взгляд, цепкий. Провела им по мне сверху вниз, оценила... Похоже не дотягиваю до желанного гостя. С Михалычем поздоровалась, сразу разулыбалась пожелтевшими зубами.
– Манечка, да ты никак передник новый сшила, – рукодельница ты наша! Загляденье одно! – Причмокнул Михалыч, растопырив руки с пальцами в стороны.
Загляденье…, (век его не видели ещё хотя бы один воздержался), расплылось в довольной улыбке ещё шире, приобняло Михалыча и игнорируя меня, потащило его в избу. Я пошел следом, мне не до расшаркиваний. В нос ударил резкий удушливый запах бабьего пота и какой-то кислятины, пропитавшей избу. Я невольно перестал дышать.
– Погоди, погоди, Манечка. Я с человеком. Помощь ему нужна. Рубахи ему нужны да бусы с гребнем для внучки.
– А деньги-то есть? – Насторожено и даже брезгливо бросила она в мою сторону.
Достаю пригоршню золотых, кладу на просаленную скатерть, сдерживая лицо, дабы не сморщить нос. Это какой засранкой быть надо! У одинокого Михалыча в избе и то свежестью да травами пахнет.
– Ты чего? – Михалыч испугано хватает меня за руку и вкладывает назад все, кроме одного, одиноко оставшегося на столе, и все это под огорченный взгляд Мани. Смотрит мне в руку, будто только что от души оторвала, кровные! – На эти деньги избу купить можно. Неужто так отчаялся, что деньги не милы?
– Деньги у меня ещё есть, а вот внучка одна. Думаю, новая изба хозяйке поможет сейчас поторопиться. – Я со звоном, демонстративно, кладу эту горсть назад. – И пару сарафанов на стройную фигуру. Она на полголовы пониже меня будет, худая. Ну и что вы там женщины ещё носите, добавь. – Чего-то смутился я. Надеюсь, теперь я не способен краснеть?
Губы хозяйки так и застыли в расплывшейся улыбке, а вот глаза с каждым моим словом и делом становились все шире и дружелюбнее. И тут она выдавила из себя с придыханием:
– Господин, думаю, за час управлюсь. Вы только другой раз тоже ко мне обращайтесь. Все для вас в наилучшем виде, как постоянному дорогому покупателю.
– Не больше сорока минут. Внучка ждёт. – Решил поторговаться я, и не ради принципа, а о находке уже извелся. – Мы пока с Михалычем лекарства подберём.
Теперь была моя очередь усмехаться, глядя на лицо Михалыча. А Михалыч-то смотрел на меня уже с возросшим уважением! Его подбородок нервно задергался, будто тот намеревался мне что-то сказать, но в результате взял и потянул меня из избы за рукав. Тут же на нижней ступени крыльца затянулся самокруткой, облокотясь на подгнившие, не внушающие никакого доверия, перила.
– Пойдем, а как зовут-то тебя, путник? Ты так и не представился.
– Смысла не видел. Все равно я тут больше не появлюсь.
– И все же. Свое имя я назвал. – Михалыч посмотрел на меня так серьезно, что мне, право, стало неловко.
Леший его знает, как назваться… Своё имя я похоронил далеко в прошлом, совсем не горю желанием его слышать. Живу в лесу как этот Леший. Ну пусть буду Лёшей.
– Алексей, значить. Вот так-то лучше. – Не успел я опомниться, как Михалыч уже жал мне руку и одновременно одобряюще хлопал по плечу, довольно улыбаясь. И куда делась моя хваленая реакция?
– Руки у тебя, Лёша, довольно нежные и прохладные, видать работы не видевшие, а одет ты для этого слишком просто, да и денег не жалеешь. Маня вон как перед тобой скалилась да ластилась, а она влияние и силу чувствует.
Ага, и смотрит вопросительно. Вроде и просто мысли высказал, а чувствую, что ответа ждет. Взгляд поймал, не отводит.
– Чувствует твоя Маня, когда деньги на стол ей кладешь. До того и поздороваться не соизволила. Или, постой! – Ты, поди, эту Маню ко мне приревновал?
Ну что, не зря я книжки читал все эти годы. Красиво уходим от щекотливой темы! Может, статься, и невпопад? Стою улыбаюсь, будто намеков про руки не заметил, смотрю как лицо Михалыча краснеет от подбородка до макушки, и он начинает хватать ртом воздух не в состоянии ничего сказать, — эк его прихватило!
– Ну, будет тебе, Михалыч, – я похлопал его по плечу, – пошутил я. Но от вопросов лишних, в твоих же интересах отказаться, тем более ошибаешься ты сильно. – Красочно представляю реакцию Михалыча на мой рассказ про то, что чудодейственная кровь девушки мне руки омолодила да морщины на них разгладила. А деньги я и вовсе по запаху нахожу, да вот делать мне с ними нечего – перебираю от скуки. Вот рассказ про мой возраст или особенности моего организма точно его позабавит, у виска как пить дать покрутит ещё и со свистом. Уж нет... Пусть лучше так, губу дует.
Иду ухмыляюсь, выгоняя из головы красочные картинки. И чего веселье неуместное пристало? Михалыч принял на свой счёт, тут же подобрался, идёт на отдалении трех шагов.
Дуется значит, не ошибся я. Но, как-никак, Михалыч мне помочь пытается, а я тут недоразумения создаю. Совсем одичал. В книжках оно все по-другому работает, и моя последняя фраза не возымела никакого эффекта. Он только ещё сильней поджал губу, а сейчас шагу прибавил, торопясь прочь.
– Михалыч, да я ж по-доброму... И тебе изба будет!
– Не нужна мне твоя изба, – Осекся Михалыч на последнем слове, испуганно и с надеждой на меня глянув. Даже остановился и развернулся ко мне лицом.
– Ну не нужна, так не нужна, – поторопился согласиться с его словами я, но сочетание безмолвной мольбы в глазах Михалыча, при этом, всем видом показывающего гордость и неподкупную независимость, сделали свое дело, и я не удержался. – Ну, тогда на домишко в два этажа вам с Маней добавлю, и совет вам да любовь. А на маленький, так и быть, больше не предлагаю...
– Да я, да ты, да она…! – Да что ж у меня язык так развязался? Опять Маню приплел. Все что мог выдавить Михалыч в этот момент, он выдавил, но его сменяющиеся эмоции на лице и жесты говорили гораздо больше. Причем последней эмоцией после промелькнувшего негодования, оказалась мечтательность. Он еле сдержал при этом улыбку, потом сразу стал собранным и дельно надутым.
–Ладно, – сжалился я над первым за мои последние полвека собеседником, – Михалыч, человек ты добрый. Мне помог, а я тебе помогу. Тем более деньги мне ни к чему. Трать и поступай как хочешь, а обо мне забудь.
– Забудешь тебя. – Заворчал Михалыч. – Мне ещё пятидесяти нет, а ты меня дедушкой обозвал. В краску как красную девицу ввёл, а потом ещё и сосватал, а теперь уже и так, без женитьбы, дом даришь. Да на што он мне, без семьи-то? – Уже в сердцах и с сожалением воскликнул Михалыч. Наверно, я опять что-то не то ляпнул, понять бы что?
Сейчас я внимательнее к нему присмотрелся. Голова-то чуть седая и ещё по природе: белобрысый он. Глубокие морщины от прищура на солнце, и в общем, ну, наверное, погорячился я с дедушкой... Притом, ведь даже не заметил, как его это задело. Сам-то я похлеще выглядел. Несмотря на подтянутое тело, лицо молодым не назовешь. Вот руки теперь молодые, хоть в карманы прячь!
– Что Михалыч? Я, мож, за Маней с молодости наблюдаю. А она все прынца ждала. Все ей не глянулись, нос воротила. Так в старых девах и засиделась. У меня уж надежда зрела. А ты явился и по больному! Но сердиться почему-то не могу на тебя. Давай деньги, коли так настаиваешь. Мож, тогда Маня и глянет в мою сторону.
Мы вошли в избу Михалыча.
– Вот. Высыпал я две здоровенные пригоршни золота на стол под ошарашенный взгляд хозяина. Прийди и закажи у нее на приличную сумму, а там свидитесь почаще. Может и сложится у вас.
Михалыч молчал, явно обдумывая мои слова. Это как я попал-то! Даже не думал, что такая как Маня приглянется кому, а уж Михалыч мужик крепкий, видный да умный. Вот и поддел ради смеха мужика. Только и остается руками развести, что он в ней нашел? Так ведь не первый год как – с молодости! Другое дело моя внуча. Наверно, первой красавицей была такая хрупкая и черты явно точеные, правильные были... И что за комок какой-то внутри меня бесится, просит быстрее к ней рваться? А мне ещё двадцать минут как-то выждать осталось. Я ж по сути не знаю её, с чего беспокойство такое? Одно могу сказать, что если бы не она, к людям я бы ни за что не решился выйти. А теперь уж с двоими пообщался, и ничего не произошло. Похоже и друга себе завел. Уж не припомню, когда я улыбался, да столько раз на дню, как с Михалычем! Хороший он мужик.
Хотя понимаю, что выходить снова без надобности не решусь, но так от того что поговорил с человеком, на душе тепло стало, будто у костра согрелся.
– Лёша? О чем задумался? О внучке?
– И о ней, и о тебе думал.
– Только хорошее. – Улыбаюсь, получив ответную искреннюю улыбку – Травы всё собрал?
– На, держи. – Михалыч всучил мне в ладонь стопку синих купюр и поджал пальцами. Я удивленно уставился на деньги.
– На што ты мне их суешь?
– В город тебе ехать понадобится. Там золотом не расплатишься, а то и вовсе за вора примут. Бери-бери. Сейчас такие в ходу.
– Да есть у меня и такие, немного правда. – Я высыпал из карманов штанов ворох разноцветных бумажек номиналом от рубля до ста тысяч рублей. Видишь!
– Цыц! Слушай знающего человека. – Отрезал Михалыч. – Лекарства они дорогие, не укупишь. Купюр не хватит, что делать будешь? Есть у него... – Ворчаливо хмыкнул Михалыч, с деловым видом знающего человека. Раскусил что ль меня?
– Все. Прячь. Я вон, аж два листа тебе расписал что как принимать. Основное ещё на словах скажу, по дороге к Мане.
– Идем? – С плохо скрытым нетерпением спрашиваю я.
– Есть ещё время. Садись давай. – Михалыч кинул беглый взгляд на табурет у окна. Я не цирюльник, но ровно сделаю.
– Не с такой же бородой тебе в город соваться. Или тебе вера какая не позволяет её стричь?
– Да крещеный я, как все. – Рассеянно соображая к чему он, отвечаю Михалычу.
– Садись. – Уже с нажимом говорит тот. – За бомжа примут. Сейчас подравняю аккуратней. Ты чего сам не стрижёшься? Борода до пупа как у попа, а коса как у девицы. Ножниц что ли нет?
– Не сподручно мне. – Промямлил я уже сев. Ну а что? Михалыч дело говорит, да ещё и помогает. Сам-то я, и не пробовал стричь никогда.
– Вот, смотрись. – Передо мной образовалось зеркало. – На человека стал походить, даже пару лет сбросил. И ножницы держи. Эти острые. Не отмахивайся, у меня ещё одни такие есть. – Встаю и сую ножницы в карман к бумажным деньгам. Не стал отказываться от такого добра, раз настаивают. В хозяйстве оно все сгодиться, особенно сейчас.
– Спасибо. И правда хорошо у тебя вышло.
– А вот теперь идем, время.
Дошли мы быстро. По дороге все успели обсудить, а когда зашли, Маня дошивала последнюю строчку на сарафане. Она мастерски успела подшить и ушить имеющуюся у нее одежду, и та уже лежала в большом холщовом мешке. Недооценил я бабенку. Дело свое знает. Даже тапочки положила сверху на видное место, на мужскую и женскую ногу, – видимо, чтобы я оценил.
Михалыч тщетно старался привлечь внимание Мани на себя. Правильно, деньгами-то с моей стороны пахло.
– Лёша, а годков-то тебе сколько? Выправка-то у тебя солдатская да крепкая, видать от горя какого так безвременно постарел да схуднул? Руки у тебя молодые, а лицо в печали глубокой, будто у старика восьмидесятилетнего. – Я невольно сунул руки в карманы и затравлено посмотрел на Маню, все приметила. – Мне так сорок пять, одинокая, всю жизнь серьезного мужика ждала. Я если что и откормить могу, готовлю вкусно да наваристо. – Она неприлично приблизилась, обдав ещё более резким запахом пота, от которого уже и так хотелось выть. Теперь смотрела на меня как-то хищно, может это я зря Михалычу бороду поддался стричь?
И это стало дополнительной причиной побыстрее ретироваться. Я повернулся к Михалычу, пожал ему руку и обнял по-братски. Вслух, так чтобы Маня хорошо расслышала, поблагодарил за отзывчивость, за помощь деньгами и пообещал все до копейки вернуть. Поймал от него понимающий и благодарный взгляд и потухший в отношении меня, – от Мани. Быстрее взял мешок с тапочками, пока та не передумала, и вышел из избы, поблагодарив хозяйку. За мной вышел Михалыч, видимо проводить, но я уже бежал и, почувствовав взгляд в спину, резко притормозил, – люди так не бегают, особенно в почтенном возрасте... Но, похоже, поздно… Обернулся… Было уже далеко и стемнело, но эмоции удивления на лице Михалыча своим зрением я уловил. Ну и ладно! Нельзя медлить. Сорвался с места и как никогда быстро побежал к «внуче».
Два дня подряд я давал ей лекарства, вливал настои и менял повязки. Мази оказались неожиданно хороши, и отеки практически спали. Она всё ещё не приходила в себя, хотя начала говорить в бреду и перестала так неустанно стонать.
Я осторожно переодел девушку в нежную чистую сорочку и прикрыл красивым покрывалом, которое оказалось в мешке от Мани. На глаза наложил повязку с вытягивающей мазью. Они ещё сильнее взбухли и выглядели хуже всего, вызывая у меня нешуточные опасения. Вчера к вечеру она начала более шустро шевелиться. Шустро, это по сравнению с тем, что до этого и пальцами не шевелила, а сейчас глядишь, и плечом слабо поведет, но при этом похныкивает, явно от боли. Но и такой прогресс я воспринял как радость. Сегодня даже пыталась перевернуться, через боль шевеля конечностями, и я решился, – как мог аккуратно привязал, опасаясь, что девушка свалится на каменный пол. Не ожидал от себя такой жалостливости. Смотрю сейчас, аж тошно, переживаю. Мож, она, жалостливость, от одиночества скопилась? Себя-то я со студенчества не жалел. Крест свой нес. Даже мысли о сем не возникало в ушлые годы – а её жалко.
Лекарства на третий день, то бишь сегодня, – закончились. Остались травы и мази. Как и говорил Михалыч, – нужно в город. Как бы мне ни не хотелось выходить снова к людям, оставлять девушку без должного лечения по меньшей мере жестоко. На всякий влил в нее сонное успокоительное по рецепту того же Михалыча – толковый мужик.
Я помылся, надел новую одежу, которую нашел на дне мешка от Мани. Взял кошель с современными деньгами. Эх, если бы не Михалыч… Их у меня не так много как золота, но хватить должно. Готов!
Подошел на последок к девушке. Вздохнул. Приятно смотреть, – впервые спит спокойно. Отвар Михалыча, видимо, так благостно действует. Да и на поправку пошла сударыня. Оставлять боязно, – идти тоже. Стою, успокаиваю себя тем, что все обойдется и там, и здесь…
Через два часа темнеет. Как раз успею к рассвету вернуться. Михалыч говорил, что аптеки в городе сейчас круглосуточно работают. Главное, чтобы находка без меня не очнулась. А то, после того что с ней было, напугается в темноте, если ей не объяснить, что на глаза мазь наложена и никто ей зла не желает.
Спрыгнул с пещеры напрямик, на противоположную вершину горы. Ну как, для горы она маловата, а для холма высоковата. Пусть холмом будет. Спускаешься, один склон пологий да травой поросший местами. А сама вершина широкая, как поляна, даже цветы тут по весне каждый год распускаются. Вершина метров на пять ниже выступа в мою пещеру. Спускаться быстро и удобно, а вот назад, домой, хитрой дорогой пробираться приходится. Опускаюсь осторожно. Одежа новая, не повредить бы. Не было печали, теперь за одежу эту трястись. Обновки оно завсегда жалко. Оно, мож, и с детства родительские наказы в голову вбиты. Жили мы в большом достатке, да тятя все же пару раз порол за обновки, когда я к деревенским мальчишкам в лапту играть убегал да возвращался с изодранными коленками, а то и того хуже: изодранный и в золе. Мальчишкой я спокойным нравом никогда не отличался. Эх… столько лет минуло, а все вспоминаю ту пору. А вспомнить-то больше и нечего, разве что книги прочитанные, да за столько лет столько книг у меня в голове смешалось. Лишь единицы за живое взяли да помнятся…
Вот уж и со склона сбежал. Бегу мимо оврага, где находка моя лежала. Запах крови так все и стоит. Скопился в сырой низине, хоть и слабеет уже. ещё немного и через самую чащу пробираться буду, а там и пуще припустить можно. Дорога в город от деревни «Лесовичи» прямая лежит, людьми проложенная. Михалыч-то живет в другой стороне, на юге от горы в «Лопухах», а я бегу за северо-восток, в этом направлении самый ближний и самый небольшой город.
А вот бежать быстро оказалось неудобно. Вся беда в этих пошитых, видать по современной моде, синих штанах. В длину сели отлично, да и застегнулись без особого труда, а вот остальное так обтянули, что шаг шире страшно сделать. Пока бежал, вспомнил все известные мне ругательства и тысячу раз корил себя, что к людям решил нарядиться. На што? Лучше уж в свободных портках, чем в этом. Тьфу…
Когда я добрался до города, может потому что немного отвлекся от дум, уже не так опасался контактов с людьми. Хотя, если быть честным с собой, привычная напряженность до конца меня не покидала. Относительно спокойно нашёл аптеку, ориентируясь на порывы ветра, доносящие стойкий запах лекарств. Большая чистейшая стеклянная витрина, как в мои времена у швейных лавок была, только тут вместо модных платьев, вывески просвечивают с надписями и картинами. Над входом светящаяся вывеска – та и вовсе придала какой-то робости. Не мой это мир. Не мое время. Но делать нечего, нужда. Перемялся с ноги на ногу да вошел. Ничего ужасного кроме ударившего в нос разнообразия запахов, бесспорно взявших первенство у удушливых запахов городской улицы, не произошло. Я прошел прямо по проходу к впереди стоящей за прилавком девушке.
– Мне лекарство нужно. Вот это. – Передал я листочек от Михалыча молоденькой аптекарше.
– Секундочку. Все есть. С вас полторы тысячи рублей. Расчет наличными?
– Деньгами, а хочешь, золото отсыплю. – Улыбнулся я неловко.
– Золотом, к сожалению, не принимаем. – Заулыбалась девушка.
– Ну тогда принимай, пересчитывай. Высыпал я на прилавок свое богатство из кошелька.
– Хорошая шутка. – Улыбнулась мне продавщица. – Ну и раритета тут у вас! Сохранились же бумажки. Уже два раза после деньги поменялись. Такие крупные... И не жалко, что пропали? Или на память?
– На память, – нашелся я, видя, как девушка ловко выбирает синие бумажки по пятьсот, которые мне тогда всучил Михалыч. – Давайте вот этими новенькими.
Вообще очень вежливая, душевная барышня. Поинтересовалась, ничего ли я не забыл, возможно, намекая на возраст... Даже перечислила, как понимаю, самое потребное. Кое-что купил, раз уж в городе. И сиропы ту всякие и еда даже есть. Все растолковала. Вдвойне спасибо Михалычу: открыл глаза на сколько я сейчас выгляжу. А то я бы себя так юнцом рядом с людьми и ощущал, – как говорится, на чем остановился, на том и замер... Я, как положено старцу, чтобы подбодрить девочку, ответил:
– Ничего, деточка, спасибо. Обязательно ходить только к тебе теперь буду. – И одарил её улыбкой. Она в ответ аж засветилась! Вот так! Доброе слово — оно чудеса творит! Это я, кстати, в книжке вычитал.
Прихватил лекарства, сиропы и даже аптекарской еды, развернулся и пошел к выходу. Чудеса, говорите, творит? На стене прямо у выхода, слева от очков, висело зеркало… И на меня из него смотрели! Я выругался такими словами, которых сам не знал...
Из зеркала на меня удивленно смотрел подтянутый, ладный добрый молодец. А вот кожа под одним ухом и чуть ниже, расширяясь клином по шее уходя вниз за воротник, «красовалась» дряблым старческим видом... Невольно провел по ней рукой, четко ощущая границу подушечками пальцев… И что-то под коленками аж зазудело, переходя в непреодолимое желание дать деру.
Из аптеки я вылетел как ошпаренный, тяжело дыша, и посверкал пятками по направлению к дому, игнорируя звоночки в голове, о намерении зайти в магазин…
Это же вчера! – Я судорожно начал вспоминать, озарившись догадкой. – Когда она застонала… Я как раз её бинты застирывал и в очередной раз выжимал… Поторопился к ней, закрутив тряпку, не рассчитав силы, а брызги от скорости в лицо полетели. Помню, я их той же тряпкой наскоро и стёр, когда к ней бежал, услышав шевеление. Получилось, я с одной стороны и спереди шею тоже протер, убирая брызги.
Как же я сглупил! Ведь специально же крови её избегал, когда на руках заметил изменения… Как же так?! Что же это за тело у меня такое? Видать ищет способ взять свое? Я-то побыстрее состариться и помереть собирался, надеясь, что это возможно, – не место таким как я в этом мире. И что теперь я за гибрид? Здесь молодо, а здесь висит всё как под крылом у щипанной курицы?
Ладно, спокойно… Несмертельно, помереть успею. Вот книжек новых почитать побольше времени будет, да «внучку», теперь, наверное, «сестрицу», отхожу. Мысль вызвала улыбку. Может оно и неплохо, – мне ещё пожить? Да и кто мой срок знает? А находка жить будет, – теперь уже не сомневаюсь! Я с заботой прижал к себе пакеты с лекарствами и побежал дальше.
Пока бежал, в голове возникла безумная идея. Вертелась в голове и так и сяк, но до порога так меня и не оставила.
Стремительно залетел в пещеру проверить свою догадку. Приподнял краешек повязки с мазями. Очередной раз для себя отметил, что хуже всего выглядят её глаза, и мази с лекарствами именно здесь не справляются. Но сначала решил опробовать догадку на её руке, на небольшом, но глубоком порезе. Резанул свою руку и приложил к её ране. Зашипело, и пошел дым, как от кипения. Я испугался, отскочив, но тут же вернулся посмотреть – ожога не было, напротив, рана на руке затянулась, будто её и не было. И что удивительно, моя кровь, смешавшись с ее, впиталась в руку, словно бесцветная мазь…
Это сказка какая-то! Я, конечно, предположил, но и подумать не мог, что сработает, да ещё так резво! И тут взял страх: «А вдруг я её заражу, а вдруг с ней случится как со мной»? Врагу не пожелаешь! Но ведь я уже сделал, не подумав, значит уже случилось?
Чем я вообще думал? Воодушевился подарком судьбы? Пообщался с людьми и подумал, что все позади? Что я среди них? Как я мог не подумать о последствиях?! Мои ноги резко ослабли, и я осел на пол рядом с постелью.
Около часа я просидел, обеспокоено глядя на девушку, ловя любую реакцию и скорбя о своем поступке, но ничего не происходило...
Я снял повязку с её глаз и осторожно вытер старую мазь. Не вытягивает… Совсем… Стало ещё хуже. Так надулись и расплылись, что жутко смотреть. Как щеки у жабы, даже более жутко, чем при находке. Она определенно их потеряла. И я решился, – моя кровь в любом случае уже попала в её организм. Снова разрезал, на этот раз обе свои ладони и одновременно приложил их к глазам. Тот же эффект, только сильнее, я снова испугался столь бурной реакции, но руки не убрал, и оно того стоило! Буквально на глазах моя кровь испарялась, выкипая на её коже и заживляя ее. Глаза немного раскрылись, выпуская все нечистоты, но этого было недостаточно. Я снова разрезал, но не уже успевшие затянуться ладони, а крупные вены чуть выше запястий.
Добавляя добрую порцию крови, я наблюдаю, как её ткани восстанавливаясь, тут же приобретают форму и нормальный оттенок!
Я засмотрелся открывшимся зрелищем. Теперь я мог рассмотреть черные длинные, чуть подрагивающие ресницы, обрамляющие, казалось, идеальную форму глаз. Даже почти иссиня-чёрные круги вокруг глаз начали бегло таять от центра. Я не мог поверить в то, что вижу. Будто снежинка, на которую упала капля дождя. Хотя, мне ли удивляться?
Уже через минуту на меня, не моргая, смотрели удивительной красоты – васильковые глаза!
Она так неожиданно их распахнула, а мое лицо в тот момент было так близко, что я замер от неожиданности, не в состоянии управлять даже мимикой. Это была самая длинная в моей нынешней жизни минута. С трудом я отмер и немного отстранился, всем видом пытаясь показать, что меня не стоит бояться.
Думаю, девушка уже некоторое время была в сознании, но ничего не видела и боялась подать голос. Не исключено, учитывая, что с ней произошло. Видимо, поэтому она разговаривала только во сне.
Я улыбнулся ей. Она смешалась, а затем всхлипнула и разрыдалась. Хотела смахнуть слезы, но веревки не дали. её мгновенно захватили испуг и паника. И меня, кстати, тоже! Я понял, – она увидела ВСЁ! Сокрушаться о себе времени не было... Я быстро взял себя в руки, поймал её взгляд и как можно спокойнее, не выдавая волнения, сказал:
– Если хочешь, я тебя развяжу. – Она замерла и недоверчиво на меня посмотрела. – Веревки для фиксации возможных переломов, чтобы ты не навредила себе, пока была без сознания. – Опять смотрит. Что ещё ей нужно сказать? – Я нашел тебя израненной в лесу. Могу привязывать только на ночь, а то свалишься на каменный пол, лежанка-то высоко. – Все что мог, до кучи собрал…
Девушка несколько раз моргнула и, издав звук, похожий на сглатывание, продолжала смотреть в упор.
– Так тебя развязать? – Она кивнула, а потом помотала головой. И как это понимать? И что творю я, – развязать? Разумнее было скрыть свое существование и место жительства. По внутреннему убранству несложно догадаться, где мы, а если сможет дойти и выглянуть, то и вовсе потом найти меня сможет. Но почему-то сейчас я готов на все лишь бы не видеть паники в её глазах.
И что мне дальше говорить, а главное, что делать? О таком развитии событий я и не думал…
– Может ты что-то хочешь?
– Домой, к маме. – И опять заплакала. Голосок такой, будто колокольчики пытаются пробиться через скрипучий камыш.
– Хорошо. – Тут же поймал от неё полный надежды взгляд. – Как только поправишься и сама сможешь ходить, я провожу тебя домой. – Она сразу приуныла. И очень робко спросила:
– А можно меня только на ночь привязывать или не привязывать вовсе? – С трудом проскрипела она. Слова явно давались ей нелегко. Произнося слова она поднесла руку к горлу и морщилась от каждого произнесённого звука. Я догадался дать ей попить. С первым же глотком она подавилась и закашлялась.
– Как скажешь, так и сделаем. – Я миролюбиво улыбнулся и отвязал бинты с веревками. Она с видимым с облегчением вздохнула, довольно свободно для лежачего больного потерев места, где только что были бинты, окутанные веревками. – Не пытайся пока сесть. Дать ещё глотнуть? – Она кивнула, и я на этот раз сам, дозируя минимальным наклоном кружки, попоил девушку.
– Все, все хватит. Воды у нас много. Через пару минут ещё дам. Может, давай разберемся, где у тебя болит? Быть может и фиксировать ничего не стоит? Прислушайся к себе, где больше всего больно?
– А что у тебя с шеей? Болит? – Ввела она меня в ступор вопросом, потянувшись рукой к дряблой стороне шеи.
Прикоснулась! Меня будто молнией пробило… Я слишком заметно для нее вздрогнул…
– Такой… холодный... Ты замерз? Ловлю её растерянный робкий взгляд, и почему-то именно он задевает за живое.
– Все нормально. – Я резко ответил, не менее резко отвернулся и ушел к очагу, демонстрируя крайнюю надобность гонять в нем перегоревшие угли. – О себе беспокойся, а я сейчас просто приму ванну и буду в норме. – Почему-то захотелось добавить (с твоей кровью) и посмотреть реакцию, как расширятся от страха её зрачки и дрогнут или же напротив, широко распахнутся ресницы, – но я разумно промолчал. Оказывается, кровожадность моей натуры, как бы я с ней не боролся, вот в таких мелочах, хоть мысленно, да проскальзывает. Хоть мимолетно захотелось увидеть её животный страх, а ведь только что умилялся её глазами… При этом понимаю – желание её защитить тоже никуда не делось.
Неужели дело в том, что я от нее получил? Мое тело все же нашло способ получить живительную влагу, а мне бы пора остановиться, пока не случилось страшное.
Может во мне снова пытается говорить монстр? Это её касание и взгляд, они подтолкнули меня, задев что-то глубоко внутри. Эта спонтанно вырвавшаяся из меня фраза…
Но если рассудить, – оно и правильно так сделать.
Не ходить же мне наполовину стариком, да и девушке с этого вреда никакого не будет. Не по моей вине корыто полное окровавленных бинтов замачивается.
Как же мне надоело следить за каждым своим шагом, поступком, бояться последствий своих действий.
Я просто должен это сделать. Надо быть более решительным! Все последние события только подтверждают, что я могу это сделать. Хоть раз отброшу свои страхи.
Решил вскипятить воды: все равно нужна, а деловитость показать надо, лишь бы пока не подходить и не поворачиваться лицом к девушке. До сих пор не зная куда деваться от смешанных чувств разворачиваюсь за котелком и вижу как она вздрагивает в момент, когда мы встречаемся взглядом. Выдерживаю взгляд и мужественно иду за водой. Налил, выдохнул, развернулся, – иду назад к очагу, но теперь просто не могу оторвать взгляд от девушки.
Пока мечусь в сомнениях, в очередной раз пытаясь себя понять, она, повернувшись на бок и заложив одну руку под голову, забавно задрав подбородок, внимательно изучает меня взглядом из-под ресниц, явно опасаясь посмотреть на меня открыто. Но это так явно и даже забавно, что прежний я уже давно бы рассмеялся и бросил в адрес девушки колкую умную фразу, однако теперешний я, только что вынырнувший из своего внутреннего мира и это осознавший, просто задавил зарождающуюся улыбку и перевел на девушку вопросительный прямой взгляд.
– У меня все тело болит, даже не знаю где больше, хотя, только что все болело гораздо сильнее. – Наконец, решила ответить девушка на вопрос, который я задал, казалось, уже целую вечность назад. Никакого страха, доверчивый взгляд, немного смущения и благодарность или…? Нет, не силен я в этом.
Ближе к делу. Пора выныривать из дум. Кроме меня никто бинты не сменит. Я подобрался и, снова отвернувшись, отошел к вбитой в скалу ветке, на которой сушились бинты и ветошь.
– Сейчас буду делать тебе перевязку, заодно осмотрю повреждения. – Какое-то предвкушение? Интерес?
Хотя было бы странно если бы меня не интересовало: повлияли ли мои действия на её общее состояние и остальные раны? Судя по тому, как она свободно подняла руку к моему лицу, – повлияли ещё как! На лопатке, как раз с этой стороны, у нее был слишком сильный отек для таких «ловких» движений и лежания на боку. Сейчас сам все и увижу.
Я взял стираные бинты и подошёл к ней. Привычно поднял одеяло и ловким движением руки задрал сорочку.
Столько визга и пощёчина! Довольно звонко. Совсем не подумал о том, как буду её лечить, когда она придёт в сознание...
Мне совсем не больно, и что странно, этот контакт я бы нашел даже приятным, но она смотрит на меня с такой яростью! Более того, вжав голову и приподняв локоть перед собой, ждет ответной реакции.
Лежит, такая хрупкая, беззащитная, с ярким румянцем на щеках и часто вздымающейся кверху грудью…
Неожиданно для себя я смешался и отвел взгляд. Вот не раз же её целиком перебинтовывал, да и мыл, и ни одной мысли..., а сейчас? Я-то чего? Зарделся? – Невольно прикоснулся к своей щеке и тут же себя одернул.
Прежде всего нужно успокоить девушку. О себе и обо всём произошедшем я как-нибудь потом думы буду разводить, а сейчас разумно не сгущать краски. Поэтому я как можно спокойней, но тверже сказал: «Ты только что ударила своего врача и человека, который спас тебе жизнь. Если хочешь, можешь уходить отсюда прямо сейчас, но здесь на много километров вокруг непроходимый лес и куча голодного зверья. Возиться с такой неблагодарной мне совсем не хочется». – Девушка перестала прикрываться рукой, и кажется, страх в её взгляде исчез. Про себя отметил, что девушка на глазах становится бодрее, а её движения легче. Это ж надо, так отвесить…
– Прости, я не хотела. Просто… то, что случилось... А я…, я ему так доверяла... – Всхлип. – Я, правда, хочу к маме… – Повисла гнетущая тишина, которая нарушалась лишь её слезливым сопением, но все это время девушка смотрела мне в глаза, будто намеревалась сдержаться и продолжить, а я боялся это нарушить, сказав что-то не то, и совсем все испортить. Но тут девушка подобралась и продолжила. – Мама, наверное, волнуется, да и папа тоже. – И снова забилась в истерике, уже не сдерживая громкости рыданий.
Я растерялся... Совсем не знаю, как нужно вести себя с барышнями в такой ситуации. Утешать девушек мне никогда не приходилось, а девушек, переживших такое, тем более. Да и одичал я знатно за это время. Вон как меня в разные стороны плющит… Да и не мужицкое это дело сопли подтирать. Решил действовать себе под стать – хладнокровно.
– Хорошо, раз ты так хочешь к маме, тогда давай поторопимся. Тебе сейчас нужно довериться мне. Я поменяю твои повязки и наложу лекарство. После чего, ты можешь или поспать, или мы можем с тобой поговорить, но без слез, иначе лечение затянется. ещё будет совсем замечательно, если ты позволишь определить невидимые глазом повреждения, чтобы мы могли начать их лечить.
– Я больше не верю мужчинам, тем более таким красавчикам. – А это она к чему?
Сказав это, она густо покраснела и спрятала глаза, а потом всхлипнула. – Опять?!
– Ты чего? Это я что ль? Пошто? – Очередной раз неслабо смешавшись, я снова перешел на деревенский говор, но тут же себя засек, и, откашлявшись, тем самым добыв себе время, снова перешел на современный книжный. – Тогда считай, что я не человек. Считай, что я твой врач. Просто врач, который тебя лечит. Тем более после того, как ты поправишься, мы больше никогда не увидимся. Тебе нечего стесняться или опасаться.
Но от девушки явно не скрылось мое замешательство и, почувствовав себя на моем фоне более уверенно, она неожиданно расслабилась и даже слабо улыбнулась, как бы поддерживая меня. И кто кого тут утешает?
– Ты учился на врача? Но как!? Если говоришь, что здесь вокруг на много километров один только лес.
– Но ведь где-то далеко и люди на земле живут, и города стоят. Если быть честным, я доучился, но практику пройти не успел. И это было довольно давно, поэтому ты и твоё плачевное состояние заставили меня пройти экспресс-курс у деревенского целителя. И раз ты до сих пор жива, я с этим неплохо справляюсь. Как сама думаешь? Поэтому доверься мне и дальше.
– Да… Думаю ты прав. – Робкий ответ от девушки, и следом уже совсем не робкий, при этом теплый взгляд прямо в глаза. Под её взглядом я почувствовал себя как-то не так, – непривычно уютно, но последующие слова меня окатили будто ливнем в солнечный денек. – А где твои родители? Они живут вместе с тобой или ты женился и живешь отдельно?
– Похоже кому-то стало значительно лучше и у него проснулась любопытство? – Нарочито бодро ответил я. – Нет, я живу здесь совершенно один. Мои родители давно умерли. – Почему-то врать ей совершенно не хотелось, но и правдой напугать её я не мог. И ни к чему кому-то знать.
– Извини, просто… когда я узнаю о тебе немного больше, думаю, мне станет спокойней. А с кем тогда ты живешь?
Мое нутро шевельнулось, и я мгновенно вспыхнул и на повышенных тонах выпалил:
– Я же сказал, один. А если быть точным – сейчас с тобой, но только до тех пор, пока ты не встанешь на ноги. Потом, даже если будешь упираться, тебе придется уйти отсюда. Тебе здесь не место. Ну что, узнала больше? Тебе стало спокойней? – С вызовом в голосе закончил я.
Она абсолютно не обратила внимания на мой тон, что удивительно. Смотрит с тем же спокойным любопытством.
Нет. Мы оба тут ненормальные… Но я-то понятно почему, а она? Как можно после пережитого так спокойно реагировать на мой тон и такие слова? Мне самому после моего высказывания не по себе стало. Запоздало пришло чувство вины перед беззащитной и без меня угнетенной девушкой. Но нет худа без добра. Зато я, высказавшись, немного успокоился и взял себя в руки.
Однако её вопросы явно не закончились. По одному виду сказать могу, хоть и одичал. Точно, ожила на мою голову. Существовал тихо-мирно, без этих резких перепадов настроения, а теперь? Неужто так и поведется? Пока я снова не сорвался, поспешил более дружелюбным тоном предупредить девушку.
– Давай договоримся. Личных вопросов уже достаточно. Я готов поговорить с тобой на любые другие темы.
– Хорошо. Тогда можно всего один последний вопросик? – А бровки-то как забавно подняла, будто два домика! – Я просто не могу понять. Как такой молодой красивый парень может жить один посередине леса? Неужели у тебя нет друзей или людей, с которыми ты хотел бы пообщаться? Просто на твоём месте я бы сошла с ума от одиночества. – как-то чересчур обреченно, с сожалением, закончила она. Впору себя жалеть начинать?
– Хорошо, тогда сначала ты мне ответь на вопрос: «Что могло заставить красивую девушку валяться ночью в овраге в Волчьем лесу?»
Сказав это, я открыто и с вызовом посмотрел ей в глаза. Тут же понял, что опять разозлился и в довесок лопухнулся относительно своего местонахождения.
Девушка, чуть замешкавшись, кивнула. Меня добило именно то, что на удивление она не спугнулась, не расплакалась, а приняв вызов, решилась мне всё рассказать.
Она будто не замечает вспышек моей агрессии, неуместной грубости в моих словах, пропуская их мимо себя… Смотрит так доверчиво… И это меня злит и почему-то радует одновременно. А как же посттравматический синдром и психологическая травма?
И что это мой язык так развязался? С Михалычем столько времени провел и все спокоен был. Конечно, молол языком на радостях, но ничего путевого не рассказал. Ничего внутри не бурлило. А сейчас, будто в кипяток после льда, и так по кругу, – опасным это становится... Моментально вскипаю и так же быстро отхожу. Неведомо мне ещё это состояние. Может мне на воздух выйти? Ну нельзя мне с ней общаться. Ввязался же…
И тут я понял: это она заставляет меня чувствовать себя беззащитным… Наверно, таким образом, внутренне, я так пытаюсь защитить себя. Я хочу защитить ее, но не меньше я хочу защитить свою территорию, свою тихую жизнь. А ей даже язык не повернется соврать. Не понимаю почему, и это злит! С ней нужно быть очень аккуратным в словах, но где мне одичалому? Сколько раз на дню уже смешался… Если так пойдет, боюсь ненароком и на вход в дом наведу, а может и про деньги ляпну. Хотя это и не дом, а всего лишь пространство в скале, которое я так называю. Да и деньги мне шибко ни к чему, так, счет не забывать. Да вот только одно слово: «золото», — сюда толпы нежелательных гостей привлечь может. А я тут обжился, и совершенно нет желания терпеть тут чужаков, кроме неё. И…
– Я… Мы... – Вдруг начала она свой рассказ и расплакалась. Пока мы говорили, а я в придачу занимался самокопанием, совершенно не обратил внимания на то, что она на эмоциях села, и только сейчас это осознал. Я было дернулся к ней, чтобы её уложить назад, но она обвила меня руками и расплакалась, притянувшись к моей груди.
Лучше бы она этого не делала… Близость человеческого тела, его тепло, тонкий девичий аромат взбудоражили во мне всё, а её слезы довершали мои стенания. Стук её сердечка будто отдавался в моих жилах, а она предстала в воображении загнанной пташкой, забившейся в спасительное убежище. Эти чувства, что меня захватили… У меня возникла потребность срочно защититься, оттолкнуть её и сбежать, но это было бы неправильно и жестоко, не сейчас, и я это понимал. У меня дрожали руки, нет, все тело. Я непроизвольно перестал дышать и все что делал, так это потихоньку поглаживал её по спине.
Примерно через полчаса она успокоилась, оторвалась от меня и заглянула своими васильковым глазами в мои, а я понял, надо было сбежать… Сейчас уже поздно…
– Спасибо. – Чуть слышно сказала она, а я пытаясь скрыть замешательство после неожиданной близости, отступил шаг назад. Кто бы меня теперь успокоил… – Теперь я уверена, что ты хороший человек. – Что? А до этого она что думала? Похоже, это и есть хваленая всеми женская логика! Полчаса погладил по спине и уже хороший, а то, что до этого выхаживал её почти три дня, для неё ничего не значило? Я ж думал такое только в книжках пишут для смеху. – Может теперь и ты ответишь на мой вопрос? – Сказала она, по-детски потерев кулачками глаза и подарив мне открытый, полный наивности васильковый взгляд.
Вот этого я сейчас точно не ожидал... Даже мое, казалось, минуту назад безнадежное состояние исчезло без следа, прибитое её логикой.
Сейчас она смотрит с ожиданием на меня?!
То есть: Я… Мы… – это был её рассказ? А, ну да! Ещё полчаса плача, результатом которого стала прилипшая к груди рубаха... И почему сейчас я чувствую себя просто обязанным выложить все как на духу?
Сам не знаю, но почему-то это все вызвало у меня улыбку, и я не сдержав порыв все же ответил:
– Хорошо. Отвечаю. Мою одинокую жизнь можешь назвать трауром по прежней жизни, и некой ответственностью перед жизнями живущих где-то там людей. И я далеко не такой молодой и красивый, как ты себе возомнила.
Моя пациентка не отводя от меня глаз, широко улыбнулась и тут же схватилась за треснувший уголок рта.
Нет! Посмотрите на нее! Она уже улыбается! Будто только что не она мне рубашку насквозь прослезила! Так-то оно, конечно, лучше...
– Какой ты глупый! – Перебила мои мысли девушка. – Думаешь, я не вижу какой ты есть! Явно, молодой и красивый! – А нравоучительный тон откуда у такой кнопки? – У нас во всем городе таких парней раз два и обчелся! – Девушка на секунду призадумалась, мечтательно глядя куда-то вверх и приложив указательный палей к губам, – и вдруг выдала: – Тебя бы ещё побрить и на обложку! Мои глаза меня ни разу не подводили! Глаза?!
На последнем слове она схватилась за глаза, и на её лице мгновенно отобразилась паника. Она то держалась за глаза, то растерянно смотрела на руки, то переводила взгляд на меня.
– Как? – В этом коротком слове и умоляющем взгляде направленном на меня роился не один вопрос. – Они выжгли их мне свечкой… Он сказал, что… – Тут она закрыла глаза, и по её щекам потекли капельки слез. Она что-то продолжала говорить, но всхлипы и слова смешивались. Сквозь них я просто ничего не мог разобрать, и мой хваленый слух мне здесь только мешал. – перед… тем… как сделал это... – Расслышал, наконец, я слова, перед тем как девушка закончила рассказ. Ничего не понял, кроме свечки, но не переспрашивать же такое?
Её снова трясло. Равно, как и меня. Пусть я почти ничего не услышал, но самое главное понял… Я снова не выдержал напора эмоций, но теперь мой монстр повернулся в правильную сторону и, видит бог, поставь этого нелюдя сейчас передо мной, разорвал бы сознательно.
– Кто эта сволочь? Что от тебя ему было нужно? – Взревел я, негодуя.
– Мой жених. Я думала он меня любит, а он... – В разрез с моим негодованием, девушка ответила спокойным обреченным тоном, с явно схлынувшими эмоциями после плача, уже даже не всхлипывая.
– Жених? – Я захлебывался от негодования и невероятности сказанных слов. Мог ожидать любого ответа: похищение, бандиты, просто незнакомец, но не жених!
– Сама не понимаю… Я ехала на его день рождения, но опоздала и не застала его дома. Мне выслали адрес. Я не понимаю, в этом нет логики… Он по пьяни подписал какую-то бумагу. Они будто зациклились на ней… Потом из обрывков слов я только поняла, что он составил договор с другом. Не знаю… Тот постоянно тряс этой бумагой у меня перед лицом. Там были какие-то условия… Но как? Этому нет объяснения...Сейчас это как страшный сон… Этого же не могло быть наяву? Скажи мне? Я же не вещь?
Хрупкое тельце и так сотрясающееся мелкой дрожью, начала бить крупная дрожь. Теперь я подошёл и сам, не задумываясь, обнял плачущую девушку.
– Нет, ты не вещь. Это они не люди, и поверь мне, они за это заплатят. – Говорил я, гладя её по голове, в то время как она доверчиво ко мне прижалась.
– Не надо. Ты не знаешь, кто они. – Неожиданно отстранилась она и с испугом заглянула в мои глаза. – У них нет тормозов. Они изобьют тебя, а может даже хуже.
В её глазах читался ужас, страх, паника, когда в моих ничего кроме ярости и жажды мести не было.
– Это они на своё счастье не знают кто я! И не бойся, я не собираюсь уподобляться этим животным. Я найду способ, чтобы они мучились и жалели об этом до конца своей жизни. Даже смерть таким не наказание, а избавление. Пока просто лечись. Месть подается холодной.
– Я беспокоюсь за тебя. Будь осторожен и не ввязывайся в это. Обещаешь? – На меня смотрели широко распахнутые обеспокоенные васильковые глаза.
– Беспокоишься за меня? А ничего, что ты только сегодня очнулась, и мы с тобой познакомились меньше суток назад? Даже ещё не познакомились: я до сих пор не знаю твоего имени.
– А ты? Ты сам так беспокоишься о девушке, которую подобрал в овраге несколько суток назад. Ты готов броситься в пекло. Разве это не странно?
Девушка выжидающе открыто смотрела прямо мне в глаза. Невероятно, пережить такое и оставаться смелой и ещё умудряться о ком-то беспокоиться.
– Кстати, приятно познакомиться, меня зовут Ангелина.
– Вот и познакомились… – Ухмыльнулся я.
Моя ярость очередной раз за этот недолгий разговор схлынула. Действительно, что это я беспокоюсь? Сейчас мы уже оба сидели на кровати и смотрели друг на друга. И это было так… странно? Невозможно описать всю бурю чувств, которая бурлила во мне. Да, сидеть здесь с ней после стольких лет одиночества, чувствовать себя живым, о чем-то спорить было подобно сказке! И как в той самой сказке к чудовищу попала красавица. Пусть я знаю, что она уйдет, это мой удел, но у меня останутся воспоминания. Сейчас, как бы я не сдерживался, я не мог удержать рвущегося наружу счастья, и в то же время меня сковывал страх от того, что у этой сказки может быть слишком печальный финал. Внутри меня шла нешуточная борьба разума с чувствами, и последних становилось все больше, не оставляя шанса остеречься.
Да, со своей кровью я явно переборщил. Похоже мои мысли подтвердились: через раны моя кровь проникла в организм. Уж больно подозрительно быстро лежачая больная ожила и активно ведет диалоги. Ангелина прервала мои размышления вопросом.
– Ты не назвал свое имя. – Откреститься бы, но как устоять против просьбы в этих васильковых глазах?
– Имя из своей прошлой жизни я похоронил, но ты можешь дать мне новое.
На удивление она не стала задавать лишних вопросов.
– Хорошо, тогда давай на такую же букву, как и моё имя? – Я кивнул, подбадривая улыбкой. Пусть хоть отвлечется от плохих мыслей, повыбирает. А мне-то что? Согласиться называться кем-то пару дней несложно... Хоть пимом зови, только не плачь. – А давай ты будешь Арсением?! Я хотела сына так назвать, когда мечтала о будущем ещё с детства, но отдам это имя тебе. Хорошо, Арсений?
Я вздрогнул, – имя из моей прошлой жизни…, но… когда его произносила она, не было того горького привкуса прошлого, – это так странно... Все, что связано с ней, странно…
– Может другое? – Все же я решил предпринять попытку изменить её решение. – Какие ещё варианты есть?
– Только это тебе подходит. – Задумчиво провела по мне взглядом. – Именно это имя. – Более твердо подтвердила Ангелина. Я не вижу тебя с другим!
– как-то однажды я представился Лёшей.
– Это что? По аналогии с лешим в лесу?
Она улыбалась открытой искренней улыбкой! Причём, разбитая губа видно её уже не беспокоила, напоминая о былом чуть розовым шрамиком. Я не удержался и непроизвольно улыбнулся в ответ.
– Ну вот, с именем моим определились. Пора бы уже закончить и с перевязкой. У меня очень хорошие мази, с ними быстро поправишься. Через пару минут принесу таблетки, тоже нужно будет выпить.
– Как скажете, доктор Арсений!
Она стыдливо, но доверчиво наконец позволила мне поменять на себе все бинты. Как я и предполагал, даже самые страшные раны под бинтами почти затянулись.
– Я пойду. Нужно постирать бинты и принести тебе поесть. Думаю, ты голодна. Пожалуйста, сегодня не вставай. А завтра посмотрим по твоему состоянию.
Я понял её без слов и ответил взглядом. В ответ она кивнула, и я вышел.
Поразительно как быстро человек может занять все твое жизненное пространство. Сейчас вся моя жизнь вертится вокруг Ангелины. Прошло всего три дня как она ко мне попала, а чувства, что она чужая незнакомка, нет. Интересно, у неё те же ощущения по отношению ко мне?
Сейчас я всё – таки решился «принять ванну». Да, именно в том корыте, в которое только что бросил последние окровавленные бинты. Оно, собственно, у меня одно, как и все остальное. Я очень осторожно умылся и набрав воздуха в легкие, настороженно погрузился в корыто с головой. Колени конечно торчат, но их потом ополосну. Главное, чтобы вода не попала мне в рот: страшно подумать, что может произойти из-за этого. Хотя раньше я боялся даже запаха крови, не то что попадания на кожу.
Вынырнул. Особо никакой разницы не чувствую. Только пахну теперь слишком одурманивающе. Прошел ещё немного вглубь пещеры, обмылся под проточной водой и натерся прихваченными травами. Теперь почти весь запах ушел. Вышел ближе к свету, чтобы рассмотреть себя получше.
Думаю, будет лишним говорить о том, что стало со мной. Теперь я действительно полностью молодой человек! Вот только интересно, как долго продержится этот эффект? Буду стареть также медленно, как раньше годами или же быстро, и эффект продержится несколько суток? В любом случае, очень надеюсь, что его хватит до ухода Ангелины. Не представляться же мне потом дедушкой Арсения, внезапно появившимся в глуши.
Оделся в чистое. Теперь, благо, было. Хоть не все и удобное. Не привык я рубахи как свитера, через голову надевать. Моя старая была на пуговицах, а эта плотная, холщовая, на двойных тряпичных завязках под шеей. В мешке ещё была пара штук с узким горлом и коротким рукавом, но я предпочитаю с длинным. Так хоть тело дольше тепло держит.
Пошел готовить. Отсюда, от очага, частично видна лежанка, девушка или спала, или дремала. Приготовив, я принёс Ангелине запеченую картошку и суп из тыквы, на что она сморщилась.
Аккуратно, чтобы не просыпать открыл и разложил перед ней прикупленные в аптеке хлебцы. На них она посмотрела более снисходительно, жаль только пару пачек взял.
– У тебя даже курицы на суп нет?
– Я не ем мясо. А ты три дня не ела, не тебе привередничать.
– Можно и так сказать. Я ем только яйца, но сейчас не сезон. Обычно они по весне бывают.
– Поясни мне. То есть, ты ешь яйца только диких птиц?
– Да. Домашних у меня нет, а в деревнях воровать нехорошо.
– А почему бы их не купить или обменять?
– Я же говорил, я не общаюсь с людьми.
– Но ты же общаешься со мной и где-то купил лекарство?
– Мне пришлось выйти. из-за тебя... – Я невольно отвел взгляд.
– Неужели ты и вправду раньше ни с кем не общался?
– А по тебе не скажешь! Особенно судя по, тому как ты со мной споришь...
– А ещё словарный запас и речь у тебя точно не как у одичалого? Ты больше производишь впечатление городского уверенного в себе парня.
– А почему ты считаешь, что я неуверенный в себе или одичалый? Между прочим, я очень много читаю. Книги очень много мне дают и заменяют общение. Вряд ли есть человек, который читает больше меня.
– И откуда в твоей глуши берутся книги, или ты перечитываешь десять книг по кругу?
– Я их заимствую, особо интересное оставляю себе.
– То есть, учитывая то, что ты ни с кем не общаешься, ты просто их воруешь!?
– Нет, на месте каждой взятой книги оставляю деньги с запасом. Меня в ближайших поселениях даже книжной феей обозвали. Теперь иногда оставляют новенькие книги на видном месте. Когда поправишься и сможешь ходить, я покажу тебе свою библиотеку.
Прикусил язык. Ну кто меня за него тянул... Уже и про охоту разболтал… Я же её не знаю совсем. Зачем так доверяюсь? На её лице довольная победная улыбка. Ну да, сам же говорил, что больше на личные вопросы не отвечу.
– Можешь отблагодарить меня за спасение? – Решаюсь я воспользоваться последней надеждой, сыграв на благодарности за спасение.
– Как? – Весело спрашивает она.
– Когда выйдешь отсюда, забудь сюда дорогу, меня, и всё что здесь было – это будет лучшей благодарностью.
– Не думаю, что я смогу тебя забыть, но обещаю никогда сюда не возвращаться и никогда не говорить о тебе. Но хочу предупредить, что до моего ухода я постараюсь вытащить тебя из твоей скорлупы. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Я тоже постараюсь помочь тебе.
– Ты не понимаешь… Я не нуждаюсь в помощи. Лучшая помощь – твое молчание.
– Что? – Она явно намеревалась продолжить опровергать мои слова, но я перебил.
– Ты просто не сможешь понять. Для этого нужно быть мною.
– Я понимаю одно! Ты готов свернуть горы ради случайно попавшего в твою жизнь человека. А это говорит только об одном – о твоём одиночестве, о том, что ты не хочешь быть один...
– Ты слишком внимательна, для человека у которого большие неприятности, который всего пару дней назад побывал на границе жизни и смерти. Неужели тебя сейчас не заботит твоя жизнь? Зачем лезть в чужую, когда стоит разобраться в своей?
– Я знаю, что благодаря тебе я смогу вернуться в семью! Мама, папа и закон меня защитят, а кто защитит тебя? Да, со мной случились страшные вещи, но благодаря тому, что я узнала о тебе, мне не хочется себя жалеть. Тем более, что уже проплакалась в твою жилетку. – Она улыбнулась. – Теперь я готова к борьбе и дальнейшей жизни, какой бы она ни была.
– Ты что? Тоже книжек перечитала?
– А ты предпочел бы продолжение моей истерики и самокопания?
– Нет, – я отвёл глаза потерявшись с ответом. Такая Ангелина нравилась мне больше! Зачем я напоминаю ей про произошедшее, может и вправду одичалый.
– Арсений, знаешь, а я ведь не сдалась, я победила. Хоть и было слишком страшно, но я держалась. Почти умерла, но победила! Они не получили от меня то, чего хотели! Да, меня избили, но синяки заживут, а воспоминания сотрутся. Зато теперь я не сделаю главной ошибки в жизни – не выйду за Марка, более того, добьюсь, чтобы его надолго посадили.
Ее голос звучал весело, но в глазах собрались слёзы, а губы и кончики пальцев подрагивали.
– Вот и славно. Ты стойкий боец! – я подошёл и уже привычно обнял девушку, она ответила мне, обняв за талию, и сильно прижалась. Я стоял и видел, как плечи девушки подрагивают. Жизнь не книжка, и когда она тебя ставит в тупик, сложно предугадать последствия своего выбора, и я похоже перед ним стоял. Ангелина – я хочу защищать её и дальше.
– А теперь приляг. Лекарство делает свою работу, а ты сделай свою. Поспи, я в пределах слышимости. Позови, если понадоблюсь.
Я поцеловал её в макушку и вышел. Я!?
Все оборонные и разумные мысли в виде не создавать привязанностей, общаться по острой необходимости, меркнут рядом с Ангелиной. Арсений – как она произносит моё имя! Неужели настолько почувствовала меня, что угадала его? Оно мне теперь даже нравится. Что со мной не так? Ладно, спать. Может к утру голова на место встанет.
ТЕЛЕГРАМ
Книжный Вестник
Поиск книг
Любовные романы
Детективы
Фантастика
Классика
ВКОНТАКТЕ