Хозяин брачной ночи

*пентагра - пятиугольная местная изба

Мама дала мне имя, тяжелое, как смородиновая ветвь в период плодовой поры: Виссентия. Носить его в маленьком городке Тавенгорте было всё равно что надевать украшенные стразами и перьями туфли на каблуках для мытья пола или прополки грядок. Поэтому мои подруги, приятели и почти вся родня звали меня бесчисленным множеством производных, маленьких и легких имен, каждый раз проявляя чудеса фантазии.

- Винти! – выкрикнул Верт, тогда ещё, конечно же, не находившийся в официальном статусе жениха и без пяти минут мужа, а просто мой добрый приятель, которому я, впрочем, всегда симпатизировала больше остальных. – Пойдем за клюквой?!

В отличие от многих моих ровесниц, я любила ежегодную летнюю "ссылку" в деревню, где можно было вволю творить сочные зелёные деревенские пейзажи. Родители отправляли меня «на воздух» поправлять здоровье, так как в городе с ранней осени и до самого цветения одуванчиков я постоянно чем-нибудь болела, и доктор, кругленький пожилой тэй Траппс, посоветовал «деревенский климат и образ жизни». Я моментально подружилась с тамошней ребятнëй, общительной, дружелюбной и незамысловатой, с удовольствием присоединяясь к их нехитрым развлечениям, а когда таковых не наблюдалось, доставала бережно хранимые краски и рисовала с утра до вечера.

Большинство моих городских подружек в «деревне у бабушки» погибало от скуки, но я только радостно помахала Верту и торопливо начала собираться: отпрашиваться у старенькой туйи Тайры, полуслепой и полуглухой двоюродной моей бабки, не было смысла, всё равно она никогда своей дорогой кровиночке не перечила, достаточно было записки крупным почерком на обеденном столе. Несмотря на постоянную городскую прописку, я уже немного понимала, что к чему: натянула плотные, несмотря на жару, штаны, длинные сапоги, обвязала колени кусками мягкой потёртой кожи – чтобы не промокли, когда в сырых местах около покрытых клюквой кочек вставать, убрала длинные светлые волосы под косынку, В Тавенгорте было принято, чтобы мальчики и девочки с малых лет пореже пересекались друг с другом, даже в школах мы учились раздельно, но в деревне на эти высокоморальные предписания смотрели сквозь пальцы, и ребятня с утра до ночи ходила вместе, лет примерно так до четырнадцати, когда сочные раннеспелые деревенские девушки уже начинали «невеститься». Конечно, раньше шестнадцати замуж тут не выходили, да и в восемнадцать не считали девицу залежавшимся товаром, но всё же от города деревенские обычаи отличались существенно.

Шумной ватагой – человек пятнадцать детей, от девяти до четырнадцати лет, не считая шестнадцатилетнего Верта, вроде как нашего предводителя, мы направились в лес, сжимая в руках котомки, корзины и кузовки. Стоял самый конец месяца клюквенника, жаркое сухое лето, урожай клюквы в этом году обещали необыкновенный и ранний – пошла не только мелкая, но и крупная ягода. Отчего-то наивно полагавшиеся в вопросах моей безопасности на бабку родители мигом бы поседели, узнав, что дочка, прихватив кусок сыра и несколько ломтей хлеба, будет радостно бродить по болотам вместе с малограмотными чумазыми малолетними приятелями, то и дело покрикивавшими:

- Эй, Винти (Висси, Сенти, Венти, Сесси…), туды лучше не ходи, потопнешь!

Ту прогулку, определившую всю мою судьбу, я запомнила очень хорошо, хоть и старалась потом забыть изо всех сил. Дневная жара уже предчувствовалась в утреннем свежем воздухе, разливалась в нём, как аромат вечерних цветов. Лесная зелень была уже тронута бурой осенней желтизной, но всё-таки было ещё лето. Мы углубились в лес, и даже местные ребятишки то и дело оборачивали вокруг ветвей яркие тряпочки, отмечая дорогу.

Там, куда мы с Вертом, чуть отделившись от прочих, направились, было довольно топко, влажная плоть земли чавкала под ногами, но я, по малолетству, не слишком-то боялась и не испытывала перед болотами и их смертельной силой никакого пиетета и ужаса – это пришло уже позже. Клюква и в самом деле удалась – около каждой кочки, красной от ягод, мелких потемнее и крупных, округлых, с белыми бочками – мы замирали надолго, обрывая ягоды вместе с полусухими, пожелтевшими с краёв листьями. Ничего, подсохнет клюква, дозреет, тогда они и сами отвалятся…

Верт в свои шестнадцать был обстоятельным, неторопливым серьёзным юношей, и он не отходил от кочки, не обобрав её до последней ягодки, забавно хмуря густые русые брови на переносице.

- А я слышала, – хихикнула я, присаживаясь на поваленное дерево и с удовольствием наблюдая, как ловко работают его обветренные, все в цыпках, уже по-мужски сильные крепкие руки, – если у мужчины брови на переносице срастаются, то он будет очень ревнивым.

Верт обдумал мои слова.

- Ревновать глупо, – сказал он наконец. – Ежели девушка хорошая, верная, то она честь свою блюдёт, ни на кого, кроме мужа, не посмотрит. А коли вертит хвостом перед всеми, коли нрав у неё переменчивый и вздорный, так и глупо об этом до свадьбы не проведать. И в свадьбе тогда смысла никакого нет.

Мне стало и смешно, и любопытно, и даже немного боязно – Верт, высокий и широкоплечий, и рассуждал как взрослый мужчина, тогда как для меня все эти темы были ещё бесконечно далеки.

- А если после свадьбы?

- А что после свадьбы? – Верт даже остановился, сжимая в руках ветку. – Слово, данное перед людьми и небесным сводом – твёрже камня. В старину разговор короткий был, выгоняли из деревни, Винти.

- Всякое быть может, – сказала я, почему-то неприятно задетая его словами. – И муж оступиться может.

- Может, и по мне как позорно и то, и другое, – важно кивнул Верт. – Однако же мне отец говорил – женщина – это сосуд, а мужчина – вино. Сосуд ценен тем, чем он наполнен, Винти, а вино, куда ни налей, вином останется. Женщина должна быть чистой, честной и скромной. Моя жена такой будет. Моя, и всё тут. Ни с кем делить её я не буду, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Вот так!

- Надеюсь, ты встретишь такую, – примирительно ответила я. – Ты очень-очень хороший, Верт.

Он взглянул на меня искоса.

- Может, уже встретил.

Время близилось к полудню, но небо потемнело внезапно, подул ветер, пронзительный и по-осеннему промозглый, и Верт нахмурился. Завертел лохматой, золотистой, как солома, головой.

- Гроза что ли будет? Вроде ничего грозу не предвещало…

- Верт, а где все? – спросила в свою очередь я. В здешних лесах, одинаковых, в какую из пяти сторон света не иди, я разбиралась мало, и теперь не могла с уверенностью сказать даже с какой стороны мы пришли. А самое главное, я не видела и не слышала никого из сопровождавшей нас ребятни. Ветви деревьев яростно бились друг о друга на ветру, небо налилось сизым густым дымом.

Никаких ленточек на ветвях.

Верт закричал, зааукал, но его звонкий голос потерялся в лесных зарослях, в шуме ветра и травы. Возможно, точно так же терялись где-то поблизости голоса других ребят.

- Где все?!

- Идём, – Верт перехватил поудобнее свою корзину с клюквой, другой подхватил меня под локоть и потащил с открытого места куда-то в лес. Мне хотелось верить, что уж он-то знает, что делает – и всё равно было страшно. Под древесными кронами стало тише, но над нами что-то скрипело, шебуршало и перешёптывалось, томительно и тревожно. Мы шли и шли, и наконец мне показалось, что приятель идёт наугад.

- Мы заблудились?

- Не бойся, – сказал Верт, но голос у него был какой-то напряжённый. – Вот, смотри, на дорогу вышли, так что всё в порядке. Ничего не бойся, всё в порядке, надо идти по этой тропинке…

Тропинка была широкая и могла с честью именоваться даже сельской дорогой, если бы не одно «но» – мне казалось, что минут десять назад, пока мы слепо блуждали по лесу и проходили именно через это место – вон, то трухлявое, раздвоенное рогатиной дерево я видела совершенно точно! – никакой дороги здесь и в помине не было, один бурелом. И всё же мы пошли по ровной лысоватой земле. Слева и справа влажно поблёскивала топкая заболоченная земля.

Путь нам преградила лужа – тёмная, глубокая на вид. Клюквенник в этом году был сухой, и откуда здесь взялась лужа, разлившаяся на добрых полтора десятка шагов вперёд и шагов на пять-шесть в стороны, я и понятия не имела.

Верт хмуро посмотрел на неожиданное препятствие. Идти назад ни ему, ни мне не хотелось, мочить ноги – тоже, а по обе стороны от тропы тихо чмокало и чавкало плотоядное болото.

- Пойдём обратно? – осторожно предложила я. Дождь ещё не начался, но его предчувствие ощутимо разливалось в воздухе. Верт мотнул головой.

- Может, неглубоко… Дождей не было ж.

Он поднял какую-то крепкую длинную палку, ткнул в воду в нескольких местах – по всему выходило, что глубины там по щиколотку.

- Первый пойду, – решительно сказал он. Сделал шаг, другой, тыча впереди себя палкой. Я нервно обернулась – знать бы в какой стороне дом, побежала бы хоть босиком по колючим шишкам… Надо же было заболтаться, заблудиться так глупо!

И в этот момент Верт вскрикнул, пронзительно, хотя голос его не разнёсся по лесу, а словно потонул в нарастающем грозовом рокоте. Я резко обернулась, корзинка с клюквой выпала у меня из рук, ягоды разлетелись кровавыми брызгами по пыльной дороге. Верт провалился в канаву почти целиком, так, что наружу торчала только вихрастая голова с выпученными глазами.

Я заметалась на краю, упала на колени, давя рассыпавшуюся клюкву, и попыталась ухватить его за волосы или за плечо, но не дотянулась.

- Ищи палку! – он барахтался, то и дело погружаясь по самые глаза, с щёк и носа стекала тёмная жидкая грязь. Небо потемнело так, словно время совершило стремительный рывок в ночь

Палок, точнее, веток кругом было сколько угодно… подходящей длины и толщины – ни одной. Сходить с дороги в топь было страшно до одури, не хватало только мне самой ещё куда-нибудь провалиться. Я попыталась отломить ветку дерева, но пальцы только неловко скользили по древесине, а силы словно разом ушли из рук. Вдобавок ко всему нога угодила в прикрытую мхом и папоротником ямку, и тело пронзило болью от подвёрнутой щиколотки.

- Верт! – я захныкала, чувствуя себя маленьким беспомощным ребёнком. Помощь должна была какая-то прийти… непременно должна была, не может же он взять и утонуть в какой-то дурацкой канаве вот так просто! Вдруг он меня разыгрывает?! А если нет? Куда мне бежать за помощью? И успеет ли помощь? Найду ли я снова это место?!

- Эй! – прохрипел за моей спиной Верт, и я отчаянно дёрнула ветку. Она оторвалась с хрустом, ладонь прошлась по щербатой коре, острый торчащий сучок оставил кровоточащий порез, на который я уже не обратила внимания. Похромала обратно, сжимая в руке отломанную палку. Верт ухватился за неё, молча, и глаза у него были такие растерянные, такие отчаянные и тёмные, что мне стало ещё страшнее, чем если бы он орал от ужаса во всё горло.

Ветер усиливался, деревья скрипели и шатались над нашими головами, гром рокотал, всё нарастая и нарастая, небо набухло, потяжелело, но никак не могло прорваться ливнем.

Владыка мира…

Я никогда не молилась от самого сердца, да, пожалуй, и не от сердца – тоже. Не то что бы не верила, будто кто-то незримый и всемогущий может читать в наших сердцах и умах, скорее – что наши мольбы могут быть интересны этому самому кому-то. Но сейчас я шептала, бормотала, не заботясь, что там подумает обо мне Верт, засмеёт ли меня потом.

Владыка мира, вседержатель, милостивый хранитель, помоги, не избавь от благости, удержи на краю…

- Давай, ну, давай же! – я тянула и тянула, чувствуя, как онемевают руки. – Что за чушь, не можешь ты утонуть, вот так просто, в двух шагах от деревни, не можешь, Верт, вылезай…

- Не могу. Не получается, – шептал он мне, и лицо его, торчащее над тёмной побулькивающей жижей, сжавшиеся на палке и то и дело соскальзывающие с неё ладони, были неестественно-серыми, – ног словно не чувствую, и что-то как будто тянет вниз. Уходи отсюда, Винти, беги обратно, ищи дом, до темноты надо вернуться, что-то не то, что-то не так, так не бывает…

Раскачиваемые ветром деревья ныли и визжали так отчаянно, словно вот-вот готовы были переломиться пополам, под коленями нещадно лопались ягоды, рокот грома нарастал, а темнота сгущалась – над головой, за стволами деревьев…

Словно опомнившись, я закричала, стала звать на помощь, но звук опять не разлетался по лесу, а тонул в тёмных шевелящихся сгустках.

Владыка мира, пресветлый хозяин, не оставь без милости и света, помоги страждущим, заблудшим, потерянным обрести кров, защиту и благоденствие…

Слова я сочиняла на ходу, то бормоча себе под нос, то про себя, то вслух, и мне казалось, будто в этот момент скрип, свист и грохот разгневанной природы становились сильнее и злее.

…я не заметила, когда появился Зверь. Вышел на дорогу из-за деревьев, неторопливо и вальяжно, как и положено Хозяину.

Он был огромен, как медведь, нет, даже больше и гораздо длиннее, шерсть шоколадно-бурая, недлинные тяжёлые лапы двигались на удивление бесшумно, хотя и шишки, и ветки должны были хрустеть под таким-то весом. Уши округлые, как у медведя, но вытянутая морда напоминала волчью… нет, скорее, морду куницы или соболя. Глаза сверкнули непривычной для зверей синевой. Чудище оскалилось, в пасти блеснули клыки, и утробный низкий звук его рыка не просто поверг меня в ужас – растоптал, смешал с землёй, размазал. Я прижалась, сама ощущая себя зверем, маленьким, загнанным в угол зверьком, продолжая цепляться за палку, точно это Верт держал меня, а не наоборот.

- Беги, Венти! Беги!

Это закричал тоже заметивший зверя Верт, и он был совершенно прав. Но бежать я не могла. И бросить Верта – тоже не могла. Да и куда было бежать, если путь к свободе был отрезан?

Зверь шёл, пригибаясь, как кошка, глядя на меня своими невозможными незвериными глазами, крадучись, но в то же время без привычной для диких животных опаски. Чуть повернулся – и стал заметен длинный пушистый соболиный хвост. Теперь он стоял так близко, что я ощущала его запах – так могла пахнуть прелая после дождя осенняя листва.

- Беги, Венти! Беги же!

Очень большой. Когти на лапах – каждый толщиной с мой палец и длиной не короче. Наверняка и по деревьям лазает вовсю… Не убежать. Не спрятаться. Разве что только к Верту в лужу залезть. Какая смерть лучше?

Верт дёрнул за палку, отчаянно, изо всех сил – и я повернулась к нему. Он погрузился в тягучую липкую бурую трясину, скрылся с головой, и я взвыла от отчаяния, плюхнулась на живот, отвернувшись от лесного монстра, вытянув вперёд руки, почувствовав, как намокает, наливается холодной тяжестью ткань моей одежды.

Руки слепо шарили в тёмной густой воде, но ни волосы, ни руки Верта я не могла нащупать, слёзы застилали глаза.

Запах Зверя стал ещё отчётливее, словно нас разделяло не больше ладони. Я представила вонзающиеся в меня зубы, задержала дыхание, зажала ладонью нос – и рыбкой бросилась вперёд, в прожорливую бурую муть.

- Да стой, отчаянная! – раздался совершенно спокойный голос, словно не было ничего – ни леса, ни Зверя, ни смерти Верта, ни грозы, так со мной говорил отец давно, в детстве, когда я частенько плакала по любому поводу. Кто-то перехватил меня за щиколотку и поволок прочь от лужи, но это были сильные крепкие человеческие пальцы, а не лапы и не зубы. В немыслимой надежде, что пришла помощь, не открывая глаз – по лицу всё ещё текла грязь лесной канавы – я закричала:

- Там мой друг! А тут какой-то огромный зверь, может, медведь, осторожнее! Спасите моего друга, он тонет! Помогите!

- Зверь мой, и он никого не тронет, коли я не захочу. Спасти, говоришь? А что взамен?

…нет, не помощь. Я как-то сразу поняла, что тот, кто вытащил меня из омута, не один из жителей деревни, и что «медведем» его не напугать. Голос был спокойным. Мягкий, низкий, обволакивающе-бархатистый голос, чей обладатель, без сомнения, был уверен в себе и в том, что ему не откажут. И в то же время мне показалось, что он молодой. Старше меня – но ещё не старый.

- Что вы хотите? Кто вы?!

Разговор происходил будто внутри меня. Не уверена, что я разжимала перепачканные губы. Ветер стих, все звуки исчезли, будто само время остановилось.

- Ты звала пресветлого хозяина всего сущего… – насмешка, будто Вседержатель ему не указ. – Но его здесь нет. Здесь я полновластный хозяин. Я окажу тебе услугу, а ты взамен окажешь услугу мне. Не услугу даже, подарок.

- Я не понимаю… Спасите Верта! Если он ещё…

Сколько времени прошло, как Верт скрылся под водой? Пять секунд… пять минут… пять часов? Я не знала. Вытянула наугад руки – всё ещё ничего не видя – и вдруг почувствовала под пальцами мягкую шелковистую шерсть. В моих руках она будто таяла, сменяясь кожей… гладкой человеческой кожей.

- Вы... ты Зверь? Ты Нечистый? – сказала я, хотя обычно боялась произносить вслух привычное имя проклятого духа, исконного врага Вседержателя. – Ты хочешь мою душу?! На веки вечные?

Раздался смех. Я попробовала разлепить слипшиеся ресницы – и не преуспела.

- На что мне твоя душа? Да ещё и на века… Сама отдашь, ежели пожелаешь. Нет, девица. Я всего лишь хозяин лесной чащи, а ты окропила древесный ствол кровью и нарушила мой покой. Мне нет радости или выгоды от смерти этого мальчишки или в твоей смерти, но и делать добро людям бескорыстно мне нет нужды... Не люблю людей, особенно таких, как этот юный охотник, такие, как он, жестоки и неблагодарны, но у тебя чистые глаза и пахнешь ты сладко, хоть ты ещё детёныш. Я приду за долгом позже, однажды, единожды, когда пожелаю. И ты откроешь мне дверь и впустишь в свой дом, и будешь делать всё, что я пожелаю, на протяжении одной ночи.

- Ты спасёшь Верта?

- И его, и тебя. И из лесу выведу. Мне нетрудно.

Я невольно облизнула губы и почувствовала отвратительный привкус тины и гнили.

- Что я должна сделать?

- Соглашайся.

- А у меня есть выбор?

- Выбор есть всегда, заблудница. Жизнь или смерть…

- Это ты разлил эту жуткую лужу?

- Я?! Зачем мне это? – зверь с человеческим голосом глухо фыркнул. – Других забот хватает. Иногда ткань пространства, отделяющая один мир от другого, рвётся, мне такое не по силам. Вот его и угораздило… Человеческая плоть слаба. Поторопись с решением, заблудница. У него почти не осталось времени и дыхания.

- Я согласна, – торопливо пробормотала я, – только спаси его! И помоги нам выбраться из лесу, и…

- Ты многого хочешь, – тёплая человеческая рука легла мне на щёку – и отшатнуться я не посмела. – Я вернусь однажды… позже. Ты хороша, как морок, заблудница. Мы связаны отныне, помни.

Невольно я попыталась коснуться поглаживающих меня пальцев – но они исчезли. И в тот же момент я почувствовала постукивание крупных дождевых капель по макушке, спине, плечам. Набрала в сомкнутые ладони дождевой воды – и ополоснула лицо. Проморгалась, пошатываясь, поднялась и огляделась.

Верт лежал ничком на земле, а никакой жуткой бездонной лужи не наблюдалось и в помине, хотя мы оба были мокрые и грязные донельзя – и это никак нельзя было списать на жуткий сон или видение. Корзинки с клюквой стояли полные – до самого верха.

И запах прелой осенней листвы был так отчётлив…

Верт приподнялся, недоумённо глядя на меня. Дождь разукрасил его чумазое лицо полосами, как у енота, и я не могла удержаться от нервного смешка. Обняла его за плечи, вжалась губами в холодную щёку. Кажется, я и смеялась, и плакала. Верт смутился.

- Я, кажется, заснул на ходу…

Мы кое-как встали и пошли вперёд – пыльные, мокрые, ошеломлённые, и счастливые, и перепуганные одновременно. Выход из леса обнаружился почти сразу же, а небо, хоть и затянутое тучами, было самым обыкновенным – белёсым, светло-серым. Вряд ли бабушка уже волнуется… Судя по всему, ещё далеко до вечера.

…впрочем, не уверена, что там, в миру, не прошло лет десять, пока мы… Пока мы что?!

Я не рассказала Верту ни о таинственной луже, ни о Звере, которого он не вспомнил, ни о данном Зверю обещании. Зачем? Я и сама была не уверена, что мне не приснился, не почудился безумный разговор с плотно сомкнутыми губами, ощущение шелковистой шерсти под пальцами и властной ладони на щеке. Да и не особо понимала тогда, в свои невинные четырнадцать, для чего, собственно, Зверю эта самая обещанная ночь. Мне удалось вымыться, переодеться и застирать от грязи платье, оставшись незамеченной. Перед отходом ко сну я боялась прихода Лесного хозяина, но он не пришёл – ни в эту ночь, ни в следующие. И однажды я убедила себя, что всё это было лишь моей фантазией, что Верт каким-то чудом выбрался из лужи сам, что и лужи-то той не было и в помине.

Прошло три года. Мы с Вертом продолжали общаться каждое лето, и однажды, на одном из шумных и весёлых деревенских праздников, провожая, он вдруг жарко поцеловал меня в губы прямо в сенях бабкиной пентагры, ласково и бережно приобнимая за плечи. И я ему ответила, неумело, но со всем пылом – наша детская дружба давно и прочно переросла в первую юношескую влюблённость, тем более что других заинтересовавших меня претендентов на сердце не было ни в городе, ни в деревне.

А ещё год спустя Верт сделал мне предложение, и я его приняла, хоть родители и ворчали, что деревенский неотёсанный мальчишка мне не пара, и нечего себя в глуши хоронить, и не слишком ли рано... Поворчали, но смирились быстро. Свадьбу назначили по деревенскому обычаю на конец клюквенника.

Говорят, этим летом тоже был богатый урожай клюквы, только мы с Вертом в лес за ней уже не ходили. Впрочем, нет, не так – это я не ходила. Ни разу. Стоило только подумать о лесе, как в голове звучал низкий тягучий голос его придуманного мною Хозяина.

На самом деле «хоронить в глуши» себя я не планировала. Верт собирался чуток подкопить денег, получить патент и открыть в Тавенгорте молочную и сырную лавку. Не могу сказать, что такая работа была пределом моих мечтаний, хотя говорить о своих мечтах вслух я не решалась даже с Вертом. Впрочем, нет, один раз я сказала ему, что хотела бы путешествовать, увидеть разные страны, побывать на морском побережье Кипстона, посетить Кудрявые сады Хоптерсвиля, старинный замок семьи Доуэль в Ламманширте… За все свои детские болезни я прочитала множество книг о выдуманных и невыдуманных местах, и мне так хотелось увидеть хотя бы невыдуманные.

Увидеть и нарисовать!

Всем этим я и поделилась однажды с Вертом, а он ответил мне очень спокойно, что всё это, конечно, возможно… Правда, исходя из его соображений, возможным оно становилось лет через тридцать-сорок: сначала нужно «встать на ноги» и открыть-таки лавку, а на это уйдёт года два или три, потом завести детей, лучше троих или четверых, с промежутком в два-три года – а это ещё лет двенадцать, потом детей нужно вырастить и выучить, а потом недалеко и до первых внуков, с которыми детям непременно нужно будет помогать… Я слушала и кивала, потому что по всему выходило, что он говорит совершенно правильные, разумные и даже замечательные вещи, но от этих замечательных вещей и рассуждений безо всякого логического изъяна мне вдруг стало так тошно, что я едва ли не разрыдалась.

- Это жизнь, все так живут, если повезёт, – сказал мне Верт, и он был тысячу раз прав.

Но…

Пока что на патент и всё остальное денег мы не накопили – родители, впрочем, давали за мной «приданое», но Верт отказался брать деньги для лавки из этой суммы, так что часть по его совету я отложила в городской банк, а вторую часть вложила в сумму, откладываемую на дом. Даже отец в итоге признал, что Верт здравомыслящий, надёжный и целеустремлённый молодой человек, так что ничего не способствовало тревоге – а я тревожилась, беспричинно, не в силах уловить причины своей тревоги. Я люблю Верта, он хороший, и всё у нас будет хорошо. Так ведь?

Подписи в городском магистрате о добровольности заключения брачного союза мы поставили накануне. Платежи за городской дом должны были вноситься ещё минимум полгода, и это время мы собирались жить в деревне, и свадьбу тоже решили справлять в деревне со всеми её деревенскими обычаями. Туйя Тайра была уже совсем старенькая, но всё же не настолько, чтобы не посвятить меня в некоторые «жизненно важные» традиции. Слушала я вполуха, но, как оказалось впоследствии, далеко не все из них ушли в прошлое.

Вечером перед свадьбой мы с Вертом, каждый в своей пентагре, докрасна мылись и парились в печке, смывая всё дурное, что могло налипнуть на нас ранее: заговоры, наговоры, сглазы и прочее. Ночь я провела почти без сна, вне себя от волнения, к утру забылась сном и была разбужена приехавшими ни свет ни заря из города родителями.

Свадебное платье оказалось цвета молодой зелени, расшитое традиционной ручной вышивкой – вышивали старшие сёстры Верта, и для меня, единственного ребёнка из городской семьи, это было необыкновенно мило и невероятно смутительно. Наряженная, с хитро заплетённой подрагивающими скрюченными, но всё ещё ловкими пальцами бабки косой, я уже на рассвете сидела с отцом и матерью в её пентагре за занавесью в «женском уголке», ожидая заветного стука в дверь. И он не заставил себя ждать – в дверь забарабанили, смех, разговоры и весёлые выкрики, казалось, наполняли дом, как веселящий газ. Мама заглянула ко мне с улыбкой, а отец, которого я не видела, но отчётливо представляла, как он то и дело неловко одёргивает пиджак, прокашлялся и ответил со второй попытки:

- Кто там?!

- Покупатели пришли на годный товар! – звонко выкрикнули из-за двери. – Открывай, купец, торопись!

Отец открыл дверь и в небольшую, начисто убранную бабкину пентагру шумно ввалилась ватага свах, гостей родственников. Сам Верт, в чистой белой рубахе, тоже с вышивкой на манжетах и воротничке, согласно традициям, должен был остановиться у порога.

- Выйдет ли невестушка? – басил зрелый женский голос. – Покажется ли нам ясным солнышком?!

«Ясным солнышком» я совсем себя не ощущала, зубы стучали, пальцы казались ледяными, но я выдохнула и заставила себя сдвинуть простую льняную занавеску, скрывающую часть печи и закуток с кухонной утварью и прочими женскими секретиками от посторонних глаз. Вышла на центр пятиугольной избы, поклонилась сперва божнице – углу, где висели образа небесного Владыки и светлооких. Потом родителям. Потом гостям. И лишь затем встретилась взглядом с Вертом, почти неузнаваемым из-за гладко причёсанных волос. Честно говоря, больше всего мне хотелось остаться с ним наедине, вдалеке ото всей этой гремящей шумихи. Может быть, в том и есть подлинный смысл всех этих обрядов – показать молодожёнам, как хорошо просто проводить время вдвоём?!

Три дородные свахи – тётки Верта по отцу и матери – принялись говорливо болтать с моими притихшими родителями, уверяя, что уж такого-то «купца», как у них за пазухой, отродясь никто не нахаживал! Всячески расхваливая Верта – отличника, помощника, работягу, мужика-что-надо – они сперва оттеснили нас четверых – к лавке у стены, смели какую-то мелкую мебель к свободным и не очень углам, а потом выпихнули меня и Верта на пустую середину. Мы стояли бок о бок, словно осуждённые на казнь в предвкушении изощрённых пыток. И пытки не заставили себя ждать. Сперва нам сунули в руки по тонкому пруту, который мы должны были обломать. Потом – по венику, сломать который в одиночку не было никакой возможности, что символизировало силу общности и слабость разобщённых одиночек. Потом ломали какой-то плоский каменный каравай и надкусывали его с разных сторон, потом что-то пили из одной чаши…

Застолье началось в полдень, на улице, где наспех сколотили деревянные столы и вынесли из пентагр лавки. Продолжалось оно почти до полуночи: с плясками, песнями, прыжками через ямы с разведёнными на дне кострами, воспоминаниями о детстве Верта, детстве родителей Верта, детстве бабушек, дедушек и некоего боевого пращура Верта по имени Латуфер, который в пьяном угаре как-то вилами заколол соседскую свинью, приняв её с пьяных глаз за приспешника Нечистого. Если бы не Верт, ободряюще сжимающий под столом мою ладонь, я бы ещё днём сбежала от всех этих "увеселений" в город.

- Это давние традиции, в том числе моей семьи, Винс, – сказал он мне, словно извиняясь. – Пусть люди повеселятся, им и правда всё это нравится.

- А тебе? – спросила я, тщетно пытаясь отодвинуться от невесть откуда взявшейся бабки-соседки, подпиравшей меня слева и то и дело пьяно икающей мне на ухо.

- Может, лет через двадцать мы будем так же выдавать замуж нашу дочь или женить сына… А я сейчас жду не дождусь, когда же они все уйдут и мы с тобой останемся вдвоём. Только ты и я.

Он сжал мои пальцы сильнее и осторожно погладил запястье. Я вспыхнула, схватила первый попавшийся стакан, хлебнула и закашлялась – вино с терпким ягодным привкусом обожгло губы. Верт ни разу не позволил себе что-то большее, нежели достаточно целомудренный поцелуй или почти братские объятия, и иногда я даже жалела о том, что он такой правильный и сдержанный. Но жалеть оставалось недолго.

***

- Все ушли, – сказала я Верту. На самом деле какие-то звуки: песни, выкрики, хохот – ещё доносились, но это было уже где-то там, за гранью нашего маленького уютного мира. Мы присели на качающуюся на скрипучих пеньковых верёвках лавочку, подвешенную к потолку веранды на манер качелей. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Верт обнял меня за плечи, пальцы мягко скользнули по плечу. Тлеющие в жестяных блюдцах горстки сушёных трав отгоняли мошкару. Над тёмной полосой леса взошла луна, и августовский воздух с нотками горьковатой осенней прохлады был свежим, пьянящим. Или наконец-то дало знать о себе выпитое вино? Я и попробовала-то всего чуть-чуть, но голова сладко кружилась, и я потёрлась щекой о ладонь мужа. Мужа! Как странно и непривычно это звучало.

- Пойдём в дом? – тихо сказала я.

- Пойдём, – так же тихо откликнулся он, чуть сдавил пальцы и добавил. – Я люблю тебя, Винс. Что бы ни случилось… я люблю тебя и всегда буду любить.

А у меня неожиданно морозец пробежал по коже, будто плеснули ледяной водой за шиворот. Кто же откажется услышать такое искреннее, пусть и немудрёное признание? Но мне отчего-то стало не по себе, словно томительное плохое предчувствие прошило насквозь.

- Пойдём! – я дёрнула Верта за рукав, стараясь не выдать себя голосом.

Давно уже миновали варварские времена, когда после брачной ночи вывешивали на поленницу дров окровавленную простыню… Но ловко и старательно застеленная теми же свахами-тётками постель – несколько лавок, составленных рядом – поражала своей скрипучей на вид снежной белизной. Я почувствовала себя участницей некоего ритуала, словно мы были не мужем и женой – самостоятельными взрослыми людьми, а жертвенными агнцами на алтаре.

- Такое чувство, что вся деревня сегодня будет смотреть в окна, не отлыниваем ли мы от наших супружеских обязательств, – неловко пошутила я.

- Какая мне разница, кто там на что будет смотреть, – ответил Верт. – Я-то буду смотреть только на тебя. Ты прекрасна.

Мы замерли перед кроватью-алтарём, ряженые в свои ритуальные свадебные наряды. А потом я повисла у Верта на шее:

- Пойдём отсюда!

- Куда?! – ошеломлённо уставился он на меня.

- Не знаю! Уедем… сбежим. В город. Куда угодно!

- Винс, успокойся…

- Я спокойна!

- Всё будет хорошо…

- Пожалуйста. Я прошу тебя! Давай уйдём отсюда. Хотя бы на одну ночь… На эту ночь, Верт. Умоляю тебя! Переночуем в гостинице или у моей тётки в Тавенгорте. Уйдём отсюда, ещё не поздно, давай же…

Я тянула его к двери, но Верт резко и решительно прижал меня к себе, развернулся, подталкивая к кровати.

- Винс, успокойся, всё хорошо, всё в порядке! Я… я ничего тебе плохого не сделаю, всё будет хорошо, все боятся поначалу, а я буду… – его голос был участливым и самую чуточку снисходительным. – Я буду очень осторожен.

«Дело вообще не в тебе!» – хотела я сказать, но не сказала, сама не понимая причин своей странной истерики. Замолчала и беспомощно опустилась на лавки – несколько тяжёлых и мягких матрасов делали импровизированное ложе мягче моей городской кровати. Верт стянул вышитую рубаху через голову – он вырос статным широкоплечим мужчиной. Потянулся ко мне, развернул к себе спиной, стал расстёгивать хитрые крючки на спине:

- Давай помогу.

Я сжала на коленях трясущиеся руки.

В этом нашем «временном» доме никакой скотины пока не было, хотя мать Верта, деловая крупная женщина с широкими натруженными ладонями, и собиралась от всей души поделиться с городской невесткой-белоручкой курами и бодливой, но весьма щедрой на молоко козой. Но внезапно мне показалось, что за дверью, за стенами кто-то скулит, квохчет, тихо, тревожно и жалостливо. Или это был страх?

- Собака воет?

- Что?

Верт остановился, глядя на меня сверху вниз.

- Слышишь, собака воет?

- Ну, может быть. И что? В деревне собак полно, а сегодня луна полная. Не волки же.

- Мне страшно. Задвинь щеколду.

- Я с тобой.

- А ружьё где?

Верт присел на корточки. Положил ладонь на моё колено.

- Винси, у нас отродясь чужаков не было, а из диких зверей разве что зайцы в особо голодную зиму забредали да лисы. Успокойся. Ну, вот, смотри! – он встал и действительно задвинул щеколду, тяжёлую, скрипучую. Подошёл к масляной лампе, стоящей в пятом углу избы, где божница, и выключил её, провернув фитиль. Пентагра погрузилась в мягкий полумрак – продолжали гореть пять свечей на столе.

Верт снова подошёл ко мне. Сел рядом, потянул рукава вниз, стягивая с меня неудобное, слишком тесное платье. Наклонился и поцеловал в голое плечо.

- Всё хорошо, Винси. Расслабься.

Расслабиться! Хотела бы я… Зелёное платье Верт ловко и аккуратно сложил стопочкой – не иначе как уже рассчитывал передать ещё не рождённой и даже не зачатой дочери… Забавный. Простой. Добрый. И очень хороший. Мне не о чем волноваться.

- Я люблю тебя, – сказала я и прикрыла глаза, чувствуя взгляд Верта через тонкую ткань новой хлопковой сорочки. У сорочки не было ни крючков, ни пуговиц: достаточно было развязать завязки на груди. Верт провёл ладонью по моим плечам, спине, подтянул к себе и поцеловал, продолжая мягко поглаживать, а потом осторожно пересадил себе на колени. Я действительно попыталась расслабиться, хотя тоскливый вой снаружи не то что не умолк – стал надрывнее, даже надсаднее, и отчётливее.

- Ишь, разорались, – пробормотал Верт, и глаза я открыла.

Пламя свечей задёргалось, заколыхалось, заставляя золотистые отсветы на стенах отплясывать диковинные танцы. Верт потянул вниз узенькую лямку, мягко оголяя грудь. Улыбнулся мне.

И в этот самый момент пара свечей погасла, а внутренняя щеколда пронзительно, сердито скрипнула.

Остро запахло осенней прелой листвой.

Слова молитвы застряли у меня на языке, точнее, я пыталась произнести их, но ничего не получалось, как тогда, четыре года назад, в лесу, когда наши с Вертом крики словно проглатывались потемневшим уплотнившимся воздухом.

В лесу!

И моментально мне вспомнился Зверь, и наш разговор на грани яви и сна. Но это было так давно… Этого вообще не было, потому что попросту быть не могло!

Дверь распахнулась, точно от порыва бешеного ветра, хотя ветра-то никакого не было: оставшиеся три свечи продолжали гореть, слабо подёргиваясь язычками оранжевого пламени. Верт вскочил на ноги, сдвигая меня за себя, но я поднялась тоже, чувствуя не то что бы даже обречённость – отчаяние, которое внутри меня выло, царапалось и скулило, как запертая в клетке псина…

Я выглянула из-за его плеча, ожидая увидеть Зверя, моментально вспомнив его исполинский рост, могучую ленивую силу длинного тела, бесшумное движение когтистых лап…

Но на пороге стоял человек, самый обычный на первый взгляд. Высокий – но не слишком, и не сказать, чтобы шире Верта в плечах. Незнакомец сделал шаг вперёд, и я буквально почувствовала, как расслабился муж – он-то ожидал увидеть опасного грабителя, агрессивного чужака. А нашим ночным гостем был совсем ещё молодой мужчина, с каштановыми волосами почти до плеч. Одет он был в белую рубашку и тёмные брюки, и до смешного – если не вглядываться пристально – походил в этом на Верта. Тот, правда, рубашку уже снял и приглаженные волосы растрепал.

В руках у незваного гостя не было ни ружья, ни ножа, ни даже обычной палки, и в то же время… в то же время всё во мне сжималось от ощущения неотвратимой беды, беды, которая вот-вот сломает мою жизнь, точно тяжёлый ботинок сухую ветку.

Дверь захлопнулась, хотя я не заметила, чтобы незнакомец толкнул её рукой, ногой или спиной. Он просто разглядывал нас, и я торопливо одёрнула сорочку под этим непроницаемым взглядом холодных, как весенний ручей, глаз.

- Вы ошиблись домом, – сказал Верт. Он не был всё же столь самонадеян, чтобы сразу же велеть чужаку убираться и не настолько глуп, чтобы восклицать «кто вы?!» и «что вам здесь надо?!». Несмотря на то, что мой муж был крупнее, выше и, возможно, физически гораздо сильнее ночного гостя, он не мог не почувствовать вопиющую странность этого ночного вторжения.

- Нет, не ошибся, – спокойно ответил чужак, и я закусила губу, потому что узнала голос. Не могла не узнать.

- Я вас не знаю. И не звал, – кажется, Верт уже понял, что миром дело вряд ли решится, однако всё ещё сохранял видимость спокойствия, вероятно, ради меня и своего нового статуса женатого мужчины. – Я прошу вас покинуть этот дом.

– Не к тебе пришёл, тэй.

- А к кому же?

- К ней.

Всё-таки выдержка Верту изменила, и он подался вперёд, пружинисто, упруго. Незнакомец не попятился, даже пальцем не пошевелил, только глаза блеснули на миг ледяной синевой драгоценного камня. И Верт забился, опутанный словно бы проросшими из пола гибкими живыми ветвями, моментально обхватившими его руки и ноги наподобие паучьего кокона.

Я вскочила и выбежала вперёд, заслоняя его от гостя.

- Стой! Не трожь его!

Теперь мы стояли друг против друга, и я смогла во всех деталях разглядеть его лицо – бледное, с тонкими правильными чертами и тёмными, вразлёт, словно кистью выписанными бровями.

- Помнишь меня? – спросил незнакомец. – Уговор есть уговор, заблудница. Я пришёл.

- Не сегодня, – сказала я. – Не сейчас. Пожалуйста…

- Почему же? – он улыбнулся, белозубо и хищно, и я содрогнулась.

- Я не отдавала себе отчёта в своих словах… Ребёнком была. Нельзя так.

- Но сейчас ты уже не ребёнок, – он оглядел меня, босую, с бесстыдно голыми плечами, задержавшись взглядом на груди, и я пожалела, что ничего не накинул поверх тонкотканной сорочки. – Невеста.

- Не невеста. Жена. Я уже не принадлежу себе полностью. У меня муж есть, тэй!

- Это по людским законам, – отозвался он. – Знаю я их. Две строки в книге, хранящейся в одном из городских домов да подтверждение от того, кого вы считаете наместником бога на земле, и кто на деле такой же человек, как и прочие. Глупые обряды ряженых человечков, Виссентия. Пыль на ветру.

Он знал моё имя, хотя я его не называла. Он помнил тот дурацкий уговор. И требовал исполнения, уверенный в своей правоте и силе.

Но я всё ещё старалась держаться прямо, не обращать внимание на молча барахтающегося Верта за спиной. И не выказывать страха перед этим.

- Не в них дело. Я люблю своего мужа. Я ему слово дала, ему клялась в верности.

- Ты и мне слово давала. Раньше. Ночь началась, я требую эту ночь, и ты моя до рассвета. Иди со мной.

- Я никуда с тобой не пойду! Ему принадлежу, – я махнула в сторону Верта. – Детское слово силы не имеет. Я очень благодарна тебе за спасение, за помощь, но пойми ты… Я человек, а ты…

- Мне не нужно твоей пустой благодарности. Твой муж получит тебя завтра: я держу своё слово. Или, по-твоему, одна ночь значит больше его жизни? Что ж…

Хозяин леса оказался рядом с Вертом, глядящим на него с нескрываемой бессильной ненавистью. Говорить муж не мог – бурно проросшая листвой лоза заткнула ему рот, но всё видел и слышал, разумеется.

- Так ты утверждаешь, что его жизнь стоит меньше, чем ты была готова заплатить тогда?

- Нет! – выкрикнула я, увидев скользящую по рёбрам Верта острую ветвь, словно бы выискивающую кратчайший путь к сердцу. – Нет, не надо… Не трогай его!

- Не хочешь уходить, можно остаться здесь, – сказал гость. Протянул руку и ухватил меня за косу, принялся распутывать, пока освобождённые волосы не рассыпались по плечам. – Меня не смущают чужие взгляды.

Пальцы скользнули по виску, по щеке. Приблизили моё лицо к его. Он чуть наклонил голову, по-птичьи, разглядывая меня. Почти ткнулся носом в щёку, втянул запах, а затем коснулся тёплым влажным языком – прикосновение было мимолётным и тёплым, но меня передёрнуло от отвращения. От осознания того, что Верт видит, как со мной обращаются, а я не могу ни закричать, ни ударить, ни попытаться убежать. Точнее, могу попытаться, да только какой в этом смысл? Нечеловеческая сила, заставлявшая открываться запертые изнутри двери, управлявшая окружающим пространством подавляла.

- Ну зачем я тебе? – я невольно всхлипнула, не желая поверить, что происходящее мне не снится. – Ну зачем тебе я?! Сколько есть других… Ты мне жизнь сломаешь, за что, зачем, я же…

- Ты мне понравилась. Пахнешь вкусно. Мне редко кто нравится из людей. Кровь твоя меня позвала. Уговор есть уговор. Не вини себя. Он, не ты, тогда в прореху миров угодил, он тебя благодарить за жизнь должен, а не винить.

- Он меня никогда не простит. Отпусти его. Это только наш уговор…

- Как рассветёт, так и отпущу. Ничего, парень крепкий, подождёт чуток, – гость посмотрел поверх моей головы на Верта. – Видишь ли, жена твоя однажды тебе жизнь спасла. Да видать, не рассказала, скромница. А взамен я забираю её на эту ночь, человек. Зла не причиню, любить буду. Смотри – я забираю, она не хочет идти. Но пойдёт, чтобы ты жил. Хоть ты и дурак, человек, сильный, но глупый и злой. Я вижу, я умею… Идём, Виссентия, – он протянул мне руку, и я обернулась к Верту, отчаянно.

Взгляд у него был жуткий. И та жуть, что росла внутри меня, прорвалась слезами и дрожью, меня затрясло так, что если бы держала в руках кружку с водой, разлила бы всё до донышка.

Но на ногах устояла. Вложила руку в горячую ладонь Зверя.

И пошла.