Хозяйка древнего замка, или Таинственный граф в наследство

— Взгляни, что у меня. Сколько ты уже не ела? День? Два? Выйди оттуда, пожалуйста.

Из темноты чердака на меня смотрела пара недоверчивых детских глаз. Вернее, не на меня — на миску каши в моей руке. Спасаясь от побоев, девочка забилась в щель за спинкой дивана, неплотно придвинутого к стене. Подобраться к ней мешала другая мебель, сваленная вокруг беспорядочной грудой хлама.

Туда, куда пролезет тощий оголодавший ребенок, взрослой женщине с формами хода нет.

— Лиззи, пожалуйста. Я тебя не трону.

Разумеется, девочка мне не верила. Ни единому моему слову. Ведь эти синяки на ее тонких, как прутики, ножках оставила бывшая владелица моего тела. Ее родная мать.

Как теперь заслужить доверие этой зашуганной малышки? Она словно испуганный зверек, привыкший к пинкам, а у меня лицо ее обидчицы, той, что должна была заботиться и любить, но вместо этого орала и чуть что хваталась за розги.

— Пожалуйста, тебе надо поесть.

Из темноты до меня доносилось частое, прерывистое дыхание. Так дышит тот, кто очень боится. Малышка отползла в угол и оттуда смотрела голодными глазами на миску каши в моей руке. Она вся съежилась, словно стараясь стать меньше и незаметнее. От этой картины сердце в моей груди рвалось на части.

Что же делать?

Как заставить Лиззи поесть?

Бедняжка думала, что я пытаюсь выманить ее из убежища едой, чтобы снова избить. Кларисса Кейдж именно так бы и поступила, увидев, что ее запрет нарушили. У нее была коллекция дорогих фарфоровых кукол. Она хранила их в шкафу за стеклом — красавиц в нарядных платьях, с длинными шелковистыми волосами и деталями на шарнирах. Они умели моргать, у них сгибались руки и ноги — ну как можно устоять и не стащить одну для игры, тем более, когда тебе семь и у тебя совсем нет игрушек?

Кларисса Кейдж знала, как ее маленькой дочке хочется себе куклу. Любую куклу. Хотя бы дешевую тряпичную. Она прекрасно видела, с какой завистью Лиззи смотрит на игрушки соседских девчонок. Замечала она и то, с каким трепетом малышка всякий раз ждет своего дня рождения в надежде на подарок. И как замирает перед витринами детских магазинов, чтобы полюбоваться на фарфоровых прелестниц и помечтать, если уж не может подержать их в руках.

Все эти воспоминания будили в моей душе дикую ярость. И желание дать этой бедной крошке то, чего она была лишена все семь лет своей жизни.

Несчастный ребенок!

Мне детей бог не послал, и меня накрыло таким острым состраданием, что защемило в груди.

Ну почему одни рожают, как кошки, и не ценят то, что имеют, а другие любили бы, берегли, но годами лечатся от бесплодия?

Дети — великий дар!

Клянусь, с этой минуты в твоей жизни, Лиззи Кейдж, начнется новая полоса — светлая и счастливая.

Я еще немного посидела рядом с диваном, слушая сопение девочки, и с сожалением поняла, что ее оттуда не выманить. Тогда я опустила миску с кашей на пол и осторожно задвинула в щель, где пряталась моя испуганная мышка.

Лиззи не шелохнулась. За диваном было грязно, и в ее белокурых волосах запутались клочья паутины. А еще она дрожала от холода, потому что день выдался ветренный и дождливый, а чердак не отапливали.

— Ешь, ну что же ты.

Но Лиззи не двигалась с места. Сглатывала слюнку, косилась то на меня, то на еду, но не смела подползти к тарелке. И тут я поняла. Она ждет подвоха! Думает, что, когда потянется к миске, я схвачу ее за руку и вытащу из убежища, а потом погоню к деревянной лавке с розгами. У Клариссы Кейдж в доме было специальное место для наказаний.

— Не бойся.

Миску с кашей я протолкнула поглубже в щель, а потом отошла подальше от дивана.

— Смотри, я не смогу до тебя дотянуться.

Теперь со своего ракурса я Лиззи не видела, но слышала, как она боязливо крадется к еде.

Боже, дай мне сил не разрыдаться от жалости! Дай терпения, чтобы приручить этого дикого зверька. Научи выживать в новом мире.

В глазах пекло. Пока девочка ела, я спустилась на первый этаж и достала из шкафа шерстяной плед.

Так быстро малышка из-за дивана не вылезет, а на чердаке холод собачий — замерзнет, заболеет, пусть хотя бы в одеяло завернется. Подумав, я решила взять с собой еще и куклу, и маленькую шоколадку, спрятанную в серванте. 

Сладостями Лиззи не баловали. Конфетами и печеньем она лакомилась только тогда, когда удавалось стащить их с кухни под страхом наказания.

Вот же стерва эта Кларисса Кейдж!

Сама виновата, что связалась с подонком, который бросил ее беременную. Зачем вымещать на дочери злость за свою неудавшуюся личную жизнь? Но Кларисса вымещала. Она винила Лиззи во всех своих неудачах.

Завернув в плед куклу и шоколадку, я уже ступила на лестницу, когда раздался стук в дверь.

На пороге стоял седовласый господин в сером долгополом пальто из тех, что были в моде у мужчин этого мира. Память подсказала, что с этим человеком у Клариссы были какие-то дела. Кажется, он обещал поправить ее материальное положение, сильно пошатнувшееся в последнее время, но подробностей я не знала.

— Я все устроил, — заявил незнакомец, когда я пригласила его в гостиную. — Замок Вулшир теперь ваш. Вернее, станет вашим, когда Его Сиятельство Роберт Дарес отдаст богу душу. Мы убедили его написать завещание.

Я кивнула, стараясь не показывать свою растерянность. Руки дрожали. Я очень нервничала из-за того, что приходилось выдавать себя за другого человека, да еще и память Клариссы подводила. Некоторые моменты ее прошлого прятались в тумане.

— Надеюсь, вы хорошо осознаете, что пути назад нет, — прищурился мой собеседник, и в его чертах проступило что-то неприятное, крысиное, взгляд стал жестким. От этого взгляда морозом пробрало до самых костей.

Не понимая, о чем идет речь, я нерешительно кивнула. Шестое чувство подсказывало, что лучше не возражать и не задавать вопросов.

— Вы должны сделать то, о чем мы договаривались.

О чем мы договаривались?

Что я должна сделать?

Сердце забилось чаще. Ладони вспотели. Я почувствовала себя в ловушке.

Во что ты вляпалась, Кларисса?

Вляпалась, точно вляпалась — я это чувствовала!

Этот мужчина, его тон, его взгляд мне категорически не нравились. Незнакомец казался человеком жестоким, злым, беспринципным. От него веяло опасностью.

— Уверен, трудно не будет. Теперь, когда вас по закону определили опекуном Его Сиятельства, вы легко сможете все провернуть, и каждый из нас получит то, чего хочет.

Опекуном?

Все провернуть?

О чем это он?

С хитрым видом незнакомец достал из кармана какую-то вещь и протянул мне.

Что это?

Я покрутила в руках маленькую бутылочку, закупоренную пробкой из воска. Внутри была жидкость, прозрачная, как вода.

— Лекарство, — пояснил мужчина в ответ на мой вопросительный взгляд, но его ухмылка… Его ухмылка наводила на нехорошие подозрения. — Добавляйте в питье графа дважды в день.

Наверное, в моей ситуации лучше было молчать, но я не смогла удержать язык за зубами:

— Для чего это?

Стеклянные стенки флакона, сперва холодные, быстро нагрелись от тепла моей ладони.

— Вы знаете, для чего, — прищурился мужчина в соседнем кресле. — У нас с вами общая цель. Помните о кредиторах, леди Кейдж. Если в вас внезапно проснулась совесть, вспомните о том, что дом ваш заложен и очень скоро вы останетесь без крыши над головой.

Это была правда. Владелица моего тела с детства привыкла к роскошной жизни, но с рождением внебрачной дочери лишилась наследства и родительской поддержки.

«Позор семьи», — так назвал Клариссу отец, перед тем как вышвырнуть ее вон из родового гнезда.

Конечно, молодую мать не оставили совсем без средств к существованию. Сослали подальше, в глухую провинцию, и выделили небольшое содержание, которого, разумеется, не хватало на все ее потребности.

Работать Кларисса Кейдж не желала, считала это ниже своего достоинства, а жить на широкую ногу хотела очень, поэтому со временем влезла в долги. В этом она, к слову, винила свою малолетнюю дочь, а еще немного — родителей.

— Итак, вы готовы завтра переехать в Вулшир и взять на себя обязанности по уходу за графом? — уточнил мой гость, и я кивнула, потому что, как он и говорил, назад пути не было. Кларисса Кейдж зашла слишком далеко, связалась с опасными людьми, узнала об их коварных планах — пойти на попятную ей не позволили бы. — Тогда утром я пришлю за вами экипаж.

Когда этот неприятный тип скрылся за дверью, я почувствовала облегчение. Наш короткий разговор вытянул из меня последние силы. Я так разнервничалась, что даже платье под мышками намокло. Каждую секунду я боялась выдать в себе притворщицу неосторожным словом или необычным для Клариссы поведением. Опасалась, что мне зададут вопрос, на который я не буду знать ответа, потому что моя память полна белых пятен.

Со вздохом я взяла в руки плед и начала подниматься по лестнице.

«Надо со всем этим разобраться, — думала я. — Если графа пытаются отравить, надо ему помочь. А еще Лиззи…С ней тоже надо что-то делать. Боже, сколько проблем! Голова идет кругом».

На чердаке пахло грязью, сыростью и пыльными тряпками. Гнилые доски скрипели под ногами при каждом шаге. Старая мебель, накрытая белыми простынями, выплывала из темноты, напоминая призраков.

Пришлось зажечь масляную лампу, потому что окошко под крышей было маленьким и почти не давало света, да и время близилось к вечеру. На горизонте, над колосящимся полем, уже зажглась алая полоса заката.

— Лиззи? — я опустилась на колени возле дивана, за которым пряталась девочка.

Миска из-под каши была вылизана до блеска и стояла на полу. От нее за диван тянулась дорожка, проложенная в густой белой пыли. Оттуда, где эта дорожка заканчивалась, из темноты, до меня доносился тихий звук дыхания.

— Здесь холодно, я принесла тебе плед.

Не дожидаясь ответа, даже не надеясь на него, я быстро протолкнула ткань в укрытие Лиззи.

За спинкой дивана послышалось копошение. Малышка пыталась завернуться в одеяло. Это было непросто, учитывая тесноту ее убежища.

— Смотри, это тоже для тебя, — когда снова стало тихо, я осветила лампой шоколадку в своей руке.

Лиззи в полумраке шумно сглотнула, но не соблазнилась угощением.

Выманить ее не получилось. Я знала, что просто не будет, но все равно расстроилась.

— Держи, она твоя. Тебе не надо меня бояться.

С шоколадкой я поступила так же, как с миской каши и пледом, — сунула в щель за спинкой дивана и отстранилась, чтобы Лиззи не боялась приблизиться. Спустя некоторое время из темноты возникла белая детская ручка и жадно схватила сладость.

Захрустела бумажная обертка. Судя по звукам, Лиззи развернула подарок и принялась за еду.

«Не догадалась принести ей чаю», — подумала я, но не решилась оставить девочку, чтобы спуститься на кухню.

Время шло. Я зябко поежилась — сама продрогла на этом проклятом чердаке, полном сквозняков, а дочка Клариссы, похоже, собралась здесь заночевать. В грязи и пыли. В холоде.  Среди пауков и ночных кошмаров, рожденных темнотой и детской фантазией. Этого допустить было нельзя. Заболеет ведь!

В ход пошла тяжелая артиллерия. Фарфоровая кукла. Нарядная красавица с белыми локонами и кокетливой шляпкой.

— Лиззи, это подарок.

Я положила куклу перед собой. Чтобы взять ее, малышке придется покинуть свою диванную крепость.

— Я дарю ее тебе. У тебя же две недели назад был день рождения.

Я старалась говорить мягко, ласково, вкладывая в свой голос всю нерастраченную нежность и желание стать матерью. Я надеялась, что мой добрый тон успокоит Лиззи, заставит ее мне довериться.

Разумеется, так просто девчушка не сдалась. Несколько минут я купалась в напряженной тишине, но чувствовала, что искушение велико: Лиззи отчаянно желает получить куклу и не сводит с нее глаз. Это же была ее мечта. Игрушка! Первая! Своя! Личная. Настоящая. Как тут отказаться?

Медленно, осторожно малышка начала красться к кукле.

Из темноты возникло ее бледное, отощавшее личико с огромными глазами и острым подбородком. Но где же круглые румяные щечки, какие бывают у всех детей? Щеки у Лиззи запали от голода, тонкая кожа обтянула скулы.

— Боженька услышал и заколдовал тебя? — шепнула она с надеждой и настороженностью во взгляде. — Я долго молилась. Каждую ночь. И он услышал, да? Ты теперь другая? Добрая? Ты теперь будешь меня любить?

Глядя на меня невероятными чистыми глазами, она заплакала.

Слезы потекли и по моим щекам.

Свою первую и пока единственную куклу Лиззи прижимала к груди, как величайшее сокровище. Она не выпускала ее из рук. Гладила по длинным волосам, стараясь не сдвигать с места маленькую шляпку на голове.

Она любовалась ею. Устраивала у себя на коленях и просто смотрела на куклу счастливым взглядом, даже не решаясь с ней играть. Видимо, до сих пор не могла поверить, что эта красавица принадлежит ей, что игрушку не отнимут.

Со мной Лиззи вела себя настороженно. Было видно, что ее исстрадавшееся детское сердечко жаждет любви, но малышка боится довериться мне, боится, что чары, наведенные милосердным богом, могут спасть в любую секунду и ее мать снова станет чудовищем. Пытаясь развеять опасения Лиззи, я улыбалась ей самой ласковой улыбкой, говорила самым нежным голосом, одаривала самым мягким взглядом, но рядом со мной бедняжка все равно была настороже, как дикий зверек, готовый сорваться с места и убежать в случае угрозы.

После разговора на чердаке я отвела Лиззи к умывальнику, а потом в ее комнату и уложила в кровать. Все то время, что я готовила девочку ко сну, она следила за мной с напряженным, недоверчивым выражением на худом личике. И словно изумлялась каждому моему действию. Тому, что я подоткнула ей одеяло. Тому, что принесла теплую грелку, чтобы согреть постель. А когда я уселась рядом и предложила прочитать на ночь сказку, глаза малышки и вовсе стали круглые-прекруглые.

Детских книг в доме не было, поэтому пришлось покопаться в памяти. Я рассказала ей переделанную под чужой мир и сильно сокращенную историю Алисы в стране чудес. Малышка слушала меня, затаив дыхание. Даже не моргала. Кажется, ее увлекла не столько сама сказка, сколько мерный, успокаивающий звук моего голоса.

После того, как я закончила, Лиззи казалась еще более взбудораженной, чем раньше. Сна у нее не было ни в одном глазу. Она молчала, смотрела на меня, хлопала длинными золотистыми ресницами и крепко сжимала край одеяла на груди.

— Положить куклу рядом с тобой? — спросила я.

Малышка замотала головой с таким видом, словно мое предложение было чем-то кощунственным. Она с любовью взглянула на свое фарфоровое сокровище на тумбочке у кровати.  Я поняла, что девочка боится повредить куклу во сне, если та будет с ней в постели.

— Спокойной ночи, Лиззи. Все изменилось. Теперь все будет хорошо.

Я тепло улыбнулась ей и вышла за дверь, уверенная, что малышка еще долго не уляжется, переполненная эмоциями.

* * *

Утром я приготовила для нас двоих овсяную кашу на молоке. Сама. От услуг кухарки Клариссе Кейдж пришлось отказаться давным-давно: с некоторых пор материальное положение не позволяло ей держать в доме прислугу. Этот факт не просто расстраивал изнеженную аристократку — приводил в бешенство, в лютую ярость, которая выливалась на ребенка.

С куклой в руке Лиззи спустилась по лестнице и робко замерла у ее подножия, не решаясь войти в столовую.

Я приветливо помахала девочке, подзывая к себе.

Сегодня распогодилось. Утро выдалось солнечным, а ночью шел дождь, поэтому из приоткрытого окна в дом проникала приятная свежесть. Этот воздух, необычайно чистый — такой в нашем мире бывает только в лесу и глухих деревнях — хотелось вдыхать полной грудью. Я с наслаждением впустила его в легкие и закрыла окно. Начало весны. Тепло было еще обманчивым, ветра — холодными и коварными. Я боялась, что Лиззи может продуть. Проветрила комнату и хватит.

Вместе мы устроились за столом. От окна на белую скатерть падала полоса золотистого света. Глядя на то, как солнце подсвечивает посуду и столовые приборы, я вдруг ощутила острый приступ счастья. Такого яркого, щемящего, внезапного.

Моя прошлая жизнь закончилась ужасно. Я не хотела возвращаться к ней даже в мыслях и была безмерна рада шансу начать все с чистого листа. В другом теле, в другом мире, в другом окружении.

С дочерью, о которой мечтала все восемь лет своего бесплодия.

Когда мы позавтракали, у крыльца остановилась черная крытая карета, запряженная тройкой лошадей вороной масти.

И настроение сразу испортилось. Я вспомнила про подозрительную бутылочку с лекарством, которую вчера вручил мне мой неприятный гость.

Ехать в Вулширский замок не хотелось. Там я сразу окажусь в центре непонятных интриг, вовлеченная в опасную игру, о правилах которой ничего не знаю.

Но разве был у меня выбор?

Вещи я собрала еще с вечера. Осталось попросить кучера погрузить дорожный сундук на багажное место позади экипажа.

Во дворе упоительно пахло весной. Пели птицы. На голубом небе светило солнце. Пока возница занимался вещами, мы с Лиззи забрались в кузов и расположились на мягком диванчике. Девочка прижимала к груди свою куклу.

И вот карета тронулась, заскрипели рессоры, застрекотали колеса, захлюпали по раскисшей земле копыта лошадей. Пейзаж за окном пришел в движение, дом начал уплывать назад, сменился полем с нежно-зеленой травой, умытой дождем.

Мы проехали небольшую деревушку, поднялись на холм, и в конце проселочной дороги я увидела замок из белого кирпича, с башенками под красными конусами крыш.

На крыльце стояли несколько человек. Я прищурилась, пытаясь понять, есть ли среди тех, кто вышел нас встретить, Его Сиятельство Роберт Дарес. Хватило ли ему сил покинуть свою спальню?

В моем представлении замки — это величественные и мрачные сооружения, от которых веет надежностью и стариной. Замок Вулшир выглядел величественно, но не мрачно. Наверное, из-за приятного сочетания цветов: белой кладки стен и красной черепицы на крыше.

Это был не замок из сурового средневековья, а замок принца из диснеевской сказки. Жаль только, принц в моей сказке был стар и немощен. И это мне предстояло спасать его от злого дракона, заточившего бедолагу в башне.

Безотчетным жестом я опустила руку в карман короткого пальто, накинутого поверх длинного платья, и нащупала стеклянный бок бутылочки с лекарством.

Что это за лекарство?

То, которое отправляет богатых дворян, ставших помехой, на тот свет?

Мы вышли из кареты. Лиззи робела, и я взяла ее за руку. Этот жест очень удивил девочку, она напряглась еще больше, потом расслабилась. Детская ладонь в моей руке обмякла, стала вялой и безвольной, словно малышка не знала, как реагировать на такое поведение матери. Вместе мы неторопливо направились к крыльцу по широкой гравийной дороге, берущей начало у въездных ворот.

На крыльце стояли трое. Среди них — скользкий и неприятный тип, навестивший меня вчера, тот самый дракон из сказок, от которого мне предстояло спасать прекрасного принца, вернее, совсем не прекрасного старого больного графа.

— Леди Кейдж, — улыбнулся он отталкивающей кривой улыбкой и стал еще больше похож на крысу — крупного грызуна с маленькими хитрыми глазками. — Позвольте представить ваших помощниц по уходу за домом и Его Сиятельством Робертом Даресом. Это Шарлотта.

Пухленькая женщина в черном платье с передником и в белом чепце присела в поклоне.

— Шарлотта не позволит вам зарасти пылью. А это Агнесс. Она не оставит вас голодными.

Другая женщина, очень худая, с изможденным лицом, оплывшим от морщин, повторила жест напарницы. Ее руки слегка тряслись, и, как мне показалось, не от волнения, а от развивающейся болезни.

Обе служанки были в возрасте, ни одна из них не выглядела крепкой, здоровой, проворной, и я очень сомневалась, что они станут мне хорошим подспорьем.

Когда мы вошли в дом, мои опасения подтвердились. Если снаружи замок казался основательным, построенным на века, то внутри стало ясно, как он обветшал.

Время объело каменные стены. Деревянная лестница, некогда бывшая украшением холла, потеряла несколько ступенек — подниматься по ней было просто-напросто опасно!

Подняв голову, я увидела над собой гигантскую кованую люстру, висящую на длинной цепи. Черные перекладины и гнезда для свечей были все в паутине.

Пыль, паутину я еще могла понять: чтобы держать в чистоте такой огромный дом, двух престарелых служанок недостаточно. Но почему никто не пригласил в замок плотника и не починил лестницу?

— Его Сиятельство не терпит посторонних людей в своем убежище, — робко пояснила Шарлотта, словно прочитав мои мысли. — Он очень стыдится своего недуга, поэтому разогнал всю прислугу.

— Да, господин очень горд, — закивала Агнесс. — Ему больно, когда его видят слабым и беспомощным. Он почти не выходит из своей спальни.

Женщины замолчали, глядя на меня с опаской, будто осознали, что сболтнули лишнего.

— Кучер займется вашими вещами, — сказал скользкий тип, сканируя меня взглядом. — Покои для вас уже подготовлены. Отдайте Шарлотте пальто и ступайте за мной. Его Сиятельство хочет с вами поговорить.

— А моя дочь? — я чуть крепче сжала детскую ладошку, и Лиззи вдруг ответила на мое рукопожатие. В груди потеплело: оживает девочка, отогревается.

— Шарлотта покажет ей ее комнату.

Лиззи отпустила меня с большой неохотой. Было видно, что ей не хочется оставаться с незнакомой женщиной, но крысомордый тип уже поторапливал меня.

Мы начали подниматься по лестнице, осторожно переступая поврежденные ступеньки.

Спальня графа находилась на втором этаже, и это меня удивило. Почему не на первом? По такой лестнице и здоровому человеку тяжело спуститься, что уже говорить про больного. Получается, Его Сиятельство заперт наверху? Совсем не выходит на улицу, не дышит свежим воздухом?

— Проходите, — дверь передо мной распахнулась.

Я заметила широкую кровать с высоким позолоченным изголовьем, а на ней — мужчину в белой сорочке для сна. Прикрытый одеялом, он полулежал среди вороха подушек.

 Изумленная, я сбилась с шага.

Я ожидала увидеть дряхлого старика, но граф Роберт Дарес был молод и невероятно красив. Красив, несмотря на то что был очень бледен и явно болен.

Красив, даже вопреки тому, что…

Кое-что в его облике удивило и смутило меня.

Черты лица у молодого графа были правильные, аристократические. Про таких людей в моем мире говорят: «Чувствуется порода». Прямой нос с аккуратными крыльями. Выраженные скулы. Мужественный подбородок. Темные волосы аккуратно расчесаны и собраны на затылке лентой.

Глубокий ворот сорочки обнажал кусочек груди. За время болезни граф отощал, но было видно, что раньше он находился в отличной физической форме. Не все мышцы истаяли от страшного недуга.

Услышав шаги, граф Роберт Дарес повернул голову на звук и безошибочно отыскал меня взглядом, если можно так выразиться. Его глаза скрывала плотная черная повязка из ткани.

— Я знаю, куда вы смотрите, — скривился молодой мужчина. — Это не слепота. Я не слеп.

Я растерялась, не представляя, что ответить на подобное заявление.

Выручил меня господин крыса.

— Разумеется, Ваше Сиятельство, — утешил он больного. — Со временем лекари найдут способ снять эту тряпку с вашего лица.

Хозяин замка чуть слышно вздохнул.

Рядом с его кроватью я увидела черную трость с серебряным набалдашником. Не лежачий, ходит — это радовало.

От окна в спальню падал золотистый солнечный свет, широкой полосой ложился на стену и постель графа, но обстановка все равно выглядела угнетающей. Затхлый воздух. Запах горя и болезни.

— Опишите мне себя, — приказал Его Сиятельство.

Я замялась. Кожу на лице защипало от прилившего румянца.

— Мои лучшие качества, навыки? Что вы имеете в виду, Ваше Сиятельство?

— Вашу внешность, — ответил граф, явно раздраженный моей непонятливостью. — Мне надо вас представить.

Какое-то время стояла напряженная тишина. Оказавшись в новом теле, в зеркало я старалась лишний раз не смотреть: было жутковато видеть в отражении чужое лицо. Тем не менее я прекрасно знала, как выглядит Кларисса Кейдж.

— У меня длинные светлые волосы теплого оттенка…

Описывать свою внешность оказалось не так-то просто. Я то и дело прерывалась, чтобы подобрать слова.

— Голубые глаза. Светло-голубые. На грани серого. Тонкий нос. Я не полная.

Что еще сказать?

— Леди Кейдж — настоящая красавица, — заметил мой спутник.

Отчего-то слышать похвалу из его уст было неприятно.

— Красивые женщины — коварны и редко отличаются верностью, не говоря уже о преданности, — вздохнул граф. В его голосе прозвучала застарелая обида, а по изможденному лицу с заострившимися чертами скользнула тень.

В этот момент я заметила на его руке кольцо. Строгую печатку из черного нефрита. В Глосселе, моем новом мире, разводы — большая редкость. Чтобы расторгнуть брак, нужна веская причина. Доказанная измена, бесплодие, иная серьезная болезнь. После развода оба супруга носят на безымянном пальце левой руки особое украшение. Такое, как у Роберта Дареса.

Жена сбежала от немощного мужа? Даже отказалась от наследства?

Или ее поймали на измене?

В словах графа о коварстве красавиц чувствовалось что-то глубоко личное.

— Сэр Борген сказал, что вы — зельевар и поставите меня на ноги.

Зельевар? Поставите на ноги?

Я резко повернулась к скользкому типу, сэру Боргену, и наткнулась на хищную улыбку.

— Леди Кейдж — мастер в этом деле. Обязательно принимайте все отвары и эликсиры, что она будет вам давать.

Зябкая дрожь пробежала по плечам. Колени обмякли. Я вспомнила про бутылочку с неизвестным лекарством в кармане моего пальто и почувствовала себя в ловушке, почти услышала металлический лязг, с которым захлопнулась дверца клетки. Мерзавец с крысиным лицом постарался, чтобы больной доверчиво принимал из моих рук отраву.

А ведь в юности Кларисса Кейдж и правда увлекалась приготовлением зелий, даже поговаривали, что у нее дар, вот только барышня быстро забросила это дело, недостойное аристократки.

Знал ли об этом сэр Борген?

Граф завозился в постели. Пригладил волосы, поправил повязку на глазах, стянул на горле ворот сорочки.

— Я бы предпочел, чтобы вы были безобразной старухой, леди Кейдж, — признался он со вздохом.

Я нахмурилась, не понимая. А потом меня озарило.

Быть немощным перед старухой не так унизительно, как перед молодой красоткой. Раньше такие смотрели на блистательного графа с восхищением, а теперь с жалостью.

Его Сиятельство Роберт Дарес был болезненно горд.

— Я больше не задерживаю вас, леди Кейдж, — сказал хозяин Вулшира. — Осмотритесь, разберите вещи. А после обеда я хочу, чтобы вы помогли мне кое в чем.

При слове «помогли» он мучительно скривился. 

Комнаты, которые нам отвели, соответствовали дворянскому происхождению леди Кейдж. Это были покои господ, а не слуг. Просторные, с дорогой мебелью, сделанной на века. Похоже, все в замке понимали, что я не просто сиделка при графе, а наследница Вулшира, его будущая хозяйка.

Лиззи выглядела довольной. С двух сторон от гостиной располагались уютные спальни — все три комнаты были наши, и в каждой имелся столь необходимый ранней весной камин. Толстые каменные стены замка удерживали прохладу. Я подозревала, что вечером может быть зябко.

Вместе с девочкой мы разобрали вещи, разложили наряды по шкафам. Я взяла с собой всю коллекцию фарфоровых кукол и собиралась дарить их Лиззи постепенно, по одной, чтобы она смогла оценить каждую и порадоваться.

Руки были заняты делом, а мысли — личностью загадочного хозяина Вулшира.

Что с его зрением?

Его Сиятельство говорил, что не слеп, но отчего-то закрывал глаза черной повязкой.

И о какой помощи он собирался попросить меня после обеда?

Время обеда подошло незаметно. Граф трапезничал в своей спальне, потому что спуститься в столовую для него было затруднительно, и я снова удивилась, почему больному не помогли переселиться на первый этаж.

Я сама отнесла Роберту Даресу поднос с горячим куриным супом и мясным рагу.

Его Сиятельство сидел за столом у окна, подставив лицо ласковому весеннему солнцу. Окутанный золотым светом, он выглядел божественно красивым. И невыразимо печальным. Повязка на глазах придавала ему вид мученика.

— Это вы, леди Кейдж?

Удивительно, он узнал меня по звуку шагов.

А может быть, по запаху моего парфюма?

— Я бы предпочел, чтобы это была Шарлотта.

— Мне позвать ее?

— Нет. Раз уж пришли, делайте свое дело.

Чувствуя себя ужасно неловко, я опустила перед ним поднос с обедом и попыталась вложить ему в руку ложку, но граф дернулся, явно оскорбленный этой инициативой.

Он стиснул руку в кулак, не принимая от меня столовый прибор.

— Я сам в состоянии о себе позаботиться, — жестко процедил этот гордец.

Крылья его красивого, благородного носа затрепетали. Глаза, закрытые черной тканью, были обращены ко мне. Граф не мог меня видеть, но я все равно почувствовала на себе яростный, прожигающий взгляд — то, разумеется, было игрой моего воображения.

— Простите. Я вовсе не… простите.

Роберт Дарес хмыкнул.

Я вернула ложку на поднос. Его Сиятельство потянулся за ней и нечаянно задел рукой чашку с чаем. Та опрокинулась, и между тарелками по серебристой поверхности подноса растеклась лужа.

В воздухе повисла неловкая тишина.

Граф раздраженно вздохнул. На его скулах вспыхнул бледный румянец.

Бедняга! Только что доказывал, что не нуждается в посторонней помощи — и на тебе…

— Я уберу.

— Нет, вы уберете, когда я доем, — резко ответил он и до хруста стиснул зубы. По бокам его челюсти вздулись желваки. — Ступайте. Вернитесь через полчаса, когда я закончу.

— Хорошо, Ваше Сиятельство. Можно забрать кружку? Я принесу свежего чаю.

— Не надо. Я не хочу пить.

И нетерпеливым жестом граф указал на дверь.

Господи, дай мне сил! Как же тяжело с этим мужчиной!

Перед тем, как уйти, я бросила взгляд на тарелку с рагу и покачала головой, ибо еда выглядела крайне неаппетитно. Рыхлый, разваренный картофель плавал в вязкой подливе среди крупных, неаккуратных ломтей моркови и редких кусочков жилистого мяса. И все бы ничего — Роберт Дарес не мог оценить внешнюю привлекательность блюда — да только на вкус стряпня Агнесс была еще хуже, чем на вид. Что-то подсказывало: кухарка подворовывает продукты, оттого и мяса в тарелке хозяина мало, и куски самые худшие.    

На кухне придется навести порядок. Ишь, распоясались при больном хозяине!

Когда я вернулась, поднос был вытерт насухо и грязная посуда стояла на нем аккуратной стопочкой. Его Сиятельство «смотрел» в окно, судорожно сжимая серебряный набалдашник трости.

— Мне нужна ваша помощь, леди Кейдж, — сказал он неохотно, словно с трудом заставлял себя говорить. — Все отказываются. Находят сотни отговорок. Притворяются, будто не слышат моих слов. Но вы меня слышите. Слышите ведь?

Я кивнула. Потом сообразила, что хозяин Вулшира не может увидеть этот жест, и произнесла сдавленным голосом:

— Да, конечно. Чем я могу быть вам полезна?

Мне было безумно любопытно услышать просьбу графа. В чем ему постоянно отказывают? С чем не желают помогать? В какой-то момент меня посетила нехорошая догадка, и я испугалась.

Нет-нет-нет! На такое я тоже не соглашусь. Как бы граф Дарес ни устал от своего плачевного состояния, ему еще жить и жить… Он молод. Его ситуация не безнадежна. Не дело это — опускать руки. Ни за что я не возьму грех на душу. Пусть даже не про…

— Помогите мне спуститься вниз, — тихо вздохнул Его Сиятельство, и в его голосе прозвучала неизбывная тоска.

Он хочет… всего лишь хочет спуститься вниз, а не то, о чем я подумала.

Меня охватило невероятное облегчение, мышцы расслабились. Только сейчас я поняла, как сильно напряглась в ожидании его просьбы.

— Уже и не помню, когда в последний раз бывал во дворе, — признался граф и вдруг добавил со злостью: — Лестница!

В это короткое слово он вложил столько ярости, горечи, ненависти, что у меня защемило сердце.

Вспомнились крутые скрипучие ступеньки, черные дыры между досками.

Неужели в Вулшире не нашлось ни единого человека, готового помочь хозяину замка выйти на солнышко?

Круглыми сутками сидеть в четырех стенах, в этой затхлой комнате, пропахшей болезнью… Так можно и умом тронуться.

Положим, старым служанкам и правда не по силам управиться с тяжелым рослым мужчиной, но сэр Борген… Что с ним не так?

Впрочем, крысомордому проходимцу, вероятно, на руку держать графа взаперти.

— Конечно, Ваше Сиятельство. Вы можете на меня опереться.

— Надеюсь, вы достаточно крепкая женщина, леди Кейдж.

Я тоже очень на это надеялась. Не хотелось подвести этого уставшего, измученного мужчину. Маленькие радости очень нужны: они не дают окончательно пасть духом.

Поднимаясь со стула, Его Сиятельство одной рукой судорожно стиснул набалдашник трости, другой — навалился на столешницу. Было видно, что тело слушается его плохо. От напряжения он сжимал зубы, на высоком лбу проступала испарина. В какой-то момент мужчина покачнулся, и я тут же оказалась рядом, чтобы предложить свою руку для опоры.

Боже, такой красивый, молодой, а разваливается на части, словно дряхлый старик. Но надо отдать должное его упрямству. Какая несгибаемая воля!

Передвигался граф Дарес с трудом, но, вопреки моим опасениям, не наваливался на меня всем весом. Его не надо было тащить на себе волоком — просто слегка придерживать. И направлять, ведь бедняга ничего не видел.

Мы преодолели пару метров и за порогом спальни остановились передохнуть. Его Сиятельство дышал так, словно пробежал марафон.

— Вы успели пообедать, леди Кейдж? — спросил он перед тем, как продолжить путь.

— Да, Ваше Сиятельство, не беспокойтесь.

— Рагу было ужасным? — в голосе моего спутника звенело странное напряжение.

Не хотелось, чтобы граф подумал, будто я жалуюсь, но и соврать было бы неправильно.

— Обед сегодня не удался. Возможно, Агнесс неважно себя чувствовала.

— Он никогда не удается! — воскликнул больной, тяжело опираясь на трость. — То пересолено, то безвкусно. Супы пустые, каши жидкие, мясо не прожевать, рыба пахнет так, словно несколько часов пролежала на солнце. Сэр Борген утверждает, что из-за болезни у меня нарушились вкус и обоняние и моя кухарка готовит изумительно, семейный лекарь ему поддакивает, но я не верю. Так, говорите, сегодняшнее рагу никуда не годилось?

— Это было съедобно, но не более того.

На лице молодого графа отразилось удовлетворение. Он выглядел чрезвычайно довольным моими словами.

— Вы должны заняться этим, — кивнул он сам себе. — Найдите мне нормальную кухарку, леди Кейдж. Я больше не могу есть эти помои. Агнесс не прогоняйте. Все-таки она верой и правдой служила мне много лет. Пусть помогает Шарлотте с уборкой. Но сегодня вечером я хочу нормальную еду.

— Хорошо, Ваше Сиятельство.

Похоже, сегодня придется самой становиться к плите. Где же мне найти ему новую кухарку до вечера?

Мы наконец добрались до лестницы. Когда я взглянула на высокие, щербатые ступеньки, убегающие вниз, мне стало не по себе. Воображение тут же нарисовало жуткую картину: граф оступается, я не могу его удержать, и мы вместе кубарем летим с лестницы.

Быть может, не зря больному отказывали в желании подышать свежим воздухом, сидя на лавочки у крыльца?

— Вы замешкались, леди Кейдж. Передумали? Решили, что переоценили свои силы?

Как тонко он уловил мои эмоции! Словно в голову мне залез и прочитал мысли.

— Скажу прямо, — у меня пересохло в горле, оттого голос упал до сиплого шепота. — Вы можете свернуть себе шею.

— Возможно, то будет не самый плохой исход, — коротко и горько рассмеялся граф.

Мы начали спуск.

Я забрала у Его Сиятельства трость и предложила держаться одной рукой за перила лестницы, другой — за меня. Теперь мы плотно соприкасались. Я обнимала его за талию, он меня — за плечи. Мое бедро прижималось к его бедру.

Осторожно, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, мы двигались вниз.

Сердце Роберта Дареса колотилось у моего уха тяжело и оглушительно. Его дыхание шевелило волосы у меня на макушке. Спина под ладонью ощущалась каменной.

А вот и холл.

На последней ступеньке я не сдержала облегченного вздоха. Мне казалось, что я не с лестницы спустилась, а взобралась на Эверест без снаряжения. Рубашка Его Сиятельства насквозь промокла от пота.

— Вам нужно пальто, — спохватилась я. — На улице прохладно, хотя и солнечно.

— Радом с дверью гардеробная. Там и моя, и ваша верхняя одежда. Возьмите, а я подожду здесь.

Ему нужно было время, чтобы восстановить силы.

После испытания крутой лестницей пересечь холл казалось сущей мелочью. Несколько метров — и солнечные лучи упали на бледное лицо графа.

Остановившись на крыльце, он глубоко вздохнул и с наслаждением поднял закрытые повязкой глаза к небу.

Он дышал — жадно, широко раздувая ноздри — словно не мог насытиться весенним воздухом, напоенным ароматами пробуждающейся природы. В уголках его губ пряталась улыбка, которую он не хотел показывать.

Сама того не желая, я залюбовалась его точеным профилем. Как на чеканной монете, ей-богу! Хозяин Вулшира был так красив, что захватывало дух.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал граф, почувствовав мой взгляд, но истолковав его по-своему. — Вам интересно, что с моими глазами, почему я ношу повязку. Что ж, в благодарность за помощь, я утолю ваше любопытство. Слушайте.

Любопытство тут же подняло голову. Я забыла про красоту Роберта Дареса и вся обратилась в слух. Очень хотелось приоткрыть завесу таинственности вокруг личности графа.

Вот только, чуя мой интерес, Его Сиятельство будто нарочно медлил.

— Проводите меня к скамейке, — сказал он и подставил мне локоть, как это делал галантный кавалер во время прогулки со своей дамой.

— С удовольствием, Ваше Сиятельство. Но где она? — я покрутила головой.

С того места, где мы стояли, виды открывались волшебные — хоть садись и пиши картину. Замок угнездился на зеленом холме, возвышаясь над излучиной реки и россыпью деревянных домиков с соломенными крышами. Деревья внизу были еще голые, а земля пушилась нежной салатовой травой, недавно показавшейся из-под снега. 

А воздух! Воздух!

Я не переставала удивляться его свежести. Он был сладок и напоен изумительными ароматами, от которых приятно пощипывало в носу.

— Слева сад, — сказал Его Сиятельство и кивнул в сторону широкой гравийной дороги, уводящей от замка, словно мог ее видеть.

С двух сторон вдоль дороги тянулись ряды деревьев, лишенных листвы. В конце аллеи виднелось то, что когда-то было красивым зеленым лабиринтом, а ныне превратилось в заросли неухоженных кустов. У входа в лабиринт под сенью голого дуба притаилась скамейка.

Я помогла графу спуститься с крыльца, и мы медленно двинулись к цели. Мелкие камешки зашуршали под нашими ногами.

— Вы уже сварили для меня лекарство? — спросил Роберт Дарес, и я почувствовала, как флакончик с отравой оттягивает карман моего пальто.

Сердце зашлось в груди. Захотелось достать бутылочку и немедленно выплеснуть ее содержимое себе под ноги, но при графе я не рискнула поддаться соблазну.

— Чтобы сварить нужное зелье, мне надо больше узнать о вашей болезни. Сэр Борген рассказал только то, что она неожиданная и загадочная. 

— Это так, — Его Сиятельство поджал губы. — В один миг все изменилось. Вскоре после свадьбы я слег. С каждым днем мне становилось все хуже, а доктора только разводили руками. Никто не мог понять, что со мной.

— После свадьбы? Вы женаты?

Я видела перстень из черного нефрита на его безымянном пальце и знала, что граф в разводе, но задала этот вопрос в надежде выведать подробности.

Его Сиятельство нахмурился и надолго замолчал. Его рука сильнее стиснула трость, а на лице заиграли мышцы.

— Был, — процедил он сквозь зубы. — Был женат. Она ушла. Ни одной женщине не хочется возиться с калекой.

Глядя на его сдвинутые брови, на глубокую морщинку на лбу, мне отчаянно захотелось повернуть время вспять и успеть прикусить язык — придержать свое неуместное любопытство. Вышло бестактно и неловко.

— Простите. С моей стороны спрашивать о таком было невежливо.

— Она умерла, — добавил граф, повергнув меня в еще большее смущение. — До того, как мы официально расторгли брак. Погибла при весьма странных обстоятельствах.

Только сейчас я вспомнила, что черные кольца из нефрита носили в Глосселе не только разведенные, но и вдовцы.

— Еще раз простите за мой вопрос.

Его Сиятельство не ответил.

Мы дошли до скамейки, и Роберт Дарес рухнул на нее с изяществом сломанной деревянной куклы. Судя по выражению лица, он стыдился своей неуклюжести, вызванной болезнью. На впалых щеках разгорелся лихорадочный румянец.

— Теперь я расскажу, почему ношу на глазах повязку, — он упер конец трости в землю меж расставленными ногами и сложил руки на серебряном набалдашнике.

Я притихла, боясь спугнуть его неосторожным словом и даже звуком своего дыхания.

Послеполуденное солнце ласкало лицо, легкий ветерок колыхал ветки дуба над головой, и по земле скользила тонкая паутинка тени.

— Сначала болезнь сковала мои мышцы, — сказал Роберт Дарес глухим, надтреснутым голосом. — Мне стало тяжело ходить, делать самые простые вещи. Тело было словно деревянное. Совершенно меня не слушалось. Начались мигрени. А потом я понял, что мне больно смотреть на свет. Дикая резь в глазах проходила только в полной темноте. Даже пламя свечи причиняло нестерпимые страдания. Семейный доктор пришел к выводу, что это последствия моей странной болезни.

— Вы обращались к другим врачам?

Какая мутная, подозрительная история! Шестое чувство подсказывало, что в ней замешен небезызвестный сэр Борген.

— Разумеется. К лучшим лекарям Стоуншира. Никто из них не смог мне помочь. Единственная полезная рекомендация, которую они мне дали, — беречь глаза от света, дабы не погубить зрение.

— Поэтому днем вы носите повязку, — заключила я. — А ночью снимаете ее?

— Только если рядом нет горящей свечи.

Да уж… жить в кромешном мраке, едва двигаться, пока твои ровесники вовсю наслаждаются дарами молодости... Ужасно!

У бедняги был такой печальный, убитый вид, что захотелось сделать для него что-нибудь хорошее, чем-то его порадовать.

Меня осенило. Вкусной едой!

После пересоленной картонной стряпни Агнесс граф мечтал наконец насладиться нормальным ужином.

Что бы ему такого приготовить?

В саду на свежем воздухе мы провели около часа. Его Сиятельство задумчиво молчал, и я больше не пыталась вовлечь его в разговор. Он просто сидел, опершись руками на трость, и наслаждался свободой от четырех стен. Его ноздри раздувались. Роберт Дарес жадно дышал ароматами весны.

Сначала я пыталась любоваться его благородным профилем, но граф будто чувствовал мой взгляд: стоило на него посмотреть, и он тотчас обращал ко мне лицо. Казалось, он видит меня сквозь черную непроницаемую повязку на глазах. Я смущалась и принималась разглядывать свои руки, сложенные на коленях.

В какой-то момент Его Сиятельство завозился на скамейке, и стало понятно: он хочет домой, но не может самостоятельно подняться на ноги. Чтобы не унижать мужчину просьбами о помощи, я встала и без лишних слов подхватила его под локоть.

— Благодарю, — сухо, сквозь зубы пробурчал этот гордец.

Солнце спустилось к деревушке у подножия холма. Ближе к вечеру начало холодать. Мы неторопливо возвращались к замку, и наши удлиненные тени шли впереди нас.

На крыльце Роберт Дарес протяжно вздохнул, словно морально готовясь к сложному подъему по лестнице.

Ох уж эта лестница! Я уже и сама ненавидела ее прокля́тую: столько мучений она доставляла.

— Как вы смотрите на то, чтобы переехать на первый этаж, Ваше Сиятельство? Или спальни есть только на втором?

— На первом живут слуги, — нахмурился Роберт Дарес.

— Очень жаль. Тогда надо позвать плотника и отремонтировать лестницу. Ее в любом случае надо привести в порядок.

Пока мы пересекали холл, хозяин Вулшира хранил задумчивое молчание, но только я поставила ногу на первую ступеньку, как он повернулся ко мне и решительно заявил:

— Отведите меня в гостиную. Я подожду там, пока для меня подготовят бывшую комнату Стюарта, нашего уволившегося дворецкого.

— Она на первом этаже, я так понимаю?

— Разумеется. Иначе зачем мне заселяться в коморку слуги?

Обрадованная его сговорчивостью — видимо, графу очень не хотелось снова сражаться с лестницей — я проводила больного туда, куда он просил, и оставила отдыхать на диване рядом с растопленным камином. На каминной полке поблескивал серебряный колокольчик. Это был уже третий колокольчик, который я увидела по дороге в гостиную. Один висел на крючке рядом с гардеробной, другой притаился на тумбе у вазы с цветами в холле. В третий я позвонила, догадавшись о его назначении.

— Шарлотта!

Раздались торопливые шаги, заскрипели доски паркета под тяжестью ног, следом до меня донеслись звуки одышки — горничная Шарлотта спешила на зов госпожи.

— Слушаю, леди Кейдж.

Ее взгляд скользнул мне за спину, к сидящему на диване графу.

На пухлом лице служанки отразилась растерянность и тут же — что-то очень похожее на испуг.

Подозрительно. Она не просто удивилась, заметив хозяина в гостиной, — занервничала от того, что он покинул свою тюрьму на втором этаже.

— Лестница в ужасном состоянии, — сказала я. — Пользоваться ею опасно. Его Сиятельство изъявил желание занять бывшую комнату дворецкого Стюарта. Ее надо подготовить должным образом.

Шарлотта выпучила глаза и стала похожа на огромную сову.

— Но… но… Спаленка совсем крошечная. В ней только кровать, тумба и шкаф. Его Сиятельству будет некомфортно находиться в таких условиях.

— Его Сиятельство ничего не видит, — отозвался граф с дивана. — И уж поверьте, не собирается устраивать там званые вечера.

— Но… но… Это ниже вашего достоинства — жить в коморке, — упрямилась горничная. Она явно не хотела пускать хозяина на территорию, которую считала своей. Похоже, ей было спокойнее, когда граф заперт наверху без возможности спуститься к слугам.

— Я сам решу, что ниже моего достоинства, — одернул ее Роберт Дарес, раздраженно стиснув набалдашник трости.

— Простите, Ваше Сиятельство, — зарвавшаяся горничная была вынуждена пойти на попятную.

 «Что же ты скрываешь, Шарлотта?  — думала я, следуя за служанкой в новые покои своего подопечного. — Что ты скрываешь?»

Комната, которую прежде занимал дворецкий, и правда оказалась небольшой. Мебель в ней стояла дешевая и, как говорила моя сестра, уставшая. Маленькое квадратное окошко почти не давало света, но в данном конкретном случае это было скорее плюсом, чем минусом.

Его Сиятельство прав: всю эту обшарпанность он не увидит, тесноту не ощутит, зато сможет чаще гулять на улице.

— Постельное белье сменить, — распорядилась я. — Окна вымыть, пыль вытереть. Одежду и личные вещи графа перенести сюда. И не забудьте как следует проветрить помещение. В комнате нет камина. Надо подготовить грелки для постели.

Шарлотта кивала с унылым видом.  

— А где Лиззи? — спросила я.

— Маленькая леди Элизабет пьет молоко на кухне.

— Очень хорошо. Я как раз собиралась туда. Хочу посмотреть, какие у нас есть продукты.

Шарлотта вздрогнула и закусила губу. Ее подбородок задрожал.

В глазах служанки я увидела страх.