Хозяйка жемчужной реки

Каждый год в свой день рождения я получала по одной жемчужине.

Пока я была маленькой, мама говорила, что их приносит мне мышка. И каждый раз накануне дня рождения я ложилась в кровать с твердым намерением не спать всю ночь и непременно увидеть, как именно это происходит. И каждый раз, конечно, засыпала.

Но когда я стала старше, объяснение про мышку уже не работало. И я заметила, что всякий раз, когда я задавала этот вопрос, мама расстраивалась. Поэтому я перестала его задавать. А историю появления жемчужин в моей спальне придумала себе сама.

Я решила, что их отправляет мне папа, которого я не знала. Мама рассказывала, что он умер еще до моего рождения, но я предпочитала думать, что это не так. И что этот жемчуг — это его извинения передо мной за то, что он когда-то нас бросил. И теперь он каким-то образом отправляет их маме, а уже она оставляет их в моей комнате.

Всего их было двадцать три. И больше уже не станет. Потому что две недели назад мама умерла. А значит, и тайна, которую она тщательно оберегала, так и останется нераскрытой. И теперь я уже жалела, что так и не узнала правду.

У мамы было больное сердце. Это заболевание было наследственным в нашей семье. Мы с ней старались беречь друг друга. Но это не помогло.

Она скончалась, когда я была за границей, в Китае, где я целый семестр училась в магистратуре по обмену.

Домой я звонила каждый день, и мы хоть пару минут, но разговаривали с мамой. А однажды не смогла дозвониться. А потом мне позвонила ее сестра, моя тетя Соня и сказала, что мамы больше нет. Что она умерла у нее на руках. И что если я хочу успеть на ее похороны, то должна поторопиться.

И я торопилась. Но только поездка до Пекина заняла у меня полдня. И билетов на ближайшие рейсы до Москвы я купить не смогла. Так что я не успела. Приехала только вечером того дня, когда состоялись похороны и поминки.

И долго пыталась убедить себя, что это даже хорошо, что я не видела ее мертвой. Так я буду помнить ее такой, какой знала всегда — с милой улыбкой, с рассыпанными по плечам каштановыми волосами, которые она любила наматывать на указательный палец, когда о чем-то задумывалась. И что так мне будет чуточку легче.

Но нет, легче не становилось. И каждую ночь, лежа в кровати, я долго не могла заснуть. Всё ругала себя за то, что согласилась уехать в Китай на целых пять месяцев. Если бы я была дома, возможно, с мамой бы ничего не случилось.

И когда через две недели после маминой смерти мне позвонила тетя Соня и сказала, что нам нужно поговорить, я решила, что ей тоже всё это время было так же плохо, как и мне, и что она хочет вспомнить маму вместе со мной. И что мы будем долго разговаривать с ней вдвоем. И листать старые фотоальбомы. И вместе поплачем.

Но пришла она ко мне не одна, а с сыном Андреем. И услышала я от нее совсем другое.

— Катюша, мне ужасно неудобно тебе об этом говорить, но это было решение самой Веры, и рано или поздно ты должна была об этом узнать.

Я вздрогнула. Подумала, что она говорит как раз о жемчужинах и о моем отце. И кивнула. Может быть, мама успела рассказать обо всём хотя бы своей сестре?

— Ты была далеко. А мы с Андрюшей всё это время были рядом с ней, звонили ей, навещали. И именно мы провожали ее в последний путь.

Да, я это знала. И была благодарна им за то, что они помогали маме.

— Да-да, конечно! — я шмыгнула носом. — Тетя Соня, скажите, сколько вы потратили на похороны и поминки, и я всё вам верну.

Но она замотала головой:

— Нет-нет, Катюша, дело вовсе не в этом! Верочка заранее об этом позаботилась! Она всё нам компенсировала. Но как раз тут и возникла деликатная проблема. Потому что эта компенсация в некоторой степени связана с тобой.

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Тетя Соня, о чём вы?

— Вот, прочитай! Это копия. Но оригинал в полном порядке, можешь не сомневаться. И я надеюсь, ты не будешь думать, что мы пытаемся тебя обмануть.

Она протянула мне какую-то бумагу, и я скользнула взглядом по первым строчкам.

— Дарственная? На квартиру? На нашу с мамой квартиру?

— Катюша, — тетя легонько коснулась моего плеча, и я вздрогнула, — давай начнем с того, что эта квартира была не вашей, а Вериной. Ее собственником была твоя мама. И она имела право распорядиться ею так, как посчитала нужным. Конечно, если бы ты была несовершеннолетней, то имела бы право на обязательную долю. Но тебе уже двадцать три. Так что прав на квартиру у тебя нет никаких. Мы консультировались по этому поводу с юристом.

Ах, они консультировались! Мне стало тошно.

— Я не верю в то, что мама могла отдать вам нашу квартиру и не сказать об этом мне! И я пойду в суд!

— Катя, для тебя это будет заведомо проигрышное дело, — вступил в разговор Андрей. — Ты только потратишь кучу денег на адвокатов и судебные издержки. И всё равно ничего не добьешься. Твоей маме требовалось дорогостоящее лечение, и мы дали на него деньги. Да, она не сказала тебе об этом, так как не хотела тебя волновать. Потому что если бы ты об этом знала, ты бросила бы учебу и приехала сюда. А ей было важно, чтобы ты закончила магистратуру.

— Я верну вам те деньги, что вы дали маме! — прервала его я. — Я возьму кредит и верну.

— Это нам не подходит, Катюша! — тетушка снова хотела меня коснуться, но я отшатнулась от нее, как от гадюки. — Мы понимаем, тебе нужно время, чтобы найти себе новое жилье. И до конца месяца ты можешь оставаться в этой квартире. Но потом, уж прости, мы выставим ее на продажу. А ты наверняка сможешь получить место в общежитии. Тебе же учиться еще целый семестр. А за это время что-нибудь непременно подвернется.

— В самом деле, Катя, — добавил Андрей, — ты же можешь выйти замуж и жить в квартире мужа. В универе наверняка есть приличные парни.

Слёзы текли у меня по щекам, и я уже не видела ни текста документа, ни даже лиц сидевших напротив меня людей. Теперь это были для меня уже чужие люди. Потому что родные никогда бы так не поступили.

— И ты ведь не остаешься совсем без наследства, — снова влез Андрей. — У твоей мамы был еще дом, который достался ей от нашей общей, между прочим, бабушки. Мам, где он там находится? В Карелии?

— В Архангельской области, — поправила сына София Константиновна. — Недалеко от Онеги. Там очень красивые места.

Архангельская область? Онега? И это вместо московской квартиры? Да они издевались? Даже мама уже много лет не ездила туда. Потому что говорила, что от дома там остались только стены. И никогда не возила туда меня.

— Убирайтесь! — закричала я.

А они словно только этого и ждали. Тут же поднялись.

Слёз у меня уже не было. И теперь я могла разглядеть, как у тетушки обиженно поджались губы.

— Зря ты так, Катюша! Мы же теперь твои самые близкие люди.

Они ушли. А я осталась одна. Совсем одна. Одна на всём белом свете.

И когда я легла в кровать, то думала о том, что я буду судиться с маминой сестрой. Продам землю и то, что осталось от дома в этой далекой и незнакомой мне Онеге, и потрачу их на адвокатов. И если понадобится, то продам и свои жемчужные бусы.

Сердце кольнуло так резко, что я содрогнулась. И потянулась к тумбочке, на которой всегда лежали таблетки. И поняла, что таблеток там не было. А встать я уже не смогла.

И это означало одно — что тете Соне с Андреем не придется ждать целый месяц, чтобы выставить квартиру на продажу. И что утром я уже не проснусь.

Но я проснулась. Но не в своей кровати, а в чужой. И не только в кровати, но и в теле. В теле Екатерины Николаевны Данилевской, своей полной тезки. Вот только жила она не в двадцать первом веке, а в девятнадцатом.

Проснулась я, когда было уже светло. И сначала я привычно потянулась в кровати и только потом вспомнила, что случилась вчера. И про тетку с Андреем вспомнила. И про то, что эта квартира уже не моя. И про таблетки, которых не оказалось на тумбочке.

Сердце снова бешено застучало. Я снова потянулась к тумбочке. И вскрикнула. Потому что никакой тумбочки рядом с кроватью не было. Да и сама кровать была незнакомой.

И комната была не моей. Не той, в которой я засыпала.

Эта комната была куда просторней и светлей. И дышалось в ней почему-то легче. Впрочем, причина этого стала понятна довольно быстро — тут было открыто окно.

И это тоже было странно. Потому что спать с открытым окном в центре Москвы было решительно невозможно.

А в этой комнате и воздух был совсем другой — чистый, свежий. Каким бывает за городом после грозы.

Я даже подумала, что это просто сон. И что я скоро проснусь и всё будет по-прежнему. Но на всякий случай встала с кровати и подошла к окну. Потому что хотелось понять, что же такое мне снится.

Из окна была видна улица. Но не привычная мне улица с высокими серыми многоэтажками и вереницами стоявших в пробке машин. Нет, дома тут были двухэтажными, с разноцветными фасадами с милыми балкончиками и двускатными крышами. Как в каком-нибудь маленьком провинциальном городке.

Я даже улыбнулась — до того аутентичной показалась мне эта картинка. А ведь я уже забыла, когда улыбалась последний раз.

Но когда по улице проехал конный экипаж, улыбаться я перестала. Для сна всё это было слишком реалистичным. И цоканье копыт о булыжную мостовую, и крик кучера, и звук захлопнувшейся дверцы.

— Проснулись, барышня? — услышала я вдруг за своей спиной.

И я закричала.

Обычно во сне кричат от ужаса. Когда видят что-то страшное. Но здесь ничего страшного, вроде бы, не было. И вопрос мне задала девушка приятной наружности, что стояла сейчас на пороге.

На голове у нее был белый чепчик, а поверх темного платья был надет белый передник. Она была одета так, как одевались горничные в каком-нибудь фильме о прошлых веках. И в руках у нее был поднос со стоящим на нём стаканом молока.

— Ох, напугала я вас? — расстроилась она. — А я постучаться хотела, да подумала, вдруг вы спите еще. А я вам молочка принесла. Доктор непременно велел вас молоком поить да пожирнее. А то вон вы худенькой какой стали.

Она смотрела на меня с сочувствием. Разговаривала она со мной как со старой знакомой, ничуть не удивляясь тому, что я была в этой комнате.

Она поставила поднос на маленький столик у окна.

— Желаете сразу причесаться и переодеться или мне попозже зайти?

Я растерянно смотрела на нее и не знала, что сказать. Она расшифровала это по-своему.

— Да нешто же так можно убиваться, Екатерина Николаевна? Маменьку вашу всё одно не вернуть. Уж что случилось, то случилось.

Екатерина Николаевна? Теперь я уже вообще ничего не понимала. Она назвала меня моим настоящим именем. И говорила о смерти мамы.

Я словно попала в Зазеркалье, где происходили ровно такие же события, но с моим двойником, с которым сейчас мы поменялись местами. Теперь я уже хотела проснуться как можно скорей. Потому что всё то, что окружало меня сейчас, стало оказывать на меня какое-то странное умиротворяющее воздействие.

Мне почему-то было здесь лучше, спокойнее. Возможно, подсознательно мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы, от тети Сони с ее гнусными интригами и от того, что напоминало мне о моей потере.

Я хотела спросить, где я нахожусь, но подумала, что этот вопрос покажется горничной странным. Пока я во всём не разобралась, мне следует больше молчать и позволять говорить другим, вылавливая из их слов крупицы полезной информации.

— А платье какое хотите надеть? Снова темное? А может, уже посветлее? Есть у вас такое кремовое, с цветочками. Хотите его принесу?

Я кивнула. Я заметила зеркало в углу комнаты и теперь уже хотела, чтобы горничная ушла. Тогда я смогла бы на себя посмотреть.

И через пару секунд после того, как за ней закрылась дверь, я уже смотрела на свое отражение.

Было странно, но одновременно я и узнавала себя, и не узнавала. Сказать, что это был другой человек, я не могла. Но и на себя саму я была не в точности похожа. Вроде бы тот же рост и каштановый цвет волос, те же зеленовато-карие глаза, пухлые губы и худенькая фигура.

Но я никогда не носила такую прическу, предпочитая короткие волосы. А здесь у меня была коса, да такая толстая, что я с трудом смогла обхватить ее рукой. И на мне была надета длинная белая, с красивыми кружевами ночная сорочка.

Во рту пересохло, и я подошла к столику и залпом выпила полстакана молока. А оно тоже было другим — гуще, жирнее. У нас такой жирности не бывало и сливок.

Горничная вернулась с платьем в руках.

— Вот, барышня, я его давеча нагладила как раз.

Я не стала спорить и послушно переоделась в действительно красивое, в мелкий цветочке платье. В талии оно было мне чуть велико, но когда девушка повязала поверх платья кушачок, то стало совсем хорошо.

— Кушать вам надо больше, Екатерина Николаевна. Я уже и к завтраку накрыла! А к десяти часам, ежели вы не забыли, дядюшка ваш, Платон Константинович пожалует. О чем-то важном он поговорить с вами хотел.

Дядюшка? Мне сразу стало страшно. Как я смогу разговаривать с ним о чём-то важном, если я даже не знаю, кто я такая? И ничего не знаю о нём самом!

— Газету свежую принесли, — доложила, переплетая мне косу, горничная. — Может быть, надо уже от нее отказаться? Ведь полтора рубля в год на дороге не валяются. А вы их нынче и не читаете совсем.

Точно! Газета! Так я хотя бы буду знать, где я нахожусь!

Поскольку в доме, в котором я оказалась, я совсем не ориентировалась, то я следовала за горничной по пятам. Так мы и пришли в столовую залу — большую комнату, в центре которой стоял накрытый к завтраку овальный стол. Завтрак был скромным, если не сказать скудным — вареное яйцо, два куска белого хлеба, намазанных тонким слоем масла, да чай с малиновым вареньем.

И поскольку горничная считала такой завтрак само собой разумеющимся, я сделала вывод, что так тут питались не первый день. А значит, финансовое положение этой Кати Данилевской оставляло желать лучшего. Да и то, что горничная пыталась сэкономить на газете аж полтора рубля, тоже о многом говорило.

Я с удовольствием съела и яйцо, и хлеб. А когда на второй кусок хлеба я намазала еще и варенье, стало совсем хорошо. И чай был таким крепким и душистым, что я аж зажмурилась, пытаясь запомнить его волшебный аромат.

Горничная (а ведь я так и не знала ее имени!) принесла газету, и мои руки невольно задрожали, когда я взяла свежий, еще пахнущий типографской краской номер.

Это были «Московские ведомости». Значит, я сейчас тоже находилась в Москве! Но как же эта Москва разительно отличалась от той, к которой я привыкла.

Еще до того, как я взглянула на дату выхода газеты, я определила по убранству комнат и фасону платья, что переместилась я примерно во вторую половину девятнадцатого века. И теперь, увидев на первой полосе надпись «№ 121, среда, 5-го июня 1867 года», я поняла, что не ошиблась.

Меня охватило волнение. Всё больше и больше я убеждалась в том, что это был не сон. Кажется, я и в самом деле переместилась во времени и попала на полтора столетия назад. Но где же тогда была сейчас настоящая Екатерина? Мне трудно было об этом не думать. Попала ли она в мое время (а для неподготовленного человека перемещение в двадцать первый век могло стать серьезным испытанием) или вовсе исчезла (что, по моему разумению, было куда худшим вариантом)?

Я запрыгала взглядом по газетным заголовкам. Почти все они содержали те буквы, которые вышли, а вернее было бы сказать, выйдут из употребления после октябрьской революции. И поначалу это сильно отвлекало меня. Но тексты были вполне читаемы, и довольно быстро я перестала обращать внимание на непривычных знаках и сосредоточилась на содержании статей.

Прежде всего, я обратила внимание на подзаголовок «Газета политическая и литературная, издаваемая при Императорском Московском университете».

На первой странице была размещена статья политического толка. Но она показалась мне слишком сложной. Я только поняла, что касалась она каких-то событий во Франции, а в детали углубляться не стала. На следующих полосах были заметки о тарифах и пошлинах на иностранные машины, о вздорожании хлеба внутри России, о задержании русских купцов в Бухаре. Я почти дошла до последней страницы, когда горничная доложила о приходе Платона Константиновича.

— Я провела его в гостиную, барышня!

Я с сожалением отложила газету и поднялась из-за стола. Встреча с мужчиной, который настоящую Катю наверняка знал с самого детства, могла оказаться чревата самыми непредсказуемыми последствиями.

Конечно, вряд ли он заподозрит во мне попаданку, но вот принять за сумасшедшую сможет запросто. А насколько я помнила из курса истории, «желтые дома», в которые помещали потерявших рассудок людей, курортами отнюдь не были, и выбраться оттуда было крайне сложно.

Поэтому я решила по большей части молчать и заранее соглашаться со всем, что гость скажет. И в комнату, которую горничная обозначила как гостиную, я вошла с робостью.

Платон Константинович сидел на диване с книгой в руках. И этот диван, и другая мебель в комнате когда-то, наверно, были весьма недурны, но время оставило на них свой след, и обивка выцвела, а лак на деревянных поверхностях стерся. Да и лежавший на полу ковер явно знавал лучшие времена.

А вот рассмотреть камин, висевшие рядом с ним портреты и стоявшие на нём часы и статуэтки, я не успела, потому что дядюшка поднялся мне навстречу.

— Ну, здравствуй, Катеринушка! Что-то ты, душа моя, совсем бледна!

Я подошла к нему, не зная, что ответить на это. И вовсе не зная, как обращалась к нему настоящая Катя. Дядюшка? Дядя Платон? Или по имени-отчеству?

Мужчине было лет пятьдесят или шестьдесят. В его темных волосах и бороде серебрилась седина. Он был одет в темный бархатный сюртук и светлую сорочку с высоким воротом.

— Ну, садись же, садись, дорогая! — он как-то сразу повел себя по-хозяйски, хотя вообще-то это я должна была предложить ему присесть. — Надеюсь, ты уже позавтракала? А то пришел я к тебе с разговором серьезным, который на голодный желудок вести никак не надобно.

Я заверила его, что сыта. Кажется, ни что во мне — ни внешность, ни голос — его не насторожили. И я, опустившись на стоявшее напротив дивана кресло, позволила себе немного расслабиться.

— Как ты, должно быть, знаешь, Катюша, денег тебе сестрица моя не оставила вовсе. Не сумела она ими распорядиться разумно. А дом этот заложен был еще твоим покойным отцом.

Я вздрогнула. Ну, что же, по крайней мере, у этой Кати был отец. Но куда больше встревожило меня то, что Платон Константинович сообщил о финансах.

— Платить по залогу тебе нечем, — меж тем, продолжал он. — Полагаю, ты рассчитывала на мою помощь, но в ней, прости, я вынужден тебе отказать. Я сам весьма стеснен в деньгах, а мне скоро давать за дочерью приданое. И в таких обстоятельствах каждая копейка на счету.

Он сделал паузу, давая мне возможность что-то сказать. Но я промолчала.

— И поправить положение, Катюша, ты можешь только одним способом — удачно выйдя замуж!

Нет, ну как же это? Я еще и понять-то толком ничего не успела, а меня уже замуж выдать пытаются!

Да и подход к этому делу у меня совсем другой. Я сторонница браков по любви, а тут такие, может быть, и не приняты вовсе. Потому что дядюшка про любовь, кажется, ничего не говорил и говорить был не намерен.

— Замуж? — эхом откликнулась я.

— Именно так, Катюша, именно так! — подтвердил он, водружая себе на нос очки, которые он достал невесть откуда. Теперь он показался мне волком из сказки, который хотел рассмотреть Красную Шапочку получше. Ведь сидел же он недавно лишь с книгой безо всяких очков. — И быть чересчур разборчивой тебе сейчас нельзя. Обручиться тебе надобно до того, как в обществе узнают, что дом этот банку отошел. А то желающих повести тебя под венец и вовсе не найдется. Бесприданницы мало кому нужны.

Я будто играла в пьесе Островского. И всё еще не могла отвязаться от мысли, что всё это не всерьез. И потому принимать какое-то решение сейчас совсем не хотелось.

— Я подумаю, дядюшка!

Я решила назвать его именно так и, кажется, не ошиблась, потому что он нисколько не удивился. Но такой ответ его устроил не вполне.

— Думать, Катюша, некогда. Неужели ты еще не осознала всю серьезность положения? Впрочем, ты для этого еще слишком молода. Но именно поэтому мне и надлежит о тебе позаботиться. Банк выселит тебя из этого дома через две недели, — я вздрогнула, и дядюшка, заметив это, удовлетворенно кивнул. — И ты не сможешь сохранить даже самое малое из находящихся тут вещей, потому как взять тебе их будет некуда. Конечно, на улице я тебя не оставлю, но и держать у себя долго не смогу. У меня свои дочери есть, им замуж пора, а ты, пока будешь находиться в нашем доме, всех женихов от них отвадишь.

Сказал он это с заметным сожалением, из чего я сделала вывод, что кузины Катеньки особой красотой не отличались.

— А что же, дядюшка, денег у меня нет совсем? — полюбопытствовала я. — Ведь дом заложен банку наверняка без мебели, и хотя бы ее продать можно.

Он бросил на меня снисходительный взгляд:

— Продать оно, конечно, что-то можно. Да только всё одно все деньги на оплату счетов пойдут — зеленщику, молочнику, мяснику. И ведь с прислугой расплатиться надо. Это не прежние времена. Нынче каждая козявка, коли ей чего недодали, в суд побежит. А тебе, поди, в долговую тюрьму не хочется?

По спине прошел холодок. Я не слишком хорошо разбиралась в законах этого времени. Но даже если Платон Константинович преувеличил, проверять это на собственной шкуре мне совсем не хотелось.

— Разумеется, ты можешь наняться в услужение, — продолжил он, — но только я даже представить себе не могу, чем именно ты можешь заниматься. Характер у тебя больно мягок. Коли в гувернантки пойдешь, тебе же воспитанники на шею сядут и погонять еще станут.

Мне сразу представилась Джен Эйр, и слёзы жалости к самой себе навернулись на глаза.

— Ну, полно, Катюша, полно! — подбодрил меня дядюшка. — Ведь не чужие же мы с тобой люди! Коли доверишься мне, так устрою я твой брак самым замечательным образом.

Я судорожно пыталась понять, что мне следовало сделать. Не собиралась я выходить замуж за человека, который был мне вовсе незнаком! А узнать жениха получше за столь короткое время не представлялось возможным.

Но и таскаться по судам, пытаясь уберечь от кредиторов хоть что-то, мне совсем не хотелось. Денег на наем адвоката у меня не было, а у кредиторов наверняка были. И сложно было не догадаться, в чью пользу повернется дело.

Идти в услужение? Да, настоящая Катя, наверно, могла бы стать гувернанткой. Но чему я стану учить детей, если сама еще не понимаю, что и как тут устроено. И какие открытия уже совершены, а какие встречаются пока лишь в самых смелых мечтах?

Я плохо знаю историю этого времени и не сильна в географии нынешней Российской Империи. А писать по-русски со всеми этими ятями и ижицами я и вовсе не умею. А ведь со своими воспитанниками наверняка нужно разговаривать еще и по-французски. И хотя французский язык в качестве второго иностранного языка я изучала в школе, но отсутствие практики делало эти знания малопригодными к использованию. Меня рассчитают после первой же недели работы.

Я так увлеклась своими мыслями, что потеряла нить разговора. И спохватившись, принялась слушать гостя с удвоенным вниманием.

— А его сиятельство человек превосходный! — меж тем, расхваливал он кого-то. — И пользуется в обществе большим уважением. Кого хочешь в Москве спроси, всяк охарактеризует графа Аркадия Павловича Кирсанова с самой лучшей стороны.

Ого! Так меня сватают за графа? Что-то похожее на тщеславие шевельнулось в моей душе. Могла ли я когда-нибудь подумать, что могу стать графиней?

— А ведь у Аркадия Павловича, помимо дома в Москве, есть еще имение на Севере. Где-то в Архангельской губернии. Кажется, в Онеге, близ Белого моря.

— Что вы сказали? — дернулась я.

В Онеге? В той самой Онеге, в которую я не захотела ехать в двадцать первом веке? Ведь именно там находилась мамина малая родина.

И в эту минуту мне подумалось, что это судьба.

Дорогие читатели! Сегодня действуют большие скидки на все мои книги! Не пропустите!
https://litgorod.ru/profile/721/books

Дядюшка ушел после двух часов разговора со мной, предусмотрительно отклонив приглашение на обед. Наверно, он слишком хорошо понимал, что на столе у племянницы вряд ли можно ожидать изобилия, в то время как дома его наверняка ожидали куда более вкусные яства.

А перед тем, как удалиться, он сказал:

— Вели Арине своей на завтра к чаю что-нибудь особенное приготовить. Кирсанова в гости привезу. На обед оставаться не станем, но чайку попьем.

Так я узнала, что мою горничную звали Ариной. И я передала ей просьбу Платона Константиновича и заметила, как заалели ее щеки. Она, кажется, сразу поняла, с какой целью прибудет в наш дом некий граф.

— Не извольте беспокоиться, барышня, сделаем всё в лучшем виде!

Мне же на обед подали уху из речной рыбы с потрохами и расстегаи — пирожки с открытой, тоже рыбной начинкой. А к чаю были пышные оладьи со сметаной. И выглядело всё это весьма прилично, и на вкус было отменным.

После обеда я засела в кабинете, пытаясь разобраться с бумагами, которые нашла в столе. Уже оплаченные счета соседствовали там с неоплаченными, и в тех же ящиках лежали и старые письма, и пожелтевшие от времени газеты.

Но мое особое внимание привлек гроссбух, служивший книгой учета доходов и расходов. И когда я ознакомилась с ним, картина финансов Данилевских предстала передо мной во всей своей неприглядной красе.

Уже на протяжении многих лет расходы семьи сильно превышали доходы, и мне было странно, что ни отец Кати, ни ее мать не замечали столь очевидного факта. Доходы складывались преимущественно из процентов по ценным бумагам, которые были стабильны и относительно невелики. Расходы же ежегодно росли, делая убытки почти критичными.

Основная доля расходов приходилась на содержание дома, покупку продовольствия и жалованье слугам. При этом часть статей явно не были такими уж необходимыми. Новые платья, устройства приемов и даже поездка за границу. Понятно, что всё это считалось важным для поддержания статуса, но продолжать создавать видимость благополучия в таких условиях было безумием.

При этом я обратила внимание, что записи в книге были сделали разными почерками. Сначала размашистым мужским — должно быть, Катиного отца, а потом уже мелким женским. Но и тот, и другой почерки были с завитушками, что сильно затрудняло восприятие текста.

Катина маменька даже после смерти супруга не решилась пересмотреть свои траты, отчаянно пытаясь быть «как все». И вот теперь оказывалось, что ее дочери не осталось ничего, и именно она, то бишь уже я, должна была услышать звук лопнувшего мыльного пузыря, который так старательно надувался ее родителями.

Прочитала я и завещание Любови Константиновны Данилевской (мать Кати звали не Верой, как мою, а Любой), согласно которому всё ее имущество отходило единственной дочери, а душеприказчиком назначался ее брат, Платон Константинович Погодин.

Выводы, к которым я пришла после изучения документов, были весьма печальными — поправить свое положение действительно можно было только с помощью замужества, ибо ни поместья (за обустройство которых в книгах обычно брались такие же попаданки, как я), ни каких-то особо ценных вещей у Данилевских не было.

И всё-таки пока я не была готова принять решение по поводу графа Кирсанова. Для начала следовало с ним познакомиться. Но я подумала, что если он понравится мне и покажется хорошим человеком, то почему бы мне и в самом деле не стать графиней?

Больше всего я боялась того, что своим незнанием местных реалий и отсутствием памяти, которая не перешла ко мне от здешней Кати, я могу вызвать подозрения у родных и знакомых. Ладно, с дядюшкой я встретилась дома и была предупреждена о том, кто он такой. А если меня увидит кто-то на улице? Кто-то, кого я точно должна знать, но кого я, естественно, не узнаю.

Поэтому я предпочла бы уехать из Москвы туда, где никогда не была прежде. И северное имение графа представлялось мне идеальным вариантом. Правда, дядюшка сказал, что у графа есть дом и здесь, в городе, но я надеялась, что тут его сиятельство проводит меньше времени, чем в своем родовом гнезде. Ведь быть графиней Кирсановой означает и устраивать приемы, и посещать балы, а я не сомневалась, что с такой ответственностью решительно не справлюсь.

Так что, когда на следующий день Арина доложила о прибытии Платона Константиновича и графа Кирсанова, я мысленно пометила себе непременно спросить потенциального жениха, не собирается ли он надолго отбыть в имение в Онеге.

Я встретилась с гостями всё в той же гостиной. Дядюшка расположился на том же диване, а мы с Аркадием Павловичем сели в кресла друг против друга.

Мне показалось, что Кирсанов смущался куда больше, чем я сама. И вообще показался он мне человеком добрым и простым. Но оказался старше, чем я изначально предполагала.

Я бы дала ему лет сорок или даже сорок пять. Был он светловолос, худощав, и робкая улыбка, временами появлявшаяся на его тонких, почти скрытых бородой и усами губах, выдавала в нём человека, не слишком уверенного в себе.

Дядюшка представил нас должны образом и, поболтав непринужденно с полчаса, сослался на неотложные дела и поднялся. Я была плохо осведомлена о местных правилах приличия, но подумала, что оставлять племянницу тет-а-тет с посторонним мужчиной ему не следовало. Но, похоже, об этом попросил его сам граф, потому что Погодин, как я его ни уговаривала, всё-таки откланялся.

А когда за ним закрылась дверь, граф произнес то, о чем я догадалась и сама:

— Простите меня, Екатерина Николаевна, но это я настоял на приватном с вами разговоре. Не беспокойтесь, я не стану докучать вам своим присутствием и удалюсь сразу, как только скажу вам то, что собирался.

Я посмотрела на него с удивлением и тревогой. А он снова попытался улыбнуться.

— Вы не собираетесь делать мне предложение? — предположила я. — И приехали сюда лишь потому, что не смогли отказать моему дядюшке?

— Что? — а теперь уже удивился он. — Нет-нет, всё совсем не так! Я как раз собираюсь сделать вам предложение. Но прежде, чем вы на него ответите, я хотел бы кое о чём вас предупредить!
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам об одной замечательной книге из нашего литмоба "Мачеха-попаданка" - от Елены Смертной

Это было весьма оригинальный способ сделать предложение. Но я была даже этому рада. Я слишком нервничала, когда мы остались одни. И всё еще сомневалась в том, как мне следует поступить.

Да, Кирсанов произвел на меня приятное впечатление, но в моем сердце ничто не ёкнуло, когда я увидела его. Да и было бы странно ожидать, что я влюблюсь в незнакомого человека с первого взгляда.

Поэтому я не была бы готова дать ответ, сделай он мне предложение прямо сейчас. И радовалась этому, пусть и наверняка небольшому промедлению.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что вы согласились встретиться со мной лишь по настоянию вашего дяди. Вы слишком молоды и красивы, чтобы стремиться выйти замуж за первого встречного. И я прекрасно понимаю, что сколь велика разница в возрасте между нами.

Он проговорил это с грустной улыбкой, и мне вдруг стало его жаль. Поэтому я посчитала нужным тоже быть откровенной.

— Должно быть, вы знаете, Аркадий Павлович, что, помимо молодости и красоты, у меня как раз ничего и нет. И что я нахожусь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах.

Наверно, дядюшка пришел бы в ужас от моих слов и велел бы мне замолчать. Но я решила, что начинать свой возможный брак с обмана недопустимо. Если я соглашусь выйти замуж за Кирсанова, то он имеет право знать о том, что этот дом заложен, а у меня никакого приданого. Обнаружь он это только после свадьбы, доверие между нами было бы утрачено навсегда.

Мне показалось, что он был удивлен моими словами. Но, кажется, отнюдь не расстроен.

— Благодарю вас, Екатерина Николаевна, за то, что вы столь честны со мной. Да, я слышал, что вы можете лишиться этого дома из-за оставшихся вам после смерти родителей долгов. Но, уверяю вас, для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. И в обмен на вашу откровенность я бы тоже хотел вам признаться, что у меня есть в этом браке своя корысть.

Корысть? Но что он надеется от меня получить? Быть может, ему нужен ребенок? Наследник, которому он мог бы оставить свои титул и капиталы. И именно поэтому он решил жениться на молодой барышне.

При мысли о таком его интересе я почувствовала, что густо краснею. А ведь я отнюдь не была ханжой и прекрасно понимала, что происходит в отношениях между мужчиной и женщиной.

Но когда я представила себе нас с Кирсановым в постели, мне стало не по себе. Всё-таки у меня были совсем другие мечты о браке. Да-да, я всё еще хотела брака по любви, хоть уже и осознавала, что в этом времени он встречался куда реже.

А Аркадий Павлович, кажется, заметил, что я отвлеклась, и сделал паузу.

— Простите! — смутилась я.

— Должно быть, Платон Константинович сказал вам, что у меня уже есть две дочери от первого брака.

Нет, об этом дядюшка предпочел умолчать. Неужели он думал, что я об этом не узнаю? Или решил, что если я приму предложение, то потом уже не решусь пойти на попятную?

Хотя, возможно, настоящая Катя и без дядюшки знала что-то о графе Кирсанове. Они же вращались в одном обществе.

— Татьяне тринадцать, а Варюшке еще только шесть. Моя первая жена умерла родами, и…

Тут он снова остановился, и я заметила, что глаза его заблестели. Должно быть, он вспомнил о своей супруге.

— И вы ищете не только супругу себе, но и мать своим дочерям, — сказала я.

Он проморгался и снова улыбнулся — на сей раз с благодарностью, что я продолжила его мысль.

— Да, — подтвердил он. — Но вернее было бы сказать по-другому — я не столько ищу себе супругу, сколько мать для своих дочерей.

— Вот как? — я нахмурилась. Это было действительно странное предложение. Он изначально показал, что не слишком заинтересован в обретении второй половины, и это прозвучало несколько оскорбительно. — Но, может быть, в таком случае, вам лучше нанять для них хорошую воспитательницу. Или поручить заботу о них кому-то из своих родственниц женского пола.

— О, поверьте, у них есть воспитательница! — усмехнулся он. — Что же касается моих родственников, то, признаться, именно их я порой и опасаюсь. Случись что со мной, и они сделают всё, чтобы обобрать моих девочек.

— Помилуйте, граф! — возмутилась я. — Да с чего бы с вами чему-то случаться?

Да, он был значительно старше меня, но разве сорок пять лет для мужчины возраст?

— Я обещал быть с вами откровенным, Екатерина Николаевна, и я намерен сдержать обещание. Дело в том, что у меня слабое сердце. Я обследовался и у здешних докторов, и несколько раз выезжал в Германию. Их вердикт неутешителен — сердце может остановиться в любой момент.

Он объявил об этом с поразительным спокойствием, и я восхитилась его мужеством. И растерялась, не зная, что сказать. Да он и не ожидал от меня немедленного ответа.

— Теперь вы понимаете, что этот брак может принести пользу нам обоим. Я буду знать, что мои родственники, коим я не имею никаких оснований доверять, не смогут обобрать моих дочерей. А вы получите титул и мою фамилию, зная, что сам я вам буду надоедать отнюдь не долго.

Такая прямолинейность шокировала меня. Мне показалось особенно странным, что, не доверяя своим родственникам, он готов был довериться девушке, которую совсем не знал.

— Но почему вы уверены, что ваших дочерей не оберу я сама?

— О, я вовсе в этом не уверен! Но я готов рискнуть. Когда я ехал сюда, я решил, что строить этот разговор буду в зависимости от того впечатления, которое вы произведете на меня при нашей встрече. И вы показались мне человеком добрым и честным.

Добрым и честным? Я даже не знала, порадовало ли меня такое суждение? В том, другом времени, я была как раз доброй и честной. Как и моя мама. И к чему всё это привело?

— Только, Екатерина Николаевна, — спохватился вдруг Кирсанов, — я хотел бы обговорить с вами еще один вопрос! Ежели согласитесь вы составить мое счастье, то полагаю нужным как можно скорее познакомить вас с моими дочерями. И если вы возражать не станете, то хотел бы сразу после венчания отправиться в мое родовое имение под Онегой.

А вот это предложение было как нельзя более кстати. Чем скорее мы уедем из Москвы, тем меньше вероятность встретить тут кого-то из знакомых настоящей Кати. А там, в Онеге, ее никто не знает, и меня будут знакомить со всеми на законных основаниях.

Я задумалась и не ответила, а граф мое молчание истолковал по-своему.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что не так-то легко променять Москву на провинцию, но обещаю вам, что как только вы там заскучаете, так мы сразу же вернемся обратно.

Я спохватилась и заверила его, что смена обстановки ничуть меня не пугает, и я с радостью отправлюсь в путешествие к Белому морю. Но всё же попросила время на то, чтобы обдумать его предложение. Поспешность в таком важном деле была совсем ни к чему.

Но в течение следующей недели я лишь укрепилась в своем решении. Предъявляемых к оплате счетов становилось всё больше и больше, и стало понятно, что сохранить дом не получится. А это означало, что либо мне придется идти в услужение к чужим людям, либо надеяться на доброту дядюшки, которую, как мне показалось, он не склонен был проявлять.

Да и за эту неделю визиты мне нанесли сразу несколько знакомых Данилевских. Некоторым я отказала, сославшись на плохое самочувствие или велев Арине сказать, что меня нет дома. Но некоторых всё-таки пришлось принять, и эти разговоры показались мне похожими на хождение по минному полю. Я боялась сказать лишнее слово или повести себя не так, как вела бы настоящая Катя. И после каждой такой беседы я чувствовала себя выжатой как лимон.

Поэтому через семь дней, когда граф снова приехал ко мне, я ответила ему согласием и на то, чтобы выйти за него замуж, и на то, чтобы поехать в его имение. На том и порешили. А еще условились, что не станем устраивать пышное торжество, а ограничимся венчанием и домашним обедом.

Лицо Кирсанова, когда на этот раз он выходил из моего дома, словно озарял какой-то внутренний свет, делая его почти красивым. Я надеялась, что не ошиблась в нём. И хотя выходить замуж за человека, которого я совсем не знала, было страшно, еще страшнее было остаться одной, без дома и денег, в обществе, которое тоже было для меня чужим и которое я совсем не понимала.

Решение мое дядюшка горячо одобрил. Наверно, он до последнего переживал, что ему придется меня приютить, и теперь был счастлив, что такая жертва с его стороны не потребуется.

В течение месяца до нашей свадьбы я разбиралась со счетами и собирала вещи, которые хотела бы оставить себе после того, как дом перейдет банку. Несколько предметов мебели, картины (а среди них были настоящие шедевры, которые тут пока таковыми еще не считались, ибо были написаны относительно недавно, и создавшие их живописцы классиками еще не стали), одежда, книги и украшения, которые ценными явно не были, но наверняка были дороги сердцу настоящей Кати. А ведь я не могла исключать вариант, что однажды мы снова поменяемся с ней местами. Ведь кто знает, вдруг она и в самом деле попала в двадцать первый век?

На венчании присутствовали только самые близкие — друг жениха, Алексей Петрович Вязников, дядюшка Платон Константинович, его сын Павел да две его дочери — Марина и Нина.

Несмотря на то, что я относилась к этому браку скорее как к некоему коммерческому договору, меня всё равно охватило такое сильное волнение, что я была почти близка к обмороку. Наконец, священник объявил нас мужем и женой, и губы графа коснулись моих губ.

Из церкви на двух экипажах мы отправились сразу домой, где уже накрыт был праздничный стол. Но не успели мы сесть за него, как к его сиятельству прибыл какой-то гость, который затребовал срочного разговора. И Кирсанов уединился с ним в кабинете, чем вызвал негодование Платона Константиновича.

— У некоторых людей нет ни малейшего представления о порядочности! Беспокоить человека в день его свадьбы это уже, простите, верх бесстыдства!

Впрочем, разговор не затянулся. Гость уехал, а Аркадий Павлович вышел из кабинета таким бледным и потерянным, что стало понятно, что случилось что-то серьезное.

— Может быть, доктора позвать? — зная о слабом сердце его сиятельства, сразу предложила я.

Он покачал головой и опустился на стул возле меня. Но настроение его было уже совсем другим, и хотя он пытался улыбаться и даже шутить, было видно, что его что-то тревожило.

Обед завершился, гости еще раз поздравили нас и разъехались по домам. И только когда мы остались одни, его сиятельство позвал меня к себе в кабинет, сел за стол и попросил меня сесть напротив. А потом указал мне на лежавшие на столе бумаги.

— Боюсь, я невольно обманул вас, Екатерина Николаевна! Вы выходили замуж за обеспеченного человека, а стали женой почти банкрота, — в голосе его звучала горечь.

— Что вы такое говорите, Аркадий Павлович? — не поняла я. — Кто был тот человек, что приходил к вам?

— Это уже неважно, — он покачал головой. — Я был слишком неосторожен, во всём полагаясь на человека, который меня обманул. Мой управляющий оказался вором, а я лишь сейчас об этом узнал. Если бы это случилось хоть на день раньше, я бы освободил вас от данного вами слова и отменил эту свадьбу.

В глазах его стояли слёзы. А я, помня о том, что ему нельзя волноваться, попыталась его успокоить:

— Может быть, всё еще обойдется! Если во всём виноват управляющий, то нужно подать на него в суд и вернуть хотя бы часть того, что он украл. И у вас же, помимо этого дома, есть имение. Что-то из этого можно продать и погасить долги. Давайте разбираться с этим вместе. Но не сейчас. Вам нужно прилечь и хоть немного отдохнуть.

— Простите, душа моя, наша свадьба должна была быть совсем не такой, — он грустно улыбнулся. — Да-да, вы правы, нужно что-то предпринять!

Он попытался приподняться со стула, но это у него не получилось. Он побледнел, тяжело задышал, и на лбу его выступили капельки пота.

Я бросилась за горничной и велела ей бежать за доктором, благо тот жил неподалеку, и девушка знала, где его найти.

Но он всё равно не успел, даже несмотря на то, что во время ожидания его прихода я делала графу сердечно-легочную реанимацию так, как нас учили в университете. И когда врач пришел через четверть часа, ему оставалось лишь сообщить мне, что Аркадий Павлович скончался.
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной волшебной книге нашего литмоба - от Ольги Коротаевой