Хозяйка гостевого дома

Наконец-то остановились. Путь от столицы был такой длинный, что не верилось когда-нибудь его преодолеть.

Я подождала немного, надеясь, что деверь (не знаю, за какие грехи ему выпало нас сопровождать) вспомнит о правилах приличия и откроет нам. Но нет, мне пришлось это сделать само́й, спуститься с высокой подножки на скользкую промёрзлую землю и помочь выбраться Лизоньке. 

Моя малышка тут же испуганно прижалась ко мне. 

Дверцы кареты захлопнулись с глухим стуком, который болью отозвался в висках.

Я запахнула пальто плотнее, но шерсть, промерзшая за долгую дорогу, уже не хранила тепла. Лизины пальцы в тонких перчатках впились мне в руку. 

— Ну, вот мы и у цели, Марья Васильевна.

Сергей Петрович стоял чуть впереди в свете высокого фонаря и рассматривал дом. Я повернулась, подставляя лицо ледяному воздуху, и дом предстал передо мной во всей своей немой угрюмости.

Потемневшие от дождей стены, слепые глаза закрытых ставней, крыша, съёжившаяся под тяжестью лет. Мокрый от морской влаги силуэт на фоне чёрного неба, казалось, наблюдал за мной тяжёлым чужим взглядом. 

— Спасибо, что сопроводили, Сергей Петрович, — я сама удивилась тому, как спокойно и ровно прозвучал мой голос.

Кучер, бормоча, сгрузил на подъездную дорожку наш багаж. Два чемодана из потёртой кожей, сумку и узел с книгами — вот и всё богатство, уместившееся на клочке пожухлой, покрытой первой изморосью травы.

— Не за что. Долг семье. Хоть ты и не наша кровь, — он стоял, засунув руки в глубокие карманы дорогой шубы, и смотрел на дом с нескрываемым отвращением. — Поздравляю с новосельем в нашем, — он сделал паузу после этого слова и только потом продолжил, — родовом гнезде. С видом на вечный шторм. Но, надеюсь, что ненадолго.

Я не сводила глаз с дома, с его глухого, непроницаемого фасада.

— Что вы хотите сказать? — спросила я, чувствуя, как леденеют на ветру щёки.

— А то, что все вокруг прекрасно понимают. Бабка наша к концу дней, видно, разум потеряла. Чужачке родовое гнездо на сторону отписать. Просто помни, что мы это так просто не оставим. 

Его слова не были для меня чем-то неожиданным, но всё равно стало горько. Не за себя, а за дочь, что доверчиво рассматривала новый дом, стараясь спрятаться у меня под боком от ветра. За покойного мужа, чью память так безжалостно топчет его семейство с самого первого дня, как мы остались без его защиты больше чем три года назад. И за его бабушку, которой не стало совсем недавно. 

Она была единственной из всей семьи, кто смогла принять меня, незнакомку из обедневшей семьи, про чей род уже давно никто в столице не слышал. 

— Завещание было заверено нотариусом, — сказала я, выпрямив спину и собирая в кулак всё своё достоинство. — Всё совершенно законно.

— Законно? — Он усмехнулся. — Ну что же. Этот дом ещё ни одного нового хозяина не принял. Троим уже продавали, так те на вторую ночь с визгом бежали.

Он сделал шаг ближе, и его голос опустился до ядовитого шёпота, предназначенного только для меня.

— Дом с норовом. Чужаков не терпит. Так что мы не в обиде. Поживём — увидим, насколько хватит вашего духа. День? Неделю? Месяц? Мы подождём.

Взгляд деверя переместился чуть вниз и я, поняв, что он рассматривает Лизу, чуть завела её себе за спину. 

— Милая, напомни-ка, сколько тебе лет? — вдруг спросил он. 

Лиза, непривычная, что к ней обращается кто-то кроме меня, только крепче вцепилась в моё пальто, поэтому ответить пришлось мне:

— Ей четыре.

 Сергей Петрович выпрямился и демонстративно стал загибать пальцы, что-то про себя высчитывая. 

— Да бросьте! — воскликнула я, поняв, что он высчитывает время её рождения. 

— Лично я никогда не был уверен в том, чья она. Голубые глаза точно не наших кровей, да и не твоих, кареглазая ты наша. 

Я стиснула зубы, стараясь ему не ответить. Мне было, что сказать, но ещё больше хотелось остаться, наконец-то, наедине с новой, свободной, пусть и пугающей жизнью.

Он развернулся и кивнул кучеру. Карета, скрипя, тронулась с места.

— Счастливо оставаться, «хозяйка»! Ключ, как завещала старуха, под крыльцом. Я скоро приду вас проведать!

Экипаж скрылся за поворотом, и стук колес быстро растворился в других звуках. Гул прибоя стал громче, накатываясь тяжёлыми волнами о берег. Моря было не видно, но я знала, что оно совсем рядом, там, за стеной ночной темноты. 

Мы остались одни. Прямо перед нами возвышался дом. Он не приглашал нас войти. 

Было похоже, что и он против нас.

Он стоял на пригорке, тёмный силуэт против ночного неба. Не просто дом, а дворянин в изгнании. Две пары колонн, некогда гордых и белоснежных, теперь потемнели от влаги и покрылись зеленоватыми прожилками мха. Полукруглый вход с огромной дубовой дверью напоминал разверстую немую пасть. Окна второго этажа, высокие и узкие, смотрели на меня слепым, заколоченным взглядом. Всё в нём кричало о былом величии и нынешнем падении. Он был не просто старым. Он был обиженным на весь мир. 

Мы остались одни перед домом. Вокруг была тишина, которую разрывали лишь порывы ветра да далёкий, но чёткий гул прибоя где-то внизу, за черной стеной ночи. Вокруг ни огонька, только тусклый, коптящий фонарь у ворот да ровный, неумолимый свет с маяка разрезали тьму.

— Мам, — тихо спросила Лиза, всё ещё боясь отойти от меня хоть на шаг, — мы теперь здесь будем жить?

Её голосок был таким тонким, что его чуть не унёс ветер. Я крепче прижала её к себе, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по её спинке. Так хотелось защитить дочь от всего на свете, но пока у меня получалось только подставлять собственные плечи под удары судьбы. Когда мы уезжали из столицы, я питала непозволительные надежды на этот дом. Теперь же, глядя на его мрачный, холодный вид, понимала: вся дорога, все мысли о нашем с Лизой будущем могли оказаться напрасными.

Но я не собиралась сдаваться на угоду Сергею Петровичу и остальной семье. Не сейчас.

— Пойдём, милая, — сказала я, заставляя свой голос звучать твёрже. — Это теперь наш дом.

Я провела Лизу, помогла ей подняться по скользким, покрытым заледеневшим бризом ступеням и усадила на верхнюю.

— Сиди тут, солнышко, никуда не уходи. Мама сейчас.

Сама вернулась за багажом. Сумка с провизией и книгами оказалась не так тяжела, но два больших чемодана пришлось волочить по обледеневшим ступеням, цепляясь каблуками и чувствуя, как на лбу проступает испарина, мгновенно леденящая на ветру. Наконец, всё имущество оказалось на крошечной площадке перед дверью.

И только тогда, отдышавшись, я принялась искать ключ.

Я ползала на коленях по холодным, влажным доскам крыльца. Засовывала руку в щель между ступенью и перилами, шарила по узкому карнизу, сгребла ладонями мокрую листву под скамьёю — везде были лишь грязь и паутина.

И только в этот момент до меня дошло. Ясная, леденящая душу мысль, от которой перехватило дыхание.

Я совершенно зря поверила родственничку.

Ключа не было. Его здесь никогда не было.

Сергей Петрович солгал.

Я медленно выпрямилась, с трудом разгибая затекшую спину. Лиза смотрела на меня большими, испуганными глазами. Ветер снова усилился, и его порыв с такой силой ударил в ставни, что и я, и Лиза подскочили от его звука.

Я посмотрела на массивную, дубовую дверь, украшенную когда-то резьбой, а теперь покрытую трещинами. Затем на забитые ставни. Потом на свою маленькую, дрожащую от холода дочь.

Отчаяние подкатило к горлу горьким комом. Но следом за ним, стремительно пришла ярость. Тихая и холодная, как эта мерзкая ночь.

«Нет, — подумала я, сжимая кулаки. — Не получится у вас. Ни у тебя, Сергей, ни у этого дома».

— Мам? — снова позвала Лиза, в её голосе уже слышались слёзы.

Я повернулась к ней, и на моём лице сама собой родилась улыбка.

— Ничего, золотце моё. Просто… первое испытание. Мама всё решит.

Я окинула взглядом крыльцо, ища хоть что-то, что могло бы помочь. И сразу заметила тяжёлый, покрытый ржавчиной подсвечник, невесть почему валявшийся в углу. Я подняла его. Он был тяжёлым и неудобным, но прочным.

Подойдя к двери, я ещё раз попробовала нажать на ручку, но массивная щеколда с внутренней стороны не поддалась. Тогда я отступила на шаг, оценивая расстояние.

— Отойди чуть дальше, Лизонька, и закрой ушки.

Она послушно прижалась к чемоданам и заткнула уши пальцами, широко раскрыв глаза.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух, взвесила в руке подсвечник и изо всех сил ударила тяжёлым основанием по старинному, но ветхому замочному механизму.

Раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, содрогнулось всё крыльцо. Древесина вокруг замка треснула. Второй удар. Третий. С треском и скрежетом замок поддался, и массивная дверь с глухим стоном отворилась.

На нас пахнуло холодной пылью и затхлостью.

Я стояла на пороге, тяжело дыша, с подсвечником в руке, чувствуя, как бешено бьётся сердце. Я только что сломала дверь в своё же наследство. Но в тот момент это был не акт вандализма, а маленькое выигранное сражение.

Взяв Лизу за руку, я переступила через порог.

— Входи, дочка. Дом ждёт.

Ставни были наглухо закрыты, передняя тонула в густой темноте. Лишь бледный свет уличного фонаря, падающий из открытой двери, выхватывал из тьмы очертания высокого потолка, широкой лестницы и отсветы в потускневшем зеркале. Я стояла, растерянно прижимая к себе Лизу, и пыталась судорожно сообразить, что делать дальше. 

Дрожь, бежавшая по моим рукам, находила отклик в её маленьком теле. Дом промёрз насквозь. Лишь одно было милостью: он не пропускал внутрь влажный, режущий ветер с моря.

Из передней вели две двери да широкая лестница наверх. Взяв дочь за ледяную ручку, я толкнула высокую двустворчатую дверь, что, по моим предположениям, должна была вести в гостиную. За ней нас встретила стена беспросветной темноты.

 Лиза замерла на пороге, её пальчики вцепились в мою юбку, она молча отказывалась шагнуть внутрь. Так же, не выпуская руки дочери, я вернулась к багажу, отыскала на ощупь свёрток с восковыми свечами и коробок спичек. Одна из них с треском чиркнула, и крошечное пламя осветило наши смущённые лица. Я заслонила его ладонью, и мы, наконец, переступили порог.

Внутри воздух был неподвижным, сухим и пах старой пылью. На столике поверх белой ткани, которой была закрыта вся мебель, стаял подсвечник, точно такой де каким я орудовала на крыльце. Я поднесла свою свечу, и от её дрожащего племени одна за другой загорелись толстые восковые огарки, оставшиеся в нём. Тьма в комнате робко отступила.

Я поёжилась и осмотрелась. Комната была полна призраков: высокие, угловатые силуэты, укрытые белыми саванами. Подойдя к ближайшему, я ухватила край грубого полотна и стянула его. Обнажилось кресло с высокой спинкой, обитое тёмным бархатом. Я провела ладонью по обивке, ожидая встретить шершавую пыль, но ткань оказалась на удивление чистой, будто её только вчера выбили.

— Милая, — мягко сказала я, оборачиваясь к Лизе. — Сядь-ка сюда, отдохни.

Она молча забралась на широкое сиденье, и её ноги в тонких ботинках беспомощно повисли в воздухе.

— Мам, а этот дом весь теперь наш? — её шёпот был едва слышен в гробовой тишине зала.

— Да, солнышко, — ответила я. — И сейчас мы постараемся сделать его немного уютнее.

Мой взгляд упал на массивный предмет в дальнем углу — высокую печь. Я подошла ближе, скользнула рукой по её холодному боку, осмотрела пространство вокруг в тщетной надежде найти хоть щепу. Резная поленница, стоявшая рядом, была пуста.

— Так, — снова обратилась я к дочери, заставляя голос звучать бодро. — Посиди тут, я ненадолго. Нужно найти дров.

Не успела я сделать и шага вглубь гостиной, как за спиной послышались торопливые, шаркающие шаги, и тоненький голосок произнёс:

— Мама, я с тобой.

Я не могла сдержать улыбки и позволила ей стать моей тенью.

Через тёмный зал мы дошли до следующей широкой двери. Я налегла на неё плечом, но массивные доски даже не дрогнули.

— Если не откроешься, — выдохнула я с внезапной, горячей обидой, — я тебя выломаю.

Я отшатнулась и с размаху толкнула снова, на этот раз всем весом. Раздался короткий, сухой щелчок, и дверь внезапно поддалась, а я, не успев опереться, ввалилась, внутрь едва удержав равновесие.

Судя по большому столу, также укрытому белой тканью, мы оказались в столовой. Я повернула голову в поисках печи, но в этой комнате была её глухая сторона. Со свечой в руках я отыскала неприметную дверь, которая, по моим представлениям, должна была вести в хозяйственные помещения. 

— Надеюсь, что она открыта, — неожиданно для себя обратилась я к дому и повернула ручку. Та со скрипом, словно неохотно, но поддалась.  

Мы оказались в узком темном коридоре. Следующая дверь поддалась сразу. Новое небольшое помещение встретило нас кромешной темнотой и не таким холодным, спокойным воздухом, без намека на сквозняк. Здесь я смогла, освещая себе пусть одинокой свечой, отыскать припасённые возле кухонной печи сухие дрова и щепки. 

Я подошла и, не веря своему счастью, провела рукой по шершавым поленьям. Их было не больше десятка. Последние крохи, забытые или брошенные за ненадобностью. Этого хватит, чтобы отогреть руки, но не чтобы прогнать холод из комнат.

Прижимая к груди драгоценную охапку, я кивком подозвала Лизу, и мы, не говоря ни слова, поспешили обратно в гостиную, к высокой голландской печи.

Я взяла щепки и сунула в тёмное нутро топки, поверх аккуратно положила два самых сухих полена. Руки с детства помнили этот ритуал.

— Не бойся, солнышко, — сказала я Лизе, которая, заворожённая, смотрела на мои руки. — В доме у моего отца, твоего дедушки, печи были моей обязанностью. У нас не было прислуги, и я научилась управляться с ними не хуже истопника.

Спичка чиркнула. Я поднесла пламя к щепкам. Они были сухими и должны были вспыхнуть мгновенно. Так и произошло.

На секунду. 

Язычки огня жадно лизнули поленья, затанцевали, обещая разгореться... и разом погасли, словно кто-то невидимый дунул на них из глубины печи.

— Ничего, просто сквозняк, — быстро сказала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Вторая спичка. На этот раз я заслонила топку собой. Огонь снова ожил, подбираясь к поленьям. Я уже ждала привычного, утробного потрескивания, но его не последовало. Вместо этого пламя стало сжиматься. Оно не гасло, а съёживалось в яркий, не желающий расходиться комочек, а потом и вовсе распалось на несколько синих огоньков, которые пропали, оставив лишь горьковатый дымок.

— Мам... — испуганно прошептала Лиза. — Он не хочет гореть.

Третья спичка. Четвёртая. Я разломила полено, пытаясь найти хоть намёк на влагу, но древесина была сухой и тёплой. Я раздувала жалкие угольки, пока не закружилась голова. Но печь молчала.

Я отползла от нее, опустив голову на колени. Мы проделали такой долгий путь. Мы нашли дрова. Я всё делала правильно. А этот… этот дом просто не пускал нас. Он отказывал нам в самом основном — в тепле.

Я обняла Лизу, прижала её к себе.

— Всё в порядке, — солгала я, глядя в тёмную, безразличную пасть топки. — Всё в порядке. Мама что-нибудь придумает.

Но впервые за долгие годы я не верила своим собственным словам. Потому что это было сильнее меня. Это была воля места, которое не хотело нас видеть своими хозяевами.

Я встала и выпрямилась во весь свой небольшой рост. Посмотрела на дочку, на несколько поленьев, что лежали возле печи. 

— Мне холодно, — пожаловалась Лиза, обнимая себя за плечи. 

— Я знаю, — ответила я и стала собирать дрова. — Пойдем разжигать другую печь, раз эта не хочет нас слушаться. 

Вот только куда? Взгляд сам потянулся к тёмной передней с парадной лестницей. Можно было пойти наверх. Там должны быть спальни с кроватями, пуховыми перинами и тяжёлыми, тёплыми одеялами. 

Я поежилась, почувствовав на себе сквозняк, что проникал в гостиную через окно, прикрытое ставнями. Если я не смогла растопить эту печь, то с чего взяла, что мне удастся это сделать наверху? Нет. Надо найти комнату, куда холодный морской ветер не сможет проникнуть. 

Например, ту самую кухоньку с плитой и остатками дров. Там или окно забито лучше, или ветер просто не тревожит другую сторону дома. 

Я протянула Лизе самое маленькое полено.

— Держи крепче наше сокровище. 

Сама, согнувшись под тяжестью оставшихся дров, взяла в левую руку подсвечник, и мы медленно пошли обратно. Через гостиную, через столовую и скользнули в неприметную, обитую потёртым войлоком дверь. 

И здесь, в этом каменном мешке, действительно было чуточку теплее. Я поставила тяжелый подсвечник и стала изучать, как можно удобнее и безопаснее разместить Лизу. Из кухни вела маленькая дверь. За ней оказалась кладовая с полками и пустыми деревянными ящиками. 

Я вышла в коридорчик, толкнула вторую дверь после кухни, и навстречу мне пахнуло ледяным, спёртым воздухом. Там оказалась крошечная комнатушка на две узкие кровати. Маленькое окно, прикрытое ставнями, с тихим завыванием пропускало морозный ветер, и стены здесь были такими же холодными, как в гостиной.

— Что там? — Лиза, забыв про свой груз, выглянула из-за моей спины, её любопытство на мгновение побороло страх.

— Это, похоже, комната, где раньше жил кто-то из прислуги. 

— Мы тут будем спать?

— Нет, — твёрдо сказала я, захлопывая дверь. — Давай-ка лучше поиграем! Устроим самую необычную спальню на свете. Прямо здесь, на кухне!

— Но, мама! — засмеялась она. — На кухне не спят. 

— А мы сегодня будем. Так, посмотрим.

Я быстро вернулась в кладовку и притащила оттуда несколько пустых деревянных ящиков. Сложила их возле плиты. Из комнатки притащила матрас. Промерзлое, пахнущее сыростью, но на удивление целое одеяло оставила. 

Так что скоро возле плиты получилось маленькая кроватка. 

Я уложила Лизу прямо в пальтишке, подложив под голову свернутую шаль с моих плеч. 

— А как же ты? — спросила, зевая, моя малышка.

— Отдыхай, — прошептала, поглаживая её растрепанные светлые волосы. — Я попытаюсь разжечь для нас огонь и тут же улягусь рядом с тобой. 

Она закрыла глаза с безоговорочным доверием, которого я была недостойна в эту ночь. Её дыхание почти сразу стало ровным и глубоким, унося её в мир, где не было ледяных комнат и враждебных печей. 

Она сбежала, а я осталась.

Я опустилась на колени перед топкой. Чугун был ледяным и влажным на ощупь. Достала щепки. 

Каждое движение я совершала под пристальным, невидимым взглядом Дома, ощущая его молчаливое внимание на своей спине.

Но и в этот раз меня ждала неудача. Огонь не хотел даже касаться сухих дров. 

— Я не уйду, — тихо сказала я в темноту. — И она не уйдёт. Мы остаёмся. Хочешь ты этого или нет. Нам совершенно некуда идти. Нас нигде не ждут. 

Я оставила попытки добыть огонь. Села, сложив руки на коленях, в жесте, в котором было что-то от молитвы и что-то от полной капитуляции, и продолжила:

— Я не знаю, почему Софья Владимировна решила, что ты должен достаться мне. Но она к нам с Лизой хорошо относилась. Не могла она так зло надо мной подшутить и отправить туда, где нас не смогут принять. Так что подумай над этим. Она хотела, чтобы мы здесь были. Я в этом уверена.

Я сделала паузу, давая тишине впитать мои слова.

— Ты — последнее место на этой земле, где я смогу наладить нашу жизнь. Так что слушай меня внимательно, — я начала говорить уже с гневным нажимом. — Что бы ты на этот счет не думал. Мы останемся. Даже если мне придется каждый раз, открывая очередную дверь, тебе угрожать. Даже если придётся вышибать из тебя каждую щеколду, ломать твои замки, калеча тебя. — Я выдохнула, и гнев внезапно оставил меня, сменившись леденящей усталостью. — Но я этого не хочу. 

Слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец, хлынули.

— Я хочу спокойной и уютной жизни для моей дочери. Я хочу… Я просто хочу наладить нашу жизнь. Ты — мой последний шанс. И что-то мне подсказывает, что я — твой. 

Я снова взяла в руки спички и поднесла трепещущий оранжевый язычок к той же самой сухой щепке в чугунном нутре плиты. Он лизнул сухую полоску дерева, замер и на мое радостное удивление, разгорелся, обдав мое лицо живым теплом.  

Я проснулась раньше дочери. В комнате темно, но через щели в закрытых ставнях проникали полосы яркого света. Я потрогала лоб Лизы, убеждаясь, что с ней всё хорошо. В печи догорали последние угольки, с тихим потрескиванием рассыпаясь в золе, когда я подбросила туда последнее полено.

Те несколько солнечных лучей почти не разгоняли темноту, я выскользнула из кухни, смогла найти новую дверь и тихо вышла, удивляясь, что она так легко поддалась. И неожиданно оказалась в передней, за широкой лестницей. Вчера я просто не заметила эту маленькую неприметную дверцу. 

— Доброе утро, — не скрывая надежды, прошептала я, касаясь кончиками пальцев стены. Почему-то мне казалось, что для дома это важно, да и для меня тоже. 

Я подошла к входной двери. Хотелось извиниться за то, что выломала замок, но только про себя усмехнулась и промолчала. Всё-таки дом сам не пускал нас. Так что в этом нет моей вины. 

Я открыла дверь и замерла. 

Внешний мир встретил ярким солнцем и внезапно обманул меня почти весенней теплотой. Я и не знала, что такая  погода бывает у моря в начале декабря. Но долетавший ветер тут же напоминал о своём колючем, зимнем нраве. Так что я крепче закуталась в пальто, в котором и заснула, не смея раздеться в ледяных комнатах и пошла вокруг дома, в надежде найти дрова и воду. 

Я знала о близости моря, но не предполагала, что оно окажется вот здесь, за полуразрушенной каменной оградой, за которой были обрыв и бескрайняя свинцовая гладь. 

Перед моим взором открылся огромный осенний запущенный сад, в котором угадывались старые заросшие цветники, дорожки, деревья. Рядом были несколько крепких хозяйских построек. И, о, аллилуйя, колодец. 

Я поспешила к нему. С трудом пододвинула деревянную крышку и опустила ведро. Когда послышался плеск воды, моё сердце радостно затрепетало. Я из-за всех, оставшихся после долгой дороги и непростой ночи, сил потащила ведро обратно. 

И вот у меня в руках вода. Но мне понадобилось собраться с духом, чтобы, помня обо всех рассказах про испорченные колодцы, сначала понюхать её, а затем и отпить глоток, с опаской зачерпнув ладонью.

— Вода чиста, сударыня, пейте смело, — раздался позади меня спокойный мужской голос так неожиданно, что я выронила ведро, и оно с грохотом упало на землю, окатив подол платья ледяной волной. 

Я обернулась в поисках того, кто меня окликнул.

Со стороны опустевшего сада ко мне шёл, опираясь на высокую трость, мужчина лет семидесяти пяти, а может, и всех восьмидесяти. Несмотря на возраст, он держался с остатками военной выправки. Лицо его было покрыто морщинами, но глаза глядели живо и внимательно. 

Он выглядел прилично, но я забеспокоилась, озираясь. 

Что он мог здесь делать?

— Добрый день, — произнесла я, силясь придать голосу твёрдость, но взгляд мой снова и снова скользил к спасительному порогу одной из дверей во двор, хоть я и не была уверена, что смогу открыть  их. 

— Не извольте пугаться. Я просто прогуливаюсь. Часто захожу сюда, старые места тянут.

Его спокойствие было таким искренним, что тревога понемногу отступила. Он подошёл ближе, наклонился с лёгким стоном и поднял ведро. Цепь снова зазвенела, и вскоре он протянул мне полное, до краёв, ведро чистой, сверкающей на солнце воды.

— Напугал, верно? Старый дурак. Совсем о правилах приличия позабыл. Я ваш сосед — отставной подполковник Павел Игнатьевич Зарецкий, — представился он и по-военному чинно поклонился. — Там, за садом начинается мой сад. А со второго этажа, — он указал на окна за моей спиной, — сможете разглядеть огонь в окнах моего дома. 

— Я Мария Васильевна. Рада знакомству, — улыбнулась я ему, всё ещё не понимая, как так вышло, что этот человек оказался в моем заброшенном саду. 

Но вспомнив, что вышла во двор не только за водой, но и в поисках запасов дров, неуверенно спросила:

— А может быть, вы мне подскажете… Хотя, что это я такую глупость решила спросить, — махнула рукой, оглядываясь по сторонам. 

— Да не стесняйтесь, спрашивайте. 

— Может быть, вы знаете, где могут хранить дрова? 

— Думаю, знаю! — радостно ответил старик, подошёл к одному из сараев и постучал по нему тростью. — Во времена Софьи Владимировны их брали отсюда. Помню, как мы летними вечерами сидели в той беседке, а рядом для нас разжигали жаровни… — мечтательно проговорил он. 

Я открыла невысокую дверцу, там действительно были аккуратно сложенные поленья. Не так много, как хотелось бы, но на несколько дней нам с Лизой хватит отапливать наше кухонное убежище. Даже сможем ночевать в комнате прислуги. 

Не успела я и прикоснуться к дровам, как из дома послышался жалобный крик:

— Мамочка! Ты где?

Я сначала замерла, а потом, бросив быстрое «простите», поспешила к дочери.

— Вы и девчушку привезли! — обрадовался Павел Игнатьевич и побежал к дому быстрее меня. 

— Постойте! Она не вас зовёт… — опешила я.

Сосед в замешательстве остановился и, кажется, даже растерялся. 

— Действительно, что это я… — услышала я уже далеко за спиной. 

Пока я бежала вокруг дома, несмотря на тревогу о дочери, из головы не выходила мысль: а что, собственно, было нужно от неё соседу? 

Пробегая мимо кухонного окна, я остановилась и, рассудив, что так будет быстрее дать понять испуганной Лизе, что я здесь, открыла ставни.

Замочки проржавели, но легко поддались моим поспешным движениям. Петли скрипнули и из широкого грязного окна на меня тут же уставилась встревоженная дочка.  

— Привет, дорогая, — помахала я ей, широко улыбаясь, стараясь всем своим видом показать, что я ни о чем не переживаю. — Я спешу к тебе. 

Когда прикрывала за собой тяжелую входную дверь, очень пожалела, что не могу ее запереть. Уж больно подозрительно провожал меня сосед.

После завтрака мы с Лизой, вооружившись найденной в углу ветошью, принялись за уборку. Сначала привели в порядок нашу кухню-убежище: я протёрла окна, выскребла топку, вымела пыль из всех щелей, а Лиза, напевая, с усердием вытирала подоконник. Пахло мокрым деревом и захваченным мною из столицы мылом.

Потом мы осторожно перебрались в комнату прислуги. Я распахнула там ставни, и солнечный свет разрезал темноту. Комната была простой, но выглядела надёжной. Мы вытряхнули старые тюфяки, просушили их у печи и застелили нашими пледами.

 Теперь у нас была не просто комната, а наша комната. 

Лиза тут же устроила в углу своё «гнёздышко», разложив книжку и игрушки.

А я, подоткнув юбку и повязав платок, принялась мыть окно, выходившее на на боковую часть дома. Именно тогда я увидела тёмный, лаковый экипаж, медленно подкатывающий по дороге.

— Снова незваные гости? — пробормотала я, хмурясь. 

Но Лиза всё услышала и поспешила выглянуть в окно, чуть не перевалившись через подоконник. 

— Кто там, кто? — в полный голос спрашивала она, пока я затаскивала её обратно. 

— Посиди здесь тихо, егоза. Я пойду узна́ю. 

Из окна кухни я уже видела, как от экипажа шли двое: пожилая дама опиралась на изящную, с костяным набалдашником трость, и её спутник — мужчина с военной выправкой и спокойным и внимательным  взглядом. 

Он шёл, медленно рассматривая дом, а во взгляде читалась тихая грусть, словно он видел призрака былого величия, а не брошенную на десятилетия усадьбу.

Я засмотрелась, стараясь понять, чего ждать от гостей.

Когда вышла в переднюю, эти двое уже стояли там. Пожилая женщина в центре, осматриваясь с видом хозяйки, а мужчина на пороге, словно не решался нарушить собственные правила

— Дверь сломана, — недовольно проскрипела она, не глядя на меня, а осматривая разбитый замок. 

— Но это не отменяет правил приличия, матушка, — мягко поправил её мужчина, остававшийся на пороге. — Мы должны были постучать и дождаться, пока нас примут.

Я, прикрытая темнотой, на мгновение замерла, рассматривая незнакомца. Он был чуть старше меня, лет тридцати. В простом, отличного покроя сюртуке тёмно-серого сукна. Волосы не по столичной моде короткие, а лицо чисто выбрито.

— О, — неожиданно низким голосом воскликнула незнакомка, заметив меня в полумраке. 

Я сделала шаг вперёд, на свет.

— Чем могу быть полезна? — спросила я, безуспешно пытаясь смахнуть пыль с подола простой шерстяной юбки.

— Хозяйку позовите, — бросила она, не удостоив меня взглядом. — Горские приехали познакомиться.

Я выпрямила спину, чувствуя, как по щекам разливается краска, но не от смущения, а от досады.

— В таком случае, знакомьтесь. Я новая хозяйка этого дома, Мария Васильевна.

Почему-то мне было неважно, что обо мне подумает женщина, но вот взгляд мужчины я поймала, в надежде понять, какое впечатление на него произвела.  

Пожилая женщина между тем прошлась по мне недовольным взглядом.

— Не ожидала, — отрезала она. — Если вы полагаете, что мы с сыном явились без приглашения, то глубоко ошибаетесь. Покойная Софья Владимировна, царствие ей небесное, завещала мне вручить это новой владелице, как только та объявится. Храню его уже несколько месяцев, — добавила она с укором, словно я должна была извиниться за своё длительное отсутствие.

Женщина, имя которой я по какой-то странной причине до сих пор не услышала, пошла ко мне, протягивая конверт. Она сделала несколько коротких шагов, как одна из старых половиц под её ногами громко и жалобно скрипнула. Незнакомка остановилась, и, расплываясь в улыбке, проговорила:

— Помнит меня, шельмец! — она повернулась к сыну и продолжила, объясняя. — Полвека прошло, а он всё также встречает именно этим звуком и в этом месте. 

Тем временем её спутник, не сводя с меня спокойного, изучающего взгляда, наклонил голову в безупречно вежливом жесте. И игнорируя рассказ матери, заговорил:

— Дмитрий Горский, полковник.

Он не стал представлять мать, не извинился за визит. Его взгляд скользнул по моему рабочему платью. Но к своему облегчению я не увидела в нём ни осуждения, ни снисхождения. И в этом взгляде я почувствовала кое-что более опасное, чем высокомерие его матери — прямой, ничем не прикрытый интерес. 

Женщина, не дожидаясь моей реакции на письмо, вышла. Полковник на секунду задержался, и в этот момент из кухни выскочила нетерпеливая Лиза и обняла меня сзади, прячась за юбку. 

— Вы не одна? — удивился Дмитрий. 

— Да, знакомьтесь, это моя дочь — Елизавета Павловна. 

Он склонился перед дочкой с той особой вежливостью, которую взрослые сохраняют только для детей — без тени снисхождения, с полным признанием их такой маленькой, но важной личности.

— Очень приятно, — произнёс он, и в его глазах мелькнула тёплая искорка.

 Затем он снова перевёл взгляд на меня. 

— И вы в этом огромном доме совсем одни? — тихо спросил он, и его взгляд скользнул по пыльным стенам, по теням, сгущавшимся в углах.

— Мы смелые! — выкрикнула Лиза и снова спряталась. 

Дмитрий улыбнулся, попрощался и вышел вслед за матерью. 

Я же взяла Лизу за руку, отвела ее на кухню, усадила за стол возле уже чистого окна, сама устроилась рядом, разглядывая конверт. Он был подписан почерком Софии Владимировны. В этом не было никаких сомнений. 

Я сломала печать и начала читать. 

«Моя дорогая девочка.

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых, и вы с дочкой остались одни. Все, наверное, гадают, зачем я завещала этот старый дом тебе? Им этого не нужно знать, а тебе я обязана сказать.

Когда я смотрела на вас с Павлом, я видела то, о чём всегда мечтала для себя, но так и не познала. И оттого ещё больнее, что вам было отпущено так мало времени.

Я не была счастлива в браке. Честно говоря, в этом есть и моя вина. И если перед покойным мужем мне придётся держать ответ на том свете, то загладить свою вину перед этим домом, который заслуживает того, чтобы видеть в своих стенах не одно лишь предательство, но и настоящую любовь, я могу лишь на этом.

Позаботься о нём. 

Будь счастлива под его кровлей.

Храни вас Бог. 

С любовью, 

Софья Владимировна.

P.S. Дай шанс Агафье Сергеевне, этой вредной старухе. У неё есть сердце, хочет она в том признаваться или нет.»

Письмо, если честно, только добавило вопросов. То, что дом не обычный, я уже успела понять, как и то, что он был зол на меня, возможно, и на других жильцов, которые по слухам сбега́ли на следующий день. 

Чем могла Софья Владимировна так провиниться, что и спустя десятилетия дом помнит?

Я подумала об этом и усмехнулась. Надо же. Всего одна ночь, одно письмо, и я рассуждаю о доме, как о живом существе. 

Но одно могу сказать точно, после письма я стала смотреть на дом немного по-другому. 

Мне хотелось сделать ему приятно. Поэтому мы с Лизой пошли приводить в порядок гостиную. 

Правда, первое, что я сделала, проходя через тёмную переднюю, это поместила старый подсвечник между ручками входной двери, чтобы больше никто без спросу не мог нас побеспокоить.

В гостиной я открыла ставни, впустив в большую комнату утренний яркий свет. Солнечные лучи упали на паркет, скрытый под слоем пыли. 

Я прошлась по всей комнате и освободила её от белого савана.

Даже после долгого времени запустения гостиная была прекрасна. Посредине, под тяжёлой люстрой, стояла изящная мебель, расставленная по забытому ритуалу светских приёмов: диван с темно обивкой и два кресла напротив, будто застывшие в ожидании гостей, которые так и не пришли.

В углу стояло пианино. Его полированная крышка была закрыта, но на ней я заметила чёткий отпечаток от локтя, будто кто-то совсем недавно сидел здесь, перелистывая ноты. От этого стало жутковато.

У другой стены был столик для карточных игр и стулья с высокими  спинками. А возле окон стояло бюро для работы с письмами. Я подошла и открыла один из резных ящиков, вспоминая, сколько в своё время написала писем Павлу, сидя за похожим.  

Но я быстро отбросила ностальгические воспоминания, и мы с Лизой принялись за работу. Я вытерла пыль с изящной печи, покрытой расписанными изразцами, а Лиза, напевая, смахивала паутину с рамы огромного портрета.

И вот когда я провела влажной тряпкой по резной деревянной панели под подоконником, мои пальцы наткнулись на неровность. Я отдёрнула руку и увидела, что в дереве вырезаны слова.

«Кто предал однажды, не будет прощён никогда».

Я не сразу поняла, что читаю их шёпотом. В доме стало тихо. Так тихо, что я услышала, как в печи  что-то щёлкнуло.

Неужели дом слушает?

И Лиза замерла с тряпкой в руке.

— Мама, это ты?

— Нет, солнышко, — прошептала я, глядя на зловещую надпись. — Это не я.

Дом напоминал о себе. Я же осталась гадать, чьих рук эта надпись, и о чём дом говорил треском печи. 

К вечеру, когда я уже заканчивала с гостиной, на улице поднялся сильный ветер и от прекрасной весенней погоды не осталось и следа. Вот только большие окна, уже освобождённые от ставней, не пропускали к нам сквозняка. Если бы не обнажённые ветви за окном, да завывания в трубе, я бы не догадалась о непогоде. 

— Проголодалась? — спросила я у Лизы, которая давно перестала мне помогать, и маялась, рассматривая всё, что попадалось ей под руку. 

— Очень, — ответила дочка, и, ожидая, что я последую за ней, побежала в сторону кухни.

Что я и сделала, но выйдя в переднюю, буквально врезалась в Лизу, которая замерла на пороге.

— Что такое, дорогая? — спросила я, но вместо дочери ответил незнакомый женский голос, заглушаемый ветром. 

— Здравствуйте, хозяйки.

Я уставилась на женскую фигуру, которая стояла на фоне сумерек в проёме распахнутой настежь входной двери. Откуда она? Я же помнила, как подпирала дверь. 

Взглядом поискала подсвечник. Но тот предательски стоял на банкете, словно и не должен был защищать дом от чужаков.  

Молодая женщина смущённо улыбалась, вцепившись в ручку большого чемодана, который держала перед собой. 

— Здравствуйте, — ответила я, медленно заводя Лизу себе за спину. 

— Не хотела вас пугать! — поспешила успокоить меня незнакомка.

Она бросила чемодан, чтобы сделать шаг вперёд, и он с грохотом упал, раскрылся, рассыпая по грязному полу своё содержимое. Женщина охнула и опустилась на колени, не переживая о чистоте явно не дешёвого платья. 

— Я знаю, что не должна была вот так заявляться. Но я услышала про вас на станции и решила, что вы не прогоните, — тараторила она, судорожно стараясь собрать свои одежду и бельё, но те снова и снова оказывались на полу. Женщина в какой-то момент остановилась и посмотрела на меня блестящими от подступающих слёз глазами. — Мне просто некуда идти. И я почему-то решила, что другая женщина в беде меня не прогонит. 

Я смотрела на неё молча, раскрыв рот, совершенно не понимая, как реагировать и что ей ответить. Знала только то, что не могу рисковать дочерью, а это значит, лучше не пускать на ночь незнакомцев, путь это и безобидная на вид молодая женщина. 

Я почувствовала, как Лиза крепче вцепилась сзади в мою юбку и выглянула посмотреть на незваную гостью. 

— Мамочка, а у нас есть, где положить спать эту даму? — спросила она, дёргая меня за подол.

— Я много места не займу, — еле слышно прошептала незнакомка, — А потом я могу быть полезной в быту, — неуверенно продолжила она. — Вот, я принесла булочки.

 Она протянула руку и показала связку, которая всё это время висела у неё на запястье. Оттого что хлеб пах тёплым маслом и корицей, у меня невольно потеплело в груди.

Ветер, что до этого момента бесцеремонно врывался в переднюю, вдруг громко захлопнул двери. Все мы хором вскрикнули и замерли в темноте. 

Я про себя выругалась на дом. Значит, мне пришлось ломать замок, чтобы попасть внутрь. А эту женщину он и впустил сам, и дверь прикрыл, чтобы не прогнали? 

— Позвольте только переночевать, — снова обратилась она. — Я не найду сегодня другого приюта. 

Я, не сдерживаясь, громко вздохнула и взяла Лизу за руку. 

— Пойдёмте, — я подошла к ней, помогла снять холодное пальто и повесила его на неприметную стойку возле двери. — Посмотрим, что можно сегодня для вас сделать. 

Я вошла в покрытую сумерками кухню. Усадила Лизу возле окна на высокий стул и повернулась к гостье, что в нерешительности застыла в дверях, протягивая мне свёрток. 

Женщина оказалась ещё моложе, чем мне привиделось в темноте передней. Чуть больше двадцати лет. Румяная и хорошенькая. Невысокая, стройная фигурка в новеньком платье с чуть попорченным в пути дорогим кашемировым подолом. 

— Проходите, — я показала ей на один из стульев, тихо усмехнувшись, уверенная, что та не захочет садиться за кухонный стол, где принято не есть, а готовить. 

Но гостья, на моё удивление и на радость Лизе, прошла, протиснув широкие юбки в узкую кухонную дверь, развернула перед ней вкусно пахнущие булочки и, расплываясь в улыбке, села. 

Лиза захихикала, взяла булочку и, не сдерживая радости, укусила.

— Спасибо, что приютили.

— И вам спасибо, — тихо сказала я, стараясь скрыть усталость. — Вы спасли нас от ужина кашей.

Лиза снова захихикала в ладошку, я погладила её по непослушным волосам. 

— Анна, — поспешно представилась гостья, будто боялась, что я передумаю пустить её. Я посмотрела, ожидая продолжения, но та покачала головой, — Просто Анна.

— Мария, — ответила я, — а это Лиза.

— Очень рада знакомству, — Анна улыбнулась девочке. — У вас здесь так… по-домашнему.

Она посмотрела на маленькую кастрюлю с кашей на плите и, уже не улыбаясь, обратилась ко мне. 

— Совсем плохо, да? 

Я немного опешила, но не успела даже придумать, что ей ответить, как та стала что-то искать в маленькой поясной сумочке. 

— Вот, — радостно объявила она, и кожаный кошелёк со звоном упал на стол между нами. — Нам хватит надолго, ну… если не на широкую ногу.

— Нам? — переспросила я, приподняв бровь.

Она подняла глаза, явно испугавшись, что сказала лишнее.

— Ну да, я же не стану жить за ваш счёт. 

— Но вы хотели помогать в быту? — переспросила я, не скрывая улыбки от этой нелепой ситуации. 

Сидим на кухне, которая ещё утром была покрыта пылью. А неожиданная гостья, одетая как в лучших домах столицы, предлагает деньги за приют на тюфяке и помощь в уборке. За это ещё и деньги даёт!

Я же знала, что наших с Лизой сбережений хватит, дай бог, быть сытыми, но никак не содержать в порядке такой большой дом. А он требовал рук, и мне предстояло много работы, чтобы привести его в приличный вид.

— Берите, — Анна высыпала из кошелька новенькие монеты, да столько, что на них мы втроём, действительно, могли бы прожить, не думая о тратах, полгода не меньше. — Если мало, возьмите и это, — она сняла с запястья тонкие золотые часики и протянула их мне. 

— Что вы делаете? — прошептала я в недоумении. — Вы хотите меня оскорбить? 

Я почувствовала, как внутри меня борются гордость и жалость.

Анна сжала в кулаке часы и прижала их к себе.

— Нет, что вы, и в мыслях не было. Просто, сейчас они мне ни к чему, а вот крыша над головой очень нужна, — ответила она, и в подтверждение её слов от сильного порыва ветра захлопнулась одна из ставней, снова заставив нас всех вздрогнуть. 

— Ну что ж, оставайтесь. Только, как вы видите, мы ещё не обустроились. Поэтому поужинаем и вместе организуем вам ночлег в гостиной. Если вы не против.

Анна торопливо покивала и сама подорвалась к плите, ставить чайник. Вот только ни как развести огонь, ни где найти воду она не разобралась. Поэтому извинилась и села обратно за стол. 

Как поели, я уложила Лизу в нашей комнатушке. А с Анной мы пошли в гостиную. В этот раз у меня сразу получилось затопить печь. Когда я уходила, обернулась, прежде чем закрыть дверь. До этого момента улыбчивая и румяная Анна, сидела на диванчике, сжав в руках просушенное с утречка одеяло, и потерянным взглядом смотрела в пустоту перед собой.

Я поняла, что ни завтра, ни когда-то позже не отправлю её прочь, и не потому, что дом потребовал этого, а потому что в нём теперь поселилась ещё одна история, которую я не могла оставить без крова.