Хозяйка гостиницы и влюбленный демон

– Ты в своем уме? Это же демон!

Забавно было слышать возмущение от существа, которое само выглядело настолько жутко, что первое время мне пришлось долго привыкать. Зеленовато-бледного, тщедушного, с остроконечными лопухами ушей, торчащих параллельно земле. Самая выдающаяся черта треугольной морщинистой физиономии – здоровенный нос, напоминающий вороний клюв.

Особенно если учесть, что тот, кто стал поводом для этого возмущения, являл собою полную противоположность. Даже в таком плачевном состоянии был прекрасен, хоть картину пиши.

Так забавно, что я не выдержала, усмехнулась. Уязвленный моей реакцией Готто немедленно распалился еще сильнее – насмешек над собой он не переносил.

– А ты гоблин, и что с того? – возразила, не обращая внимания, как выдающиеся уши от гнева затрепетали и вытянулись в струнку. – Кругом вообще сплошь и рядом нелюди. Не бросать же его подыхать на пороге как собаку.

– Подохнет он, как же! Это де-мон, – повторил Готто по слогам и бросил на меня один из своих особо выразительных взглядов.

Без слов умудряясь донести, что считает подобранца исчадьем зла и источником неприятностей, а меня – великовозрастной дурехой. Он-то мой настоящий возраст знал, хотя сама и в прошлой жизни вот уже много лет подряд пыталась забыть эту грустную цифру. Теперь в нее и вовсе не верилось, когда физическую юность вернули.

Душой же, по мнению моего помощника, я и так молода, даже слишком. До того, что иногда позволяет себе отчитывать меня как ребенка.

Настороженно, будто опасаясь, что несчастный внезапно очнется и тут же его схватит, он шагнул чуть ближе, склонился, окинул больного пристальным взглядом и даже повел над ним мясистым носом, зачем-то принюхиваясь. Скривился, явно сдерживаясь, чтобы не сплюнуть на недавно вымытый до блеска пол.

Я машинально отметила тут и там пятна крови и грязи и вздохнула – мыть придется заново. И крыльцо тоже, по-хорошему еще и землю вокруг перекопать. Грязь до утра оставлять не страшно, кроме груза на моей совести, вреда она не принесет.

Но не кровь. Мало ли, какую дрянь она привлечет за ночь. И в чьи недобрые руки может попасть. Даже самые распоследние неряхи, пожив в наших краях, быстро привыкают тщательно убирать следы любых выделений организма.

А ведь я только-только дела закончила и наконец присела, впервые за целый день...

– Хм, и правда, может и подохнет. Кто его так, интересно... Да и начхать. Нам-то что за забота? У нас приличное заведение, а не богадельня. Узнают, кого привечаешь, сплетен не оберешься, и не жалуйся потом, я предупреждал!

Лежавший неподвижно подобранец вдруг вздохнул. Просто глубоко втянул воздух и выдохнул, но даже от этого негромкого звука Готто резко умолк и отшатнулся, косясь с недоверием и отвращением.

Губы демона дрогнули и чуть заметно приоткрылись, шевельнулись, словно что-то прошептал беззвучно. Красивые, нежные губы, только бледные очень, как и он сам. Еще бы, столько крови потерял, на крыльце под ним натекла целая лужа. И продолжит терять, если срочно что-нибудь не предпримем.

Я приблизилась, ожидая, не очнется ли, и невольно залюбовалась. Невозможно было поверить, что передо мной злобная опасная сущность. Нормальный молодой парень, разве что длинные волосы слишком ненатурального цвета, темные с фиолетовым отливом как спелый баклажан. Наверняка крашеные, да так умело. Придет в себя – непременно надо разузнать, где и чем он это сделал, я и не думала, что в городе такие услуги есть.

В остальном ничего необычного, тем более ни единого признака нечеловеческой природы, я не заметила. И сложен как надо, идеально, я бы сказала, и кровь, которой вся его одежда перепачкана, обычного красного цвета. И лицо симпатичное – резко очерченные скулы и подбородок, черные брови вразлет, аккуратный прямой нос с тонко вырезанными ноздрями. Длинные ресницы плотно сомкнуты – интересно, какого цвета у него глаза? Хорошее лицо, породистое, а кожа гладкая как фарфор.

– Налюбовалась? Давай-ка мы его с ребятами вынесем отсюда скорее, а ну вдруг очухается, – предложил практичный Готто. Услышав возражения, он снова разворчался. – И зачем оно тебе, мало что ли у нас своих хлопот? Перевязала – и то милость незаслуженная. Пусть скажет спасибо, что добивать не стали. Ну почему мы должны с ним возиться среди ночи?

– Хотя бы потому что молодой и красивый. Не должны молодые и красивые умирать, неправильно это, – ответила я, про себя добавив: мало в здешнем мире красоты, слишком мало. Беречь ее надо. – Я так решила, вот и все. Прекрати спорить, пошли-ка лучше за лекарем. И аптечку принеси, всю, бинты тоже.

Вредина гоблин открыл было рот, чтобы выдать еще какую-нибудь гадость, но взглянул на меня и передумал. Отмахнулся, пробормотал что-то неразборчиво и вышел вон.

Оставшись наедине со своим пациентом, я решила даром времени не терять и подготовиться, чтобы перевязать его по-человечески. Судя по пропитавшейся кровью одежде, рана была серьезной, и то, что наскоро шарфом грудь ему перетянула, вряд ли надолго поможет. А как скоро врач придет – неизвестно, да и вообще, придет ли.

– Придет, как не прийти. Он, в конце концов, обязан, к тому же я всегда в срок плачу, – приговаривала вслух, ища в ящике ножницы и наливая в таз воды. Не для больного, он не слышал. Для себя. Уж очень жуткой казалась тишина рядом с тем, кто едва дышит. – Не бойся, дружок, мы тебя выходим. Ты попал куда надо, хотя вряд ли намеренно.

Несколько секунд помешкав, я решительно взяла наши самые острые ножницы и принялась разрезать на нем заскорузлую рубашку. Вряд ли станет жалеть ее, когда очнется – выжить бы, тут не до одежды. Но рану я, видимо, все-таки потревожила – его губы снова шевельнулись.

– Ладно тебе, все равно она безнадежно испорчена, даже на ветошь не сгодится. А вот куртку отмоешь, мы ее аккуратненько снимем... Это еще что за фокусы?

Рана была ужасна – широкая, с неровными краями. Вероятно, глубокая – повезло, что ребра целы. Если целы. Вот только нанесли ее так давно, что затянуться успела. Багровый рубец, а вокруг – гладкая кожа, перемазанная в крови.

Смочив тряпку, я обтерла грудь и живот до пояса и не нашла ничего, что могло бы так кровоточить.

– Что за... – повторила растерянно. – Что же с тобой случилось, дружок? Ведь не носом она шла...

И раны сами собой за минуту не заживают. И за час тоже. Тем более такие, от которых приползают умирать на чужое крыльцо. Неужели Готто прав, наш таинственный гость не человек вовсе? Демон... Я знала, что их часто можно встретить в городе и что они ловко умеют скрывать свою природу – сразу не отличишь. Но своими глазами видела впервые, если Готто не ошибся, конечно.

Внезапно холодная рука схватила за запястье. Ресницы дрогнули, и на меня взглянули глаза такого неестественного фиалкового оттенка, особенно яркие на белом как мел лице, что невольно отшатнулась. Не бывает у нормальных людей таких глаз. И зрачков, из огромных от боли вмиг сжимающихся в вертикальную нить, тоже.

– Проси все что хочешь, – прошелестел он едва слышно, приводя зрачки в нормальный вид. Или мне просто показалось? Обычные глаза, хоть и необычного цвета, смотрели с мольбой и страданием.

– Успокойся, все будет хорошо. Ты в безопасности. Здесь тебе помогут, – отозвалась, стараясь, чтобы голос звучал ласково. Влажной тряпкой, которую еще держала в руке, бездумно протерла его лоб, оставляя разводы. – Сейчас врач придет, потерпи немножко.

– Проси, – шепнул он громче и настойчивее.

Цепкие пальцы заметно подрагивали, но не позволяли высвободиться из их хватки. Мне стало стыдно, что неосознанно попыталась это сделать, но слишком холодные они были, словно неживые. Инстинктивно вырваться хотелось.

– Ты, главное, выздоравливай, ладно? Ничего мне не нужно, не переживай.

Вместо ответа он тихонько застонал. Рука скользнула по моей ладони и безвольно упала, веки опустились. Словно собрался с последними силами, чтобы заговорить, и больше их ни на что не осталось.

Наверное, это и к лучшему: вернулся мой ворчливый помощник, которому подобранец и в беспамятстве опасения внушал, вряд ли обрадовался бы, увидев, что тот очнулся.

– Видишь? Все на нем, сссобаке, срастается, на мне бы так заживало, – ухмыльнулся гоблин, метнув на него быстрый взгляд. Не желал подолгу рассматривать, будто даже так бедолага мог причинить ему вред. – И не надо никого звать, избавимся по-тихому... Да не гляди зверем, на своих ногах уйдет. Уговорила. Очень уж ты добренькая, гляди, доиграешься, если в разум не войдешь.

– Какая есть. Значит, такая и нужна, раз сюда притащили. Сам говорил, что я гений места, что буду душой вашему городу. А что за душа без милосердия.

– Ну не ко всякому дерьму же!

– Если доброта переборчива, какая это доброта? – спросила я и жестом велела придержать демона, чтобы я смогла снять с него куртку. Готто взял его за плечи аккуратно, словно боялся обжечься и в любой момент готовился отшвырнуть прочь. – Лицемерие одно.

– Может оно и так, – вздохнул гоблин. – А может и нет. Я вот только боюсь, надолго тебя не хватит, у нас тут... Сама видишь.
– Вижу. Но что уж теперь, жива – и на том спасибо.

Молодость – категория относительная. Но это только после определенного возраста понимаешь.

В детстве ты смеешься, когда мама называет себя и своих подруг «девочками». Ну какие они девочки, она просто шутит!

В пятнадцать с тайным обожанием говоришь про подружкиного брата – он взрослый совсем, студент. Смотришь на него как на нечто недосягаемое, ведь ты в его глазах малолетка. В куклы играешь. Он-то на тебя и не смотрит совсем.

В двадцать, слушая, как соседки обсуждают трагическую смерть чьего-то родственника, удивляешься – какой же он в пятьдесят молодой! Хотя для них молодой, наверное. Да и для смерти тоже...

В сорок... невозможно поверить, ведь совсем недавно было пятнадцать. И дочка для тебя все еще ребенок, даже когда поступила в университет и уехала в другой город. И подружек называешь «девочками».

Только зеркало напоминает, что ушла она, твоя молодость, осталась лишь в душе, как ни ухищряйся с косметическими уловками, сколько ни подбирай удачный свет – зеркало не обманешь.

Дата в паспорте становится все дальше от сегодняшней, приближая обратный отсчет.

В сорок восемь отчаянно понимаешь, что еще слишком молода, чтобы умирать. В зеркало не смотришь совсем – с каждым днем смотреть все страшнее, да и все равно уже, как выглядишь.

Лишь бы жить. Еще десяток лет. Еще бы год с небольшим, дотянуть до юбилея. Ладно, еще хоть пару месяцев. Еще одно лето и одну бархатную осень, пока хватает сил. Пока боль еще можно вытерпеть...

Болезнь нагрянула внезапно и развивалась стремительно. Врачи только руками разводили. Пытались приободрить, конечно, лечили чем могли – не знаю, от чего было хуже, от заболевания или от лечения.

Но я буквально сгорела за несколько месяцев, и настал момент, когда они сдались. Все, что мне осталось – пить обезболивающие, но и самые сильные с каждым днем помогали все хуже, принимать приходилось все чаще.

Оглядываясь назад, я жалела лишь об одном: что так мало. Было всякое, не всегда хорошее, трудностей хватало, горя тоже досталось, но в общем-то жизнь получилась счастливой. Рано овдовела, но зато дочь какую вырастила, Оленьку мою, умницу и красавицу. Сколько себя помню, пахала как лошадь, но зато мы ни в чем не нуждались, жили сыто даже в трудные времена. Да и дело я свое люблю.

Пожалуй, его бросать тяжелее всего. Оле никогда не хотелось содержать гостиницу, в наш маленький поселок у моря она предпочитает приезжать на отдых. Жить ей нравится в Питере, как уехала туда учиться, так и осталась. За местного замуж вышла. Я ей никогда семейное дело не навязывала, думала, еще долго буду в силах справляться.

Никто не мог предположить, что так получится.

Последний сезон выдался чудо каким хорошим. Будто нарочно, на прощание. Все наши гости были знакомыми, приезжали не впервые. Радовалась им как родне. Погода стояла тихой, обошлось без затяжных дождей и штормов.

Я старалась лишний раз не мелькать на глазах, чтобы не портить никому настроение своим жутким видом. Наблюдала украдкой, чтобы все всем были довольны. Чтобы добрым словом вспомнили.

А в начале октября, проводив последних своих отдыхающих, слегла.

Вот и все. Совсем все. Оставалось взять себя в руки и написать наконец дочери, от которой до сих пор все скрывала. Но я все тянула. Не знаю, верно ли поступила, очень уж хотелось, чтобы запомнила меня здоровой и сильной. Пусть лучше так. Надеюсь, поймет.

Перерывы между приступами невыносимой боли становились все реже и короче. Я глушила ее таблетками. Неизвестно, что за наркоманские радости мне назначили, давно вникать перестала, лишь бы хоть немного помогло, но они не только обезболивали, но и меняли сознание.

К тому моменту, как в мой дом без приглашения явилась эта парочка, с глюками я была знакома не понаслышке, а потому не особо удивилась, услышав в пустой спальне голоса.

– Да она это, она. Как и обещал – идеально вам подходит, – пробубнил тяжелый монотонный бас. – Плати и забирай. Времени раздумывать у тебя, как видишь, нет. Из мертвых не возвращаем.

– Ничего не перепутал? Что-то она как-то... Я прямо не знаю, – с сомнением протянул другой.

На редкость противный. Резкий, визгливый, будто скрежет ножа по тарелке. Звук этого голоса окончательно вывел меня из тупого полузабытья, заставив повернуть отяжелевшую голову и поднять веки. Даже на такую малость требовались ощутимые усилия, вот до чего я к тому времени дошла.

– Ну а чего ты ожидал от смертельно больной старушки? – хмыкнул бас, принадлежавший здоровенному детине подстать голосу. Пузо словно бочка, плечи, казалось, вот-вот застиранную толстовку порвут. Дополняли образ бритая макушка и квадратная челюсть. – Не беда, подлатаем. А дело свое она знает, сам видел.

– Хозяйство справное, – кивнул в ответ... Я даже не сообразила, кто.

Хотя чего тут думать – галлюцинация. Кто-то до чертей допивается, а я таблеток наелась до зеленых человечков. Его кожа имела натурально зеленый оттенок, бледный, как у плесени, отчего носатое треугольное лицо с круглыми глазками и огромными торчащими в стороны ушами казалось еще уродливее. Ростом он едва доставал мне до плеча.

– Какая я тебе старушка, хамло! – пробормотала, стараясь придать строгость дрожащему голосу. – И вообще, пошли вон из моей спальни, не нужно мне таких гостей.

Парочка переглянулась. Я заметила, что у верзилы разорвана мочка уха, свисает двумя длинными лоскутами. А из-за ворота выглядывает узор татуировки. Зеленокожий же был просто страшен, каким боком ни повернись. Чем больше приглядывалась, тем меньше на человека казался похож.

– Не пугайтесь, барышня, мы к вам с весьма выгодным деловым предложением, – верзила издевательски подчеркнул это «барышня», отчего невольно пошарила вокруг глазами, ища, чем бы в него метнуть без ущерба обстановке. – Не возражаете, если присядем? Мой приятель сейчас все вам объяснит. Давай, выкладывай, – кивнул он зеленому.

Тот смутился. Почесал затылок, будто раздумывая, с чего начать. Все-таки сел на стул возле моей кровати, на котором обычно сидел врач, когда приходил. Я немедленно отодвинулась. Вернее, медленно, куда мне. И недалеко. Удивившись, что еще способна чего-то пугаться, хотя мало что бывает страшнее потери рассудка.

– Ты должна, нет, просто обязана поехать со мной. Мы там тебя заждались, пока разыскали, – начал уродец. Взглянул проникновенно, сложенные ладони к груди приложил.

– В ад? – переспросила отупело. Вроде бы туда силой тащат, а не уговаривают. Уродец махнул локаторами ушей и насупился.

– Я бы настолько не преувеличивал. Да, у нас есть кое-какие... Проблемки. В целом, конечно, не курорт, но бывают и похуже места. У тебя так-то выбора особо и нет, а мы старались. Искали тебя, между прочим, потратились...

– С чего вдруг его нет? Здесь как раз-таки курорт. Вот и останусь доживать сколько получится. Идите, ничего мне от вас не нужно.

Скоро отпустит, и они исчезнут сами собой, как и появились. Правда, тогда вернется боль. Я покосилась на баночку со снотворным. Сильное, через знакомых достали. Врач если и узнал, закрыл на это глаза. Мне теперь многое было позволено.

– Даже не надейся, в этом мире ничто тебя не вылечит. И осталось тебе... – верзила закатил глаза, будто подсчитывая в уме, но махнул рукой. – В общем-то нисколько. Днем раньше, днем позже, разница невелика. Твой новый приятель не с того начал, главное ведь не цена, а что предлагают, не так ли? А предложат тебе здоровье. И молодость – все вернем, по-честному, и даже лучше прежней. Настоящие свеженькие и бодрые восемнадцать. У вас ведь с этого возраста становятся взрослыми?

– Ого, как заманчиво. И что же попросите взамен? Мою бессмертную душу?

Разговор начал забавлять. В сумасшествии могут быть свои плюсы, оказывается – можно прямо из бредовых фантазий кино смотреть. Объемное, с полным эффектом присутствия.

– Семь бессмертных душ! Столько затребовал этот алчный... – зеленокожий покосился на своего спутника. Видимо, вспомнил о значительной разнице в габаритах и прикусил язык. – Благодетель. Три из них взял авансом, так что если не сгодишься или внезапно того, ускоришься, потеряем их зазря. Может, выслушаешь по-быстрому, прежде чем препираться? Или лучше сразу подпишем договор, а там...

– Ничего я подписывать не стану, не ознакомившись со всеми условиями. Думаешь, раз больна, любой мелкий мошенник развести сумеет? Я, на минуточку, не первый год бизнес держу, – проворчала беззлобно. Три души авансом, надо же! Нарочно не придумаешь. – А ты, значит, всё-таки за душами охотишься. Дожила – черти мерещатся.

– Какие к черту черти? Я гоблин, – с гордостью заявил зелёный, вытянувшись во весь пустяшный рост. – У вас тут скучно, кроме людей никого, но в мифы и легенды слухи из других миров просачиваются, неужели не интересовалась? Миф про ад со всеми его чертями тоже на них основан, кстати. Но мы ещё успеем обо всем наговориться. Вечерами, подсчитывая барыши. А пока давай-ка к делу.

По его словам, в одном из множества иных миров – нет-нет, к аду, раю, чистилищу и прочему посмертному существованию он отношения не имеет! – есть город, где срочно требуется хозяин гостиницы. Но подойдёт далеко не каждый, ведь по совместительству прежний хозяин был гением места. Особым существом, воплощающим душу города.

– Не понимаешь? Это очень просто! Любой хоть раз чувствовал разницу между обжитым уютным домом и вроде бы со всей обстановкой, но каким-то нежилым. Или попадал куда-то, где так хорошо, что снова и снова возвращаться хочется, толком не объяснишь, почему. Бывает, что душа места связана с одним-единственным разумным существом. Это особый дар, и у тебя он, судя по всему, есть.

– Выдумаешь тоже, – усмехнулась я. И вспомнила, что в прошедшем сезоне ни одного новенького постояльца у нас не было, некоторые даже и не по второму разу отдыхали. Вот откуда такие фантазии. – А ведь складная сказка получается. Душа места... Красиво.

– Ну! Врать не стану: сказку не обещаю, – продолжил было гоблин, но верзила прервал его насмешливым фырканьем. Гоблин бросил на него злобный взгляд, вновь посмотрел на меня и скукожил лицо в улыбке. Выглядела она не сильно лучше сердитой гримасы. – Но ведь и выбирать тебе не из чего. Помереть всегда успеешь, если на то пошло.

– Право же, соглашайтесь, барышня, нечего раздумывать, – вмешался здоровенный тип, которому все это явно наскучило. Стоял, переминался с ноги на ногу, будь у него часы, наверняка бы посматривал. – И в Чорахе живут, некоторые даже добровольно. Кое-кто и неплохо. Вы, люди, вообще умеете приспособиться к чему угодно, в этом вас превзошли разве что крысы. А вы... Только взгляните на себя! Да за одно избавление от этой хвори на что угодно можно согласиться.

– Спасибо, добрый господин, за сравнение – всему человечеству польстили! Выходит, душа моя вас не интересует? Так и знала, что и после смерти работать припашут! Ладно, дайте хоть взглянуть на ваш договор.

Почему бы нет? Настоящие ли они черти или иллюзорные, но хоть повеселили немного. От боли отвлекли, она даже будто утихла. А у меня в последнее время не так много развлечений, любое на вес золота.

Гоблин немедленно сунул мне в руки лист бумаги, рыхлой, желтоватой, исписанной изящным шрифтом с завитушками. В нескольких строках я, Александра Яковлевна Громова, давала обязательство переселиться в некий городок Чораха на независимой территории, подвластной союзу Девяти Королевств, с момента подписания сего.

Взамен мне возвращали мои восемнадцать лет с достаточными для моей личности и соответственно возрасту силами и полным здоровьем организма.

Все. Ни о какой работе, гении места или гостинице не упоминалось.

– На месте дела примешь, вместе с наследством. У нас все как положено, по бумагам и при законнике. Хозяйкой станешь. Так что? Подписываешь или еще поговорим? Мы-то не торопимся.

В руке гоблина возникла перьевая ручка, которую он торжественно мне вручил. На вид из золота, тяжелая. Солидная вещь. Я повертела ее в пальцах, окинула собеседников взглядом и поставила подпись. Стало вдруг любопытно, что же будет дальше.

Моя закорючка вспыхнула ярко-желтым пламенем, заставив от неожиданности выронить листок. Он растворился, не долетев до пола.

– Ну, приступим, – произнес верзила, отошел от стены, которую подпирал плечом, и хрустнул суставами, разминая кисти.

Всего лишь несколько минут. Невесомые прикосновения – ладони верзилы, неожиданно мягкие и бережные, прикрыли мне веки, потом провели по лицу, огладили волосы.

Прогнали боль, запросто, будто пыль смахнули. Оживили пересохшую кожу ощущением свежести, как в прохладный ручей погрузили после жаркого дня. Воды этого ручья унесли весь налипший с годами груз: болезни, слабость, память о страхах и горе.

Распрямили плечи, наполнили силой мышцы. Когда он закончил, я открыла глаза, и увидела привычную комнату ярко и четко, как давно даже в очках не видела. Села на постели – как же легко, без малейших усилий это вышло!

Не выдержала и рассмеялась от радости – ох, что это был за смех! Неужели мой? Я вскочила, закружилась на месте, чувствуя себя тонкой и звонкой, невесомой как перышко.

Тело переполняли силы и энергия, казалось, мир могу перевернуть, и впереди ждет только хорошее. Еще до того, как заглянула в зеркало, догадалась, что в нем увижу.

На меня смотрела девчонка, юная, румяная, скалящая белые зубы. Длинные волнистые локоны были черными с каштановым отливом, ни одного седого волоса. Серые глаза сияли словно звезды. Какая же я в молодости была красивая, сама того не понимая. Стройная, сильная, веселая...

Быть может, я просто умерла? Но тогда смерть совсем не страшная, и чего столько времени пыталась ее отсрочить! Только мучилась зря. Я обернулась, ожидая увидеть свое мертвое тело, но кровать оказалась пуста. А вот парочка загадочных гостей никуда не делась, стояли в сторонке и вежливо ждали, пока на себя возрожденную налюбуюсь.

– Но как же... – пробормотала, махнув рукой в сторону разобранной постели.

Смотреть туда больше не хотелось. На эти подушки, измятые в попытках лечь так, чтобы стало хоть немного легче, на пропитанные липким потом простыни, на пузырьки с таблетками... Неужели все наяву?

Я ущипнула себя за плечо, почувствовав боль и восхитительную упругость молодой бархатистой кожи.

– Сейчас все сделаем, – заверил верзила. – Мне нужен материал. Что угодно, лучше мягкое – ветошь, ненужные тряпки. Поторопитесь, нехорошо, если нас застанут прямо сейчас.

Я метнулась к шкафу и не глядя выволокла охапку одежды. Она вся теперь стала ненужной, глупые старушечьи вещи, некрасивые и практичные. Он сложил из тряпья подобие фигуры и принялся мять ее, выкручивать, похлопывать, бормоча что-то на неизвестном языке. Иногда с его пальцев слетали искры.

Забыв дышать от изумления, я наблюдала, как куски ткани срастаются, слипаются в единую монолитную массу, застывают, тянутся, принимают форму и меняют цвет.

Он лепил человеческое тело словно из теста. Тощее, обтянутое бледной кожей с морщинами и пятнами. Легкое движение ладони – и голова покрылась жидкими седыми волосами, еще одно – и на лице проступили черты. Высохшие губы, сжатые в тонкую нить. Заострившийся нос. Плотно сомкнутые веки. Навсегда застывшая гримаса страдания.

Копия той, кем я была всего несколько минут назад. И правда – старушка. Болезнь меня такой за считанные недели сделала.

– Вот и все, от настоящей даже прозектор не отличит. Поезжайте себе и ни о чем не беспокойтесь, – окинув свою работу удовлетворенным взглядом, верзила вытер руки о штанины и отошел, чтобы я тоже полюбовалась. – Полежит немного и гнить начнет. Будет вести себя как полагается мертвечине.

Меня передернуло от его цинизма. Все же я, можно сказать, умерла. Мог бы проявить немного уважения. Но удивление пересилило.

– Вы волшебник? – спросила, все еще не веря глазам. Это не наяву. Так ведь не бывает.

– Черный маг первого ранга, – представился он. – Но вы не волнуйтесь, за все уплачено. А теперь, раз все готово, позвольте вас пригласить отправиться в новый дом.

Он извлек из кармана лакированную черную коробочку, осторожно поставил на пол и отошел. Крышка с щелчком отлетела, разворачивая светящийся синим экран в его рост. Я догадалась, что это портал, вроде тех, что в фантастических фильмах любят показывать.

– Подождите, но я ведь совершенно не подготовилась, – возразила было, по привычке прокручивая в уме недоделанные дела.

Вместо ответа гоблин выразительно кивнул в сторону кровати с телом. Нет у меня здесь больше дел. И меня нет. Смерть все долги закрыла, внезапно, как это чаще всего и бывает. Не успела ни написать Оле, ни попрощаться, ни распорядиться по гостинице в последний раз...

– Некогда ждать. У вас есть пять минут, – бросил через плечо верзила и шагнул в портал.

– После вас, – нарочито вежливо проговорил гоблин, пропуская меня вперед.

Я зажмурилась, сделала шаг...

И ничего не почувствовала. Сначала показалось, будто и не произошло ничего, я все еще в своей комнате. Но, вдохнув, обнаружила, что запахи другие, и воздух вроде бы прохладнее, и едва уловимые шумы, которые в привычном месте перестаешь замечать, не те, что обычно. Я открыла глаза и огляделась.

Мы оказались посреди чего-то кабинета, тесного и довольно грязного. Такое чувство, будто хозяин давно его забросил, причем собирался в спешке: на широком столе громоздились стопки наваленных кое-как бумаг, между ними вкривь и вкось примостились чернильный прибор, графин без пробки, коробочка с мелочевкой и фарфоровая чайная пара с надкусанным печеньем на блюдце.

Даже обтянутое темной кожей кресло с царапиной на подлокотнике стояло неудобно и криво, руки чесались поправить. На спинке косо висел чей-то забытый жилет. Все покрывал основательный слой пыли.

Если существует отдельный ад для чистоплюев и перфекционистов, в него-то я и попала.

– Не успели прибраться, все как-то недосуг, – извиняющимся тоном произнес гоблин, заметив на моем лице недовольство. Коленом задвинул брошенный открытым ящик стола. – Мы тут недавно искали кое-что. Но утром наведём порядок, чтобы ты за этим столом дела смогла принять. В собственном кабинете.

– Кто это "мы"? – спросила я, продолжая осматриваться.

Кроме нас с ним в комнате никого не было. Черный маг первого ранга смылся вместе с порталом. За окном, наполовину завешенным пыльной бархатной шторкой, зияла непроглядная тьма. Темно было и за открытой настежь дверью, из коридора не доносилось ни звука – кто бы здесь ни жил, сейчас все спали.

– Я и прислуга, не думаешь ведь, что вдвоем с покойным хозяином справлялись. Повар с кухаркой, две горничные и старина Коджо, ночной портье, подсобный рабочий и заодно вышибала, золото наше высшей пробы. С тех пор как дела пошли худо, больше мы никого нанять не в состоянии. Мне даже приходится каждый день сидеть за стойкой, дневной портье сбежал куда-то, где поспокойнее.

– А мы с мужем справлялись, было дело.

Когда только начинали, пристроив к доставшейся в наследство летней развалюшке времянку на две комнаты. Народ в те времена сервисом был еще не избалован, и желающих отдохнуть у моря пусть в спартанских условиях с удобствами во дворе, но зато дёшево, находилось достаточно.

Так, год за годом, подкопив за сезон, мы и улучшали потихоньку то одно, то другое. Многое ради экономии делали своими руками. И такого вот бардака никогда в моем доме не было, пока находились силы с постели встать.

– Неудивительно, ты ведь прирожденная хозяйка.

– Потому что я гений места?

А кабинет сам по себе неплохой, и обстановка добротная. Вычистить все, в порядок привести, за мебелью поухаживать – будет красота и уют, даже переделывать ничего не стану. Если только по мелочи.

– Нет, просто я успел в твоей прошлой гостинице немного осмотреться. А гении места бывают всякие, у некоторых и рук-то нормальных нет. Призраки например... Да что скрывать, твой предшественник, упокой боже его беспечную душу, собственноручно трудиться ой как не любил и старался всячески этого избегать.

Если при нем эти бумажные горы накопились – заметно. Интересно, до упадка и грани разорения он бизнес довел или после работнички постарались, с моим новым приятелем во главе?

– Тебя как звать-то? А то сделку заключили, как я понимаю, в одном доме живём, и до сих пор не знакомы.

– Прости за невоспитанность, так тебе обрадовался, что забыл, – хлопнул он себя по лбу. – Я Готто Делрик, для друзей просто Готто. А ты Александра Яковлевна, я в бумагах прочитал.

– Ну какая я теперь Александра Яковлевна! – вспомнила свое отражение и невольно заулыбалась. – Можно просто Саша.

Протянула гоблину руку, и, вместо того чтобы пожать, он церемонно приложился к ней губами. Факт, что здесь до сих пор распространен этот очаровательный обычай, меня умилил. Но общего настороженного отношения не исправил.

Все стремительно переставало напоминать занятный бред, вызванный побочным действием лекарства. Восторг от вновь обретенной молодости немного унялся, постепенно сменяясь сомнениям.

Не слишком ли поспешно согласилась и сумею ли расплатиться? И куда я попала, в конце концов? Будь место хорошим, безо всяких ухищрений желающие бы нашлись.

– А что случилось с бывшим хозяином, Готто? Если не секрет.

– Ты-то в любом случае имеешь право знать, – он смутился и отвёл взгляд. Ясно. Ничего хорошего. Выходит и мне тоже нельзя расслабляться. – Это был несчастный случай. Конечно, он и сам в какой-то мере виноват, не нужно было связываться с... Со всякими неблагонадежными личностями, да ещё влезать в долги. В общем, внезапно погиб при трагических обстоятельствах. Вот и пришлось сломя голову бросаться тебя разыскивать, собрав остатки сил и сбережений.

Понятно. Разруха началась всё-таки при нем. Ещё и местным криминальным элементам задолжал. Это что же за душа у их города была такая? Или место соответствует своему гению?

– А поподробнее? Раз имею право знать. Ну же, я никого ни в чем обвинять не собираюсь, просто хочу быть в курсе, что тут у вас происходит.

Я ожидала услышать про конкретные грешки своего предшественника, про тех, с кем он на свою беду связался, про обстановку в городе, в конце концов. Но Готто был краток

– Сожрали. Даже чтобы похоронить ничего не оставили. Но для тебя есть в этом и хорошее: долг закрыт, к гостинице никто претензий не имеет.

Буднично так сказал, хоть и огорчённо. Как если бы в нашем мире говорили, будто кто-то погиб в ДТП. При мысли о том, что озвученная причина смерти здесь может быть столь же распространенной, у меня отвисла челюсть.

Готто спохватился, немедленно принялся переводить разговор, уверяя, что не так все на самом деле запущено, хозяйству просто требуется твердая умелая рука. И вообще, на дворе глубокая ночь, он не знает, как у меня, а у него глаза слипаются. Так почему бы не отложить беседу на более подходящее время, коего у нас впереди полным-полно, и не разойтись по спальням.

Ложась в новую кровать – довольно удобную, кстати, я подумала: ни за что не стану влезать в долги. И раньше этого не любила, брала кредит или занимала у хороших знакомых несколько раз за всю жизнь, в самых крайних случаях. Теперь и вовсе зареклась.

Голодать буду, пахать не разгибаясь, совсем прижмёт – побираться пойду. Но в долг не возьму. Я в свое время через всякое прошла, и ничего, выкручивалась. Выкручусь и в этот раз, было бы здоровье.

Приезжих в местечке Чораха бывало не меньше, чем в моих родных краях в разгар сезона. Только сезон здесь не кончался круглый год, и поток чужаков не иссякал.

В дни их прибытия большинство из тех, кто шагал по улицам, торговался в рыночном квартале, вечерами сидел за столами ресторанов, трактиров и мелких обжорочных, гулял в менее пристойных заведениях ночами, и были приезжими. Часто на совсем недолгий срок. И всех их приходилось где-то размещать.

Странно, но в столь лакомом на первый взгляд месте выбор отелей оказался невелик. Ночлег предлагала таверна – для тех, кто любил вечерком опрокинуть стаканчик в компании таких же приятелей, самый приличный из трёх городских борделей – по словам Готто, там хорошее вино, удобные и чистые спальни, но местечко не каждому по душе. К тому же слишком дорого.

Была еще некая ночлежка, о которой мой помощник упомянул с величайшим презрением, как я поняла, что-то вроде очень дешёвого хостела. Ну и горожане берут на постой, но не очень охотно, предпочитают хорошо знакомых, а тех, кому никто не даст рекомендаций, не принимают совсем.

– Видишь ли, приезжают-то сюда всякие. Если только переночует и уйдет себе с миром, ничего не своровав и ни с кем не расскандалившись, считай, повезло. Ну а если заплатит полным рублем без угроз и уговоров, то вообще за счастье, – неохотно признался гоблин. – А порой вроде и заплатит сверх меры, но втянет в какую-то мерзость, так что нажива выйдет потом боком. Вот и опасаются связываться с кем ни попадя... Но у нас-то гостиница, все официально. Вон, патрульный дежурит на углу. И без документов на постой не пускаем, конторскую книгу в срок куда надо сдаем. Считай, заселился – перед властями засветился. Видишь, не только барыши имеем, но и вносим вклад в дело безопасности.

Наша гостиница была единственной в городе. Собственно, у нее и названия не было, просто гостиница и все. Построенное с размахом здание в целых три этажа, с неплохим собственным садом, окружённым чугунной оградой с пиками и завитушками, просторным внутренним двором, где когда-то устраивали приемы и вечеринки, сейчас выглядело унылым и запущенным.

Ванильного цвета стены выцвели и потрескались, сад зарос, на воротах ржавела цепь, и все ходили через скрипучую калитку. Во внутреннем дворе газону не помешал бы полив, а всякий хлам, что валялся по углам и у забора, превращал его из уютного местечка в заброшенный пустырь. Вид на горы ситуацию не спасал, наоборот, делал общую картину еще мрачнее.

Хуже всего, что на доброй половине здания повредилась крыша. Не знаю, что за катастрофа произошла – Готто замялся и обещал как-нибудь позже рассказать. Но толстые жестяные листы смяло как бумагу, обломки, даже обрывки водосточных труб скрутило штопором. Кое-где крышу вдавило, будто на ней слон танцевал. Стену уродовали ржавые потёки.

Про верхние комнаты в этой части дома и говорить нечего – разве что грибами не заросли, а стекла в некоторых окнах были выбиты. Нужен срочный ремонт, причем капитальный, иначе рано или поздно потолок рухнет нам на головы.

– И ты утверждаешь, будто гостиница и сейчас принимает постояльцев? – воскликнула я, осмотрев все это. – Неужели кто-то добровольно, да ещё за деньги, селится здесь?

– Так ведь больше негде! Не в ночлежку же идти приличным господам, у кого нет знакомств среди местных. И не в бордель, тем более он вечно полон под завязку, – пожал плечами гоблин. – А у нас по такому случаю дёшево. И кормят хоть и не как в лучшие времена, но более-менее свежим. И белье тоже свежее постелят. Клопов нет, в номерах не воруют, репутация у нас... Скажем, все еще хорошая. Хотя приходится иногда поступаться принципами и селить всех, кто выглядит не распоследним головорезом и платит вперёд. Иначе концы с концами не сведём.

– Ну если даже клопов нет, зря я придираюсь, в самом деле, – фыркнула, проводя пальцем по перилам веранды. Следа на пальце не осталось: грязь просто-напросто прилипла к дереву. Я с омерзением встряхнула рукой. – А уж если не воруют... Хилтон отдыхает.

– Не имею чести знать упомянутого господина, но я бы поглядел, как бы он на моем месте управился, – проворчал Готто обиженно. – Я бы может и взялся всерьез что-то переделать на свой страх и риск, так ведь прав не имею. Не мое тут все, мы так, наемные на жаловании, остались присматривать. Себе в карман не положил ни гроша, кое-как хватает, чтобы заработок тык-впритык людям платить.

– Я никого из вас в воровстве не обвиняю, и в мыслях не было, – но теперь, когда дважды сам об этом упомянул, пусть и не спросила, появились сомнения. Заострять на них внимание не стала, деньги все равно не мои, чтобы из-за них в первый же день с единственным знакомым рассориться. – Спасибо, что старались. Но продукты бывают либо свежими, либо нет, безо всяких более-менее! У всего есть положенный срок годности, правила хранения... у вас что же, инспекция общепит не проверяет?

Готто сморщил лоб и переспросил, что такое общепит. Я рассказала ему вкратце, какие требования у нас предъявляются к такого рода заведениям. Про разрешение пожарной службы, санитарный паспорт, утилизацию отходов. И как может нагрянуть проверка, и что будет, если кто-то из клиентов отравится.

В ответ мне было сказано, что местные власти проявляют интерес исключительно к личности постояльцев и торговле запрещенкой из-под прилавка, но ею мы и не занимаемся.

От пожаров каждый бережется как может, отходы сливаются в сточную канаву или в выгребную яму, мусор вывозится на общую городскую свалку (в том числе и тела, если есть шанс избежать объяснений с полицией), а выпитое и съеденное относится на риск посетителей.

– Мы им обед в рот силком не запихиваем. Не нравится – не ешь, а ешь – так и не жалуйся. Разве что нарочно кого-то отравят, врать не буду, бывало. Но тут уж полицейский инспектор разбирается, кто, зачем и почему. Кстати, скоро закончат подавать гостям завтрак. Прежний хозяин приучил нас собираться за столом всем вместе, так что давай-ка с осмотром пока повременим. Заодно со всеми и познакомишься.

Он явно надеялся улизнуть хоть ненадолго, но не вышло. Готовиться мне было незачем, переодеваться не во что – кроме единственного платья не по фигуре еще ничем не обзавелась. Отдыхать тем более – несмотря на тревожный сон на новом месте, я чувствовала себя бодрой и полной сил.

Трапезничали мы в маленькой столовой возле кухни, ее-то я и отправилась осматривать.

Кухня встретила масляным чадом и стуком ножа. Повар рубил в фарш кусок мяса, темного, жилистого, на вид чудовищно жесткого. На обед планировались котлеты.

С некоторой опаской я спросила, кем это мясо было при жизни. Не прерывая своего занятия, повар ответил, что говядина свежая, утром с рынка принесли.

– Маньяра ухитрилась за хорошую цену сторговаться. Почти без костей. И на суп хватит, и на жаркое. Три дня жильцы вдоволь мясцом будут лакомиться, если кто еще не напросится столоваться, – доложил он с заметным удовольствием. – И нам тоже перепадет.

Судя по виду, несчастная корова умерла своей смертью, причем от старости. Аппетита такое мясцо совсем не вызывало, но я молча кивнула, не желая обижать поваров. Я ведь ничего о здешнем мире не знаю, вдруг у них мясо в дефиците. Спасибо, что хоть говядина, а не собака или крыса какая-нибудь.

– Не три, а пять, нечего баловать, – подтвердил мои подозрения Готто. – Подмешай чего-нибудь, муки в подливку побольше, сам жаловался, что в одном из мешков жучок, вот и расходуй. Чего кривишься? Не во дворце принцессам бланманже варишь.

– С ума сошел? Немедленно выбросьте! И чтобы больше не повторялось, – перебила я возмущенно. Маньяра, маленькая пухлая кухарка с белесыми ресницами и нездоровым румянцем на щеках, взглянула на меня с удивлением.

– Скажете тоже – выбросить. Коли не надо, так я заберу, – пробормотала она.

– Зачем? Только не говорите, что есть будете, с червями и их говном.

Кухарка даже не поморщилась, лишь губы поджала и продолжила смотреть исподлобья. Будто ждала, разрешу ли. Закрались неприятные подозрения.

– Узнаю, что кто-то порченые продукты тайком продает – даже не знаю, что с вами сделаю, – грозно проговорила я, в самом деле не представляя, как следует поступить в таком случае. Должно же это как-то наказываться по закону. Раз у них есть полиция, то и законы тоже существуют.

– Спокойно, Саша, будет тебе горячиться не разобравшись, – сказал Готто примирительно и отодвинул стул, приглашая меня сесть. – А вы не обижайтесь. Наша новая хозяйка приехала из такого изобильного края, что вам и не снилось. Заглянул я мимоходом на ихний рынок – будто в раю побывал. Мясо парное какое хочешь, а фрукты, а сыры какие, а сладости! Мед, орехи. Пряностей горы – набирай что глянется, вина хоть залейся. Ароматы такие носятся, что слюнями захлебываешься. А кругом все в садах утопает, виноградники куда ни глянь... Тяжко ей у нас будет, после того великолепия.

Да, край у нас цветущий, юг все-таки. Но ведь не сказать что очень богато живем. Вернее, в сезон живем, не в сезон выживаем на том, что подкопили. Как и везде: у кого есть голова на плечах и руки правильным концом вставлены, кто работать готов, тот нигде не пропадет.

– Это где же такая сказка? – усмехнулся повар.

– Далеко, нас там не ждут, – отрезал Готто. – Будем как-нибудь здесь выкручиваться.

– Объясните наконец, что вокруг творится, раз люди готовы под протекающей крышей жить и порченые продукты есть? Голод? Война? Или только в нашей гостинице разруха? Что это за место, почему приезжих много? На курорт совсем не похоже.

– Какое там! – махнул рукой гоблин. – Вокруг только горы, ущелья, сплошь вода и камни. Кому-то и такие виды нравятся, величие дикой природы, всякое такое, но на мой вкус возделанные поля во сто крат краше. А земля здесь скудная, почти не родит. Живем торговлей, больше в Чорахе делать нечего. Перекресток.

По его словам, место, где мне пришлось поселиться, было настолько уникальным, что окрестные государства договорились о его суверенитете. Никто не смел претендовать на эти земли, и город не подчинялся ничьим законам, кроме принятых в нем самом.

Причиной такого статуса было странное природное явление, прирученное в незапамятные времена с помощью древней магии. Неподалеку от города располагалось обширное плато, ровное как тарелка. На нем – девять врат. Порталы, ведущие в каждое из Девяти Королевств материка.

Они работали в строго определенном порядке – либо на выход, либо на вход, всегда все разом. Открывались на один световой день, от рассвета до заката, и никогда ночью.

Предсказать, в какую сторону будут вести порталы и когда именно откроются, было невозможно. Но промежутки между активацией всегда кратны трем – трое суток, шесть, или девять. Иногда подряд в одну и ту же сторону, но не более трех раз.

Выходило, что был риск застрять в Чорахе почти на месяц, но все равно путешествовать через портал проще и безопаснее, чем обычными путями, а если повезет, то и быстрее.

– Тогда почему у нас так неважно идут дела? – удивилась я. – Это же золотое дно. Сюда народ толпами валить должен!

– Так дорого, не любой себе позволит, – ответил Готто и поспешно добавил: – Плату берут в королевствах, иначе в городе все бы в роскоши купались. А некоторые приезжие порой прямо на плато ночуют вместе с пожитками. Ждут, когда проход откроется. Экономят. Ну и груза много не утащишь, так что цены в Чорахе своеобразные. Местные шутят, что золотую тарелку можно купить дешевле, чем бифштекс, который на ней лежит.

– Выходит, возить сюда бифштексы выгоднее, чем золото, – предположила я, но он отрицательно покачал головой. Казалось, моя задача усложнялась с каждой минутой, и чем больше я узнавала о мире, в котором очутилась, тем меньше понимала что к чему.

Единственное, что внушало оптимизм – какие замечательные мне достались помощники. Повар с кухаркой умудрялись из скудных запасов сооружать обеды из трех блюд, да еще и разнообразить меню, применяя смекалку и неиссякаемую фантазию. Обе горничные оказались шустрыми энергичными девицами, помимо уборки в номерах успевали и бегать с поручениями, и чинить вещи по-мелочи, и даже иногда веселиться на танцах вечерами.

А Коджо и вовсе был незаменимым мастером на все руки – не существовало такой работы по хозяйству, с которой он не сумел бы справиться.

В первый же день знакомства я со всеми подружилась. Возникло чувство, что с такой командой мир смогу перевернуть. Увы, все упиралось в деньги. Дом был слишком большим и запущенным, а заначки бывший хозяин не оставил. Наоборот, выгреб все подчистую прежде чем сгинуть самому, тем самым расплатившись с долгами окончательно.

Как назло, незадолго до растраты пострадала и гостиница, а ремонтировать уже было не на что. Еще и постояльцев некоторое время не принимали, в связи с беспорядками в городе и каким-то стихийным бедствием, которое Готто пафосно обозвал небесной карой.

– Как же он докатился до жизни такой? – спросила, решив обсудить небесные кары позже.

– Игрок. Кости его сгубили, – вздохнул Готто. – Отчасти мы тоже виноваты, недоглядели. Он ведь всегда любил раскинуть партеечку, но меру знал. Пока с демонами играть не повадился. А там быстро скатился по наклонной... Мой тебе первый и самый главный совет: не связывайся с демонами. Оно только поначалу сладко, а на деле яд. Не слушай, что бы ни пели в уши, и не гляди, как бы ни приманивали.

– Демоны? Они существуют?

– А то! Тут как пчелы роятся. В Чорахе что на дне болота – вся дрянь оседает. Шастает туда-сюда сквозь порталы, чего бы к нам по пути не заглянуть. Ты, Саша, возьми за правило: если кто-то кажется подозрительным, неважно почему, даже если просто чуйка сработала, обходи стороной. Тогда и сама убережешься, и карманы целее будут.

– Может у вас еще и ангелы есть?

Шутливый вопрос вызвал неожиданную реакцию. Горничные побледнели и переглянулись. Гоблин хмуро пробурчал, чтобы лишний раз не поминала, и уклончиво ответил, что бывает всякое.

Но это вовсе не означает, будто в Чорахе опаснее чем в любом другом городе Девяти Королевств, ведь отряды Безупречных Заступников не покидают это место, сменяя друг друга. Я совершенно перестала понимать, о чем идет речь, только глазами хлопала, пытаясь вникнуть.

– Ты, хозяйка, совсем не от мира сего, – вздохнул молчавший до этого Коджо. Высокий, чуть сутулый, худой, но жилистый, он казался надежным как стальной трос. Светло-карие глаза смотрели из-под густых бровей с внимательным прищуром. Он явно был из тех, кто предпочитает больше слушать, чем говорить. – Ничего, освоишься, это только сначала не по себе. Суетно тут у нас. Главное, будь осторожна. Одна никуда не ходи, мало ли. Особенно затемно.

– Какое там! Боюсь, что я и в гостинице-то заплутаю, – усмехнулась в ответ. – Да и не до прогулок, хотя город посмотреть тоже надо. Столько нужно сделать, в стольком разобраться, что и не пойму, с чего начать.

– С подписания бумаг, – предложил Готто, которому не терпелось снять с себя ответственность.

– Конечно же с гардероба! – воскликнула Лира, одна из горничных.

– Я извиняюсь, но тебе же совершенно нечего надеть, кроме платья Маньяры, которое, по счастью, ей давно мало и потому не заношено до дыр, – добавила вторая, быстроглазая шатенка по имени Рута.

Обидчивая Маньяра насупилась было, но я поспешила ее поблагодарить. От души, ведь сюда я явилась в ночнушке и тапочках, если бы не она, то совершенно не в чем было бы выйти из комнаты. Кухарка застенчиво улыбнулась в ответ.

А я подумала, что понятия не имею, что нужно купить из одежды. Что здесь вообще носят, какая обычно погода, и главное – сколько все это стоит.

Деньги, снова деньги, о чем бы ни заговорили, все сводится на них. Могу ли я тратить, не зная даже, какой суммой располагаю и когда получу еще? Разумеется, нет. Есть вещи гораздо более важные, чем новые платья.

– И все-таки тебе бы осмотреться для начала, – видя мою растерянность, вмешался Коджо. – Дела никуда не убегут. Прогуляйся, успокойся немного. Мысли в порядок приведи. Столько времени без тебя держались, пару дней потерпим как-нибудь.

Он перевел взгляд на гоблина. Я тоже, с чего-то вдруг чувствуя, что должна спросить у него разрешения. Тот вздохнул и неохотно поднялся с места.

– Ладно, пойдем. Прогуляемся. Но чтобы от меня ни на шаг.

Город гудел словно растревоженный улей, суетился, шумел, водоворотом закручивал любого, кто сунется. Подхватывал, заставляя вливаться в поток беспокойной толпы, уводил от дверей лавчонок к витринам, от витрин – к рыночным лоткам, к столикам уличных закусочных, террасам ресторанов, полуподвальным винным погребкам, ступеням контор под строгими вывесками и в темные глубины извилистых боковых улиц, где из-под козырьков подмигивали тусклые глазки фонарей...

– Не гляди туда даже. Тем более не суйся, – одернул Готто и потянул за рукав, ловко лавируя в человеческом море.

Хотя... Не совсем человеческом. Помимо редких собратьев моего спутника, мало отличимых друг от друга – зелёных, носатых и лопоухих, я заметила и других странных существ. Вот глянцево блеснула на солнце чешуя, покрывавшая плечи высокого мужчины в жилете на голое тело. Раздался смех, похожий на стрекотание насекомого, и я поймала взгляд перламутровых глаз без зрачков на неестественно бледном кукольном личике.

Разглядеть толком никого не успевала, слишком быстро все сновали туда-сюда. К тому же меня предупредили заранее, что открыто пялиться на незнакомцев крайне неприлично.

– А что там? – отвлеклась я на загадочные подворотни. – И почему у них днём свет горит?

Готто велел туда даже не смотреть – приличным девушкам подобные заведения не интересны. Я напомнила, что только с виду юная девица и в свои годы чего только не видала. Поняв, что не отстану, он нехотя ответил.

– Массажные салоны и чайные. Все, хорош. У нас найдутся места, по-настоящему достойные внимания, ни к чему в первый же день обращать его на всякую мерзость.

– Насчет массажных салонов я, кажется, догадалась. А чем занимаются в чайных?

Прежде чем он подобрал слова, чтобы ответить, тихий женский голос томно произнес прямо в ухо:

– Торгуют грезами.

Обернувшись, я увидела лицо, наполовину скрытое вуалью. Кроваво-красные губы улыбались. Рука, затянутая в черную атласную перчатку, протянула кусочек глянцевого картона размером с визитку. Собственно, визитка это и была, только странная: адрес, и все. Ни имен, ни названий.

– Пошла прочь, фейское отродье! – прикрикнул Готто. Попытался выхватить визитку, но я спрятала ее в карман.

– Спросите Ламми, – произнесли губы. – Вам понравится.

Прежде чем я успела что-то сказать или хотя бы как следует ее рассмотреть, женщина скрылась в толпе, лишь мелькнул воздушный шлейф ее фиолетового платья. Зазевавшись, я чуть не врезалась в мальчишку, бежавшего мимо с огромной корзиной на плече.

– Здесь все время так суматошно? – спросила, озираясь на перекрестке.

Улица упиралась в площадь. Некогда ее задумывали как место для прогулок и официальных мероприятий, как и любые городские площади. Старались украсить чем могли. Сейчас ее превратили в рынок.

Все свободное пространство заполонили палатки, навесы, будки и простые прилавки. Тут и там валялся мусор, некогда строгие фасады старых каменных домов изуродовали аляповатые вывески, а то и просто надписи краской. Редкие деревья, подстриженные кое-как, бросали скудную тень. В центре возвышался памятник – бородатый мужчина в мантии держал в руке свиток. На ступенях постамента сидели торговки пирожками и яблоками.

– Чораху тихим уголком не назовешь, – ответил гоблин, таща меня мимо рыночной площади. – Но сегодня врата открылись, шесть дней ждали. И опять на вход, второй раз подряд. Вот и понаехали... Сейчас свернем налево, там потише. Заодно угощу тебя в приличной кофейне, у них всегда свежие булочки пекут.

– А та женщина... Она что, фея? Или просто ругательство такое?

Я не стала говорить, что когда в нашем мире женщину называют феей, это комплимент. Не исключено, что у них это совершенно другие существа, злобные и уродливые.

– Подменыш или полукровка, – скривился он презрительно. – Здесь их много. В горах где-то водится волшебный народец, местные не раз сталкивались. Иногда пошаливают. Да и пришлые селятся, в Чорахе всех принимают, так что не удивляйся.

– Феи? Настоящие феи? – этот факт вызвал у меня детский восторг. Сразу представила очаровательную малютку с крыльями, способную творить милые чудеса.

– Ну. Не понимаю, чему ты так радуешься. Зловредные, жестокие сущности с идиотским чувством юмора и манерой портить все, до чего доберутся. И боже тебя храни соблазниться их миловидностью и лживыми речами! Народишь поганых выродков без сердца и совести. У кого хоть капля фейской крови в жилах течет, тот душой всегда с волшебным народцем. Чужак, как бы ни прикидывался.

Что-то подобное есть и в легендах нашего мира, не в детских сказках и не в современных мультфильмах, а старинных. Феи и эльфы там персонажи отрицательные. И детей подменяют, кстати. Вот откуда те легенды взялись.

Выходит, связь между мирами существует с незапамятных времен, просто о ней мало кто знает...

– Не кисни, привыкнешь. Я с тобой, пока не разберешься что да как, глаз не спущу, – утешил Готто, хотя подобная перспектива не сказать чтобы обрадовала. – А меня всякий знает. Ты, главное, приживайся скорее, очень важно, чтоб прижилась.

– У вас верят в бога? Ты сказал «боже храни», – не то чтобы я сама была сильно набожной, но верующие люди внушали меньше опасений. И нелюди тоже. От тех, для кого нет ничего святого, можно чего угодно ожидать.

– Верят, а как же. И храм есть, если будет нужда – отведу. Но вот он в нас не очень. Бог про нас забыл давно. Говорят, за океанами есть края, от которых он не отвернулся, и живут там, горя не знают, как у Всевышнего в ладонях. Кто-то даже в это верит.

– Наша вера гласит, что бог есть любовь. И на все, что с нами происходит, его воля, мы просто не понимаем замысел, – сказала осторожно. Не понравились мне его слова. Обычно так от большого отчаяния говорят.

– Возможно. Я в теологии не силен, так что тебе виднее, – с легкостью согласился он. Остановился и открыл передо мной дверь. Пахнуло свежей выпечкой. – Прошу. Лучший кофе в городе, сегодня за мой счет.

Кофе и в самом деле оказался неплохим, пусть и со сгущенным молоком вместо свежих сливок. Булочки со сладким кремом подали теплыми. Я не успела проголодаться после завтрака, но от угощения отказываться не стала и похвалила его совершенно искренне.

По привычке отметила, что надо бы узнать, пекут ли у нас к завтраку, и если нет – договориться, чтобы свежая сдоба подавалась каждое утро. И вдруг вспомнила, что Готто про сегодняшний день сказал.

– Послушай, если в город прибыли гости, почему мы с тобой до сих пор прохлаждаемся?

– Потому что с прошлого раза забиты под завязку, – хмыкнул он. Но под моим пристальным взглядом все же признался. – Ладно, не совсем под завязку. Есть парочка номеров... Три. Ну, четыре, если рассчитывать на небрезгливых. Но они не готовы, так что...

– Как это не готовы?! И вы еще жалуетесь, что прибыли нет? Да мы так вообще никогда не заработаем! – от возмущения я забыла, что до сих пор ничего не подписывала и формально к гостинице никакого отношения не имею. Не могла спокойно на этот упадок смотреть, руки так и чесались привести все в порядок.

– Не кипятись. Сядь и пей свой кофе, успеется. У нас персонал еле справляется, не можем больше постояльцев взять. Кто их обслуживать будет? Рук не хватает.

– А я на что? Я ведь все умею, и за горничную поработаю, и готовить могу, и ремонт... Пока дом в таком виде, отсиживаться в кабинете не собираюсь. Так что хватит зря болтать. Лучше скажи-ка для начала, сколько номеров у нас занято и сколько нужно, чтобы полностью покрыть текущие расходы. Будем думать, как на прибыль выходить.

Изначально номерной фонд гостиницы составлял шестьдесят пять номеров, включая роскошные королевские апартаменты и четыре люкса поскромнее, сейчас пришедшие почти в полную негодность из-за пробоин в крыше.

В настоящий момент из них обслуживались пятнадцать, и обслуживание это было весьма условным. Уборка в номерах проводилась раз или два в неделю, за исключением случаев, когда была срочно необходима, тогда же менялись полотенца и белье.

Питание скорее подавалось как в столовой, а не в ресторане – без выбора блюд и обслуживания в зале, официантов мы пока нанять не могли.

Бар пустовал, бармен был и вовсе непозволительной роскошью, а любой пьяный дебош нанес бы невосполнимый ущерб: Коджо в одиночку с группой дебоширов не справится, а от тщедушного Готто и медлительного повара помощи никакой.

В огромном зале, предназначенном для балов и вечеринок, окна наглухо заколотили ставнями, и в полумраке мебель в чехлах походила на тучных призраков, дремлющих у стен. Не верилось, что когда-то здесь веселились, да еще с таким размахом.

Сейчас сервис был предельно скромен, включал только самое необходимое. Если что-то ломалось, гость мог так и уехать, не дождавшись ремонта, а о переселении в другой номер и речи не было.

Постояльцы не роптали, несмотря на явно завышенные для таких условий цены. Понимали, что выбор невелик. Но и довольным от нас никто не уезжал. Пребывание здесь считали чем-то вроде вынужденного неудобства, которого сложно избежать. Те, кто бывал в Чорахе регулярно и с давних пор, с сожалением вспоминали времена, когда гостиница процветала, и останавливались здесь скорее по привычке, не желая втридорога снимать комнаты у частников.

Однако персонал не за что было упрекнуть. Они и так сбивались с ног, работая с утра до ночи. Не представляю, как умудрялись поддерживать все хотя бы в таком состоянии.

Получался замкнутый круг. Чтобы больше заработать, надо для начала заселить больше номеров. Но их придется подготовить – вычистить, обставить, починив и приведя в порядок хотя бы то, что есть. Если делать это своими силами, то только закрываться на несколько дней, на длительный перерыв между заездами рассчитывать не стоит.

А потом их ведь надо обслуживать. Допустим, я возьму часть работы на себя, ту же уборку. Но кухня... Двое не справятся, им уже тяжело. Плюс закупка дополнительной провизии. И всякого другого, пусть по-мелочи, но все знают, сколько в итоге уходит на всякие мелочи.

Короче, надо вложить деньги, чтобы потом их получать. А денег нет, буквально совсем. Вся заначка, какая была, ушла чтобы меня выкупить, Готто еще из своих добавил и собрал с неких заинтересованных лиц. То, что заплатили нынешние постояльцы, после выплаты жалования почти до гроша потрачу. То, что с будущих возьмем, большей частью на них и израсходуем, ну и на ремонт, вот где бездонная дыра в бюджете.

Прибыль конечно будет, но если прикинуть в среднем режиме работы порталов, на одну лишь крышу год придется копить. Или нам всем научиться питаться воздухом, тогда чуть быстрее.

– Что ты прицепилась к той крыше? Все равно пока не можем себе позволить. Заплатки недавно положили, вроде держат, хочешь, поднимись и посмотри. А сильных дождей пока не ожидается, в это время они вообще редко бывают, – сообщил мой легкомысленный помощник. – К тому же третий этаж все равно сейчас пустует, нам бы второй целиком заселить. Для начала. Там не капает.

– Давай ждать, пока закапает, угу. Если раньше на голову не рухнет к свиньям собачьим.

– Не ругайся. Съешь конфетку, может, подобреешь.

Готто протянул мне вазочку, в которой лежали сласти из перемолотых с орехами сухофруктов, обсыпанные сахарной пудрой. Я машинально закинула одну в рот и прожевала, на нервах почти не различая вкуса. Бардак вокруг раздражал.

Вопреки обещаниям, навести порядок в моем кабинете в первый же день не успели, а потом сама запретила – без прислуги обойдусь. Только вынесли часть бумажных гор и мусор со стола убрали.

Тем более что бумаги, по которым мне переходила гостиница, все равно пришлось подписывать у нотариуса. Заодно поручила ему выправить мне паспорт – мое иномирное происхождение никого не удивит, но к тем, кто не имеет документов, в городе относились подозрительно и дел с ними старались не иметь.

– Вот что, Александра Яковлевна. Ты пока обживайся, потихоньку в дела вникай, помогай по хозяйству, раз есть желание. Одним днем все не изменишь, а лезть в денежные вопросы не разобравшись не советую. Народ в Чорахе ушлый, тебя сейчас как ребенка любой сумеет обдурить, уж прости за прямоту.

Хотела было возмутиться, но вспомнила, что бедолаге пришлось натерпеться с моим предшественником, и промолчала. Игроман похуже алкоголика будет. Самой, к счастью, столкнуться не пришлось, но знакома с теми, у кого в семье такое горе. Врагу не пожелаешь.

– Не бойся, из меня не так-то просто лишнюю копейку вытянуть. Но денежные вопросы не ждут, запускать тоже нельзя. Быть может, взять кредит? Небольшой, на самое нужное, а? Есть у вас банки или что-то подобное?

– Банки-то есть, но без обеспечения алчные рептилоиды с тебя живьем шкуру снимут. Не советую. Пока тянем, лучше справляться самим.

– Рептилоиды? – рассмеялась, неожиданно услышав знакомое словцо. – С планеты Нибиру что ли?

Готто причины моего веселья не понял. Оказалось, у них это одна из разумных рас, довольно распространенная, хоть и замкнутая в своих обычаях. Живут среди людей, но равными нас себе не считают. Их жадность стала понятием нарицательным, а умение считать деньги и делать их из ничего привело к тому, что большинством банков и страховых обществ владели именно они.

– Ладно, с ними все ясно. Но неужели у нас нет ничего, что могло бы сойти за обеспечение? – поинтересовалась я, закончив с шутками по этому поводу. – Я не знаю, дом, например, заложить...

– Еще скажи, душу в залог оставить! Не вздумай! Тем более гостиницу нельзя ни закладывать, ни продавать, ни обременять каким-то иным способом, иначе еще до твоего появления с молотка бы ушла.

Я проворчала, что в документах на нее ничего подобного не написано, дважды прочла, прежде чем поставить подпись. Готто объяснил, что и не нужно, за этим власти следят. Даже если удастся подсунуть закладную кому-то пришлому, такая бумага будет липовой и сгодится разве что на то, чтобы ею подтереться.

– Надеюсь, хотя бы про душу ты пошутил.

– С чего вдруг? Душой каждый самолично распоряжается, тут тебя от собственной глупости и власти не защитят. Некоторые идиоты этой свободой пользуются.

В памяти всплыло его возмущение жадным магом, запросившим семь бессмертных душ за то, что меня сюда доставил. Тогда я не придала значения, и без того хватало чему удивляться. И теперь уставилась на гоблина с непониманием.

– Выходит, здесь реально можно продать душу? И кому – демонам?

– Можно и демонам. Можно перекупщикам, если не против продешевить, но надо срочно. А ты с какой целью интересуешься?

– Так интересно же! Куда они потом деваются – в ад, когда продавец умрет? Кстати, никогда не понимала, зачем чертям тратиться. Если в ад попадают за грехи, в нем и без того не протолкнуться.

Глядя на меня снисходительно, Готто рассказал, что все происходит совершенно иначе. Душу отдают при жизни, а после смерти никуда не попадают – рассыпаются в прах. В том-то и главное, что для бездушных нет возможности посмертного существования, ни перерождения, ни шанса стать призраком, ни рая, ни ада, ничего.

Они теряют способность испытывать большинство сложных человеческих чувств, только самые примитивные эмоции. Лишаются части воспоминаний, с чувствами связанными. Не испытывают ни любви, ни сострадания, ни сожалений, ни абстрактных страхов, превращаясь в подобие разумного животного. Если верить Готто, они даже счастливы, но было в этом что-то иррационально жуткое.

– Неужели кто-то добровольно соглашается? – спросила, не в силах поверить в услышанное.

– Еще как. Цену назначают немалую, повезет хорошо сторговаться, раз товар достойный, можно до конца дней нужды не знать. Опять же, не только деньгами берут. Кто-то, к примеру, смертельно болен... Сама понимаешь, каково оно.

Я вспомнила моменты, когда рыдала в голос от боли и мечтала о смерти. И неописуемый восторг, который ощутила, когда вернулись здоровье и молодость. Но продать свою душу... Нет. Это уж слишком.

– За меня-то можешь быть спокоен. Я же гений места, разве имею право на такие сделки?

– Говорю же – никто не в силах никому запретить, ни королю, ни свинопасу. А твоя душа, выходит, особо ценится, так что будь осторожна.

– Что я, по-твоему, совсем дурочка! Но все-таки не по себе. Кроме рептилоидов, фей и демонов вокруг еще разгуливают бездушные... Выходит, у них и совести нет. Ты бы показал, как их отличать, что ли, чтобы третьей дорогой обходить.

Увы – внешне оно никак не сказывалась, на лбу у них не написано, а распространяться о подобных сделках, ясно дело, никто не желал. Увидеть, на месте ли душа, простые люди не в состоянии. Только маги, но будь у меня способности к колдовству, давно бы так или иначе проявились.

– Еще и маги! Я про них совсем забыла, – вздохнула, задумчиво жуя третью по счету конфету.

Прижимистый Готто как бы невзначай переставил вазочку на другой край стола, делая вид, что хочет смахнуть мусор. Этот жест вернул меня в реальность. Жители города никуда не денутся. Маги ли, рептилоиды, а дела с ними придется вести как положено. И дел тех у нас по горло.

Решив начать хоть с чего-нибудь, я отпустила Готто и взялась за уборку своего кабинета. Для работы нужно место, удобное и желательно приличное, чтобы не стыдно было посетителей принимать. Вооружившись ведрами и тряпками, я переоделась в старенькую форму горничной, найденную в чулане.

Первым делом сняла с окна темные шторы, настолько пыльные, что расчихалась. Пыль кружилась в ярком солнечном свете, и комната казалась еще запущеннее, чем в полумраке. Выброшу эту дряхлую жуть. Лучше вообще без занавесок обойдусь, если не найдутся новые.

Сложила бумаги в коробку – после разберу. Безжалостно сгребла все со стола, пощадив лишь бронзовый чернильный прибор. Выпотрошила ящики – какого только хлама в них не валялось! Я не стала в нем копаться: судя по виду, если что-то раньше и было нужным, то давно пришло в негодность. Морщась от отвращения, сняла со спинки кресла заскорузлую жилетку.

Освобожденная от мусора, мебель оказалась добротной, солидной и по-своему красивой. Закончив с мытьем полов, протиранием пыли и отмыванием полок в шкафу, я раздобыла на кухне грецкий орех и масло – за неимением полироля, затерла царапины.

Когда наконец закончила и присела отдохнуть, комната преобразилась.

Теперь это был вполне приличный кабинет, небольшой, но удобный, с высоким арочным окном, в которое заглядывал пышный куст жасмина, темным паркетом на полу и слегка вылинявшими обоями на стенах. Над столом даже картина висела: штормящее море и парусник. Мрачновато, но красиво, пожалуй, оставлю ее здесь.

Настроение улучшилось. Озираясь, я воображала, как в скором времени преобразится вся гостиница. Отольем газон, чтобы снова зазеленел. Уберем хлам со двора, покрасим веранду и расставим на ней столики. Крыльцо отремонтируем. Перекроем рано или поздно проклятую крышу...

О том, сколько всего предстоит сделать внутри, думать пока не хотелось. О деньгах тоже. А мысли о странном городе и его обитателях и вовсе решила отложить на потом, иначе возникало чувство, будто все происходит не наяву. Ничего. Освоюсь. Живут же как-то они все, и я проживу. Подумаешь, феи. Даже здорово – в сказку попала.

– Сколько барахла! И где только оно все помещалось, – удивленно протянула Рута, глядя на возвышавшуюся посреди двора кучу.

Кучу эту мы выносили два дня, разбирая каждую комнату, чулан и закуток. И ведь еще на третьем этаже, на чердаке и в подвале не побывали, оставив несрочную работу до следующего пересменка.

После того как врата сработали на выход, гостиница опустела – все давно были готовы к отъезду, сидели на чемоданах и ждали только их открытия. У нас появилось как минимум три свободных дня.

Я решила посвятить два из них уборке, а на третий взять выходной, но мои работники тактично от него отказались. Помочь вызвались, причем не за дополнительную плату, а даром, по-дружески. Один из самых душевных подарков, какие я получала.

– И куда теперь это девать... – подхватила я, задумчиво разглядывая сваленное как попало старье. – Надо на чем-то вывозить, на своем горбу до скончания времен таскать будем.

– Допустим, кое-что можно взять на дрова. Я займусь, пока таскать не начали, – сказал Коджо.

– Погоди ломать, если вам что не надо, мне сгодится, – по своему обыкновению влезла Маньяра.

Ей всегда все могло сгодиться, иногда совершенно непонятно, зачем. Уверена, что эту гору всю бы утащила, найди место, чтобы хранить.

Хмыкнув, я ей предложила брать что угодно, чем больше, тем лучше – не придется тащить на свалку. Но вдруг подумала, что вряд ли она одна такая.

– А что если всем желающим раздать? На условиях самовывоза. Нам меньше возни, – подала идею, вспомнив, что в нашем мире на Авито чего только не раздают. И кто-то ведь забирает!

– Отличная мысль! – похвалил Готто. – Только ты оговорилась. Продать, ты хотела сказать.

Покосившись в сторону сваленного как попало залежалого, пованивающего пылью и плесенью барахла, я выразила сомнения, что за него стоит назначать цену. Даже совестно. Бесплатно бы кто взял.

Гоблин велел не беспокоиться и предоставить все ему. В том, что касается денег, совесть его никогда не мучает, тем более нам сейчас ни одна монета лишней не будет.

Итак, на третий день вынужденного простоя мы провели нечто вроде гаражной распродажи. По опустевшему, притихшему городу слухи распространялись со скоростью лесного пожара. Мы едва успели позавтракать, как у ворот начали собираться желающие разжиться чем-нибудь по дешевке.

При виде этих жалких существ мне действительно стало совестно. Они сбились в кучку чуть поодаль, будто боясь, что прогонят, тихонько перешептывались, переминались с ноги на ногу и опасливо поглядывали по сторонам. Сгорбленные, хмурые, одетые в убогое тряпье – не верилось, что кто-то из них в состоянии хоть что-то купить, больше было похоже, что пришли просить милостыню. Прогуливавшийся вдоль улицы постовой смотрел на них с неодобрением, но не вмешивался. Очевидно, его предупредили.

– Будут даром клянчить – гони прочь, – тихо проговорил Готто, уловив мое настроение.

– Мы ведь этот хлам выбрасывать собирались. Такое чувство, будто у нищих последние гроши вымогаем.

– С чего вдруг? Не надо – не берите, мы никого не принуждаем. Все по-честному. А этот, как ты выразилась, хлам тоже не даром в свое время достался. – Он взглянул на меня снисходительно. – Тебе незачем на это смотреть, не самое приятное зрелище. Шла бы, отдохнула, пока есть возможность.

Отдыхать? Мне теперь восемнадцать! С тех пор как приехала сюда, ни разу не чувствовала настоящую усталость. Сонливость – да, спала я как младенец безо всяких вспомогательных средств. Натруженность в мышцах – несомненно, ведь бралась за любую работу по силам, а силы прямо-таки переполняли. Но достаточно было посидеть или вздремнуть немного, и снова за дело.

Нет уж, довольно. Наотдыхалась, пока целыми днями лежала в постели. Раз выпал шанс на новую жизнь, ни минуты даром не потеряю. Ничего не упущу. Тем более в новом мире, где все интересно.

Я пообещала Готто не вмешиваться и осталась наблюдать. Скоро заметила, что некоторые из посетителей явно не собирались ничего покупать, рылись в вещах скорее для вида. Убедившись, что никто не прогонит, осмелели. Переговаривались между собой, вяло торговались с гоблином и осматривались, не скрывая любопытства.

Выяснилось, что они знали, кто я. Многие из местных знали. Просто пока не навязывались со знакомством и вообще не беспокоили, ждали, пока приживусь.

От меня не требовалось делать что-то конкретное, не было и особых привилегий – никто не будет с меня пылинки сдувать. Я должна просто жить своей жизнью, какая получится. Быть собой. А если захочу уехать, удерживать не станут. Все должно происходить естественно.

– И что же случится, если уеду? – спросила я Руту, которая все это рассказала.

– Точно не скажу, при мне город надолго без гения места не оставался, – пожала она узкими плечиками. – Говорят, здесь станет совсем невыносимо. Сейчас еще ничего, получается.

– Почему вы тогда здесь живете? Вот ты, например. Неужели не устроилась бы где-нибудь в другом месте? Горничные всюду нужны.

– Я всю жизнь здесь жила, куда же мне ехать? Как будто там кто-то ждет. Даже если здесь сущий ад, он мой, родной. Привычный. Хоть знаю, куда за помощью бежать, случись что. Да и вообще...

Рута взмахнула рукой в неопределенном жесте, но я, кажется, поняла, что она имеет в виду. Я ведь тоже в нашем поселке всю жизнь прожила, и мужа перетащила, заразила любовью к своей малой родине. Глупо, наверное, но до сих пор трудно себя представить в другом месте.

И не только мне, думаю, много нас таких найдется, иначе и вовсе бы никаких поселков не осталось. Все бы разъехались в большие города, где и деньги проще достаются, и развлечения веселей. Но ведь проще – не всегда лучше. Не для всех...

И все-таки я нарушила обещание. Смотрела, как тщедушный лопоухий паренек приценивается к старинному светильнику – то повертит в руках, то, вздохнув, отставит, то снова возьмет – и не выдержала, дрогнуло сердце.

Парень был таким неприкаянным, а лампа, тяжелая, затейливая, покрытая патиной, с потемневшим от времени зеркальным отражателем, явно его очаровала. Но непреклонный Готто запросил цену, которую оборванец себе позволить не мог.

Поговорив с ним несколько минут, я заключила первую в этом мире самостоятельную сделку. Он получал лампу и еще что-нибудь, что сам выберет, а взамен подряжался привести в порядок веранду: отмыть, снять старую краску и убрать подгнившие доски, чтобы освободить Коджо от несложного, но занимающего много времени дела.

Предложение он принял с восторгом, глядя на меня так, словно поверить в свое счастье не мог. Я же прикинула, что можно будет и впредь нанимать его за сдельную оплату, если окажется хорошим работником.

Готто, которому я позже рассказала о такой чудесной идее, отнесся к ней скептически.

– Хорошие работники работают. А если ходят в лохмотьях, попрошайничают и в помойках роются, то либо их работа не стоит денег, либо весь заработок спускают на дрянь какую-нибудь... Давай, привечай голытьбу и отщепенцев, только этого нам не доставало! На западной окраине их хватает, свистнешь – сбежится целый полк. Правда, пользы будет чуть, зато, если повезет, получишь дизентерию, вшей, паршу и триппер.

– Эй, ты чего несешь, сам-то соображаешь? – перебила возмущенно. Казалось, он нарочно критикует все, что ни предложу. – Триппер я по-твоему каким образом получу?

– Да, немного заговорился, – безо всякого смущения отозвался Готто. – Но в остальном... Хотя делай как пожелаешь. Раз взял не живой монетой, а тем, что на выброс, пусть его. Придираться не стану, хуже чем есть вряд ли сделает.

А в целом распродажа прошла отлично. Лучше, чем мы рассчитывали. Нищие с виду оборванцы каким-то чудесным образом нашли средства на покупку дырявых одеял, старой посуды, сломанной или потерявшей приличный вид мебели, треснувших зеркал и даже таких далеких от вещей первой необходимости штуковин как засиженные мухами картины и латунные канделябры.

У меня промелькнула мысль, что потому-то они и нищие, что разбазаривают деньги на разную дрянь.

Однако Готто с разговорами про заразу как в воду глядел: ночью я проснулась от рвотного позыва. Да такого, что только и успела открыть окно и перевеситься через подоконник, надеясь, что не сильно уделаю стену. Видимо, съела что-то несвежее, или вправду какого-то микроба подцепила.

После того как стошнило вроде бы стало легче. Слегка крутило живот, но терпимо. Никаких причин, чтобы будить весь дом и отправлять кого-то за врачом, до утра перебьюсь.

Тошнота понемногу улеглась, и я начала дремать, глядя на серебристый прямоугольник окна. Стояла лунная ночь, тихая и прохладная. Нижние ветви росшей у дома яблони отбрасывали тень на подоконник.

Захотелось открыть форточку и впустить в комнату свежий воздух, но Готто строго-настрого велел запирать на ночь все окна – чтобы ничего не забралось. На вопрос, что может забраться, неопределенно ответил: "всякое". Это значило, что по его мнению мне рано знать подробности, и упрашивать бесполезно.

Спустя несколько минут я поклялась с утра первым делом поблагодарить его за советы. И слушаться впредь, какими бы нелепыми они ни казались.

Ветка качнулась и вытянулась, похожая на длиннопалую когтистую лапу. Кончиками-коготками тихонько стукнула в стекло. "Какой сильный ветер, а только что тихо было", – подумала я сонно. Причудливая тень исчезла, скользнув куда-то вниз.

И вдруг я заметила, что ветви яблони на месте, неподвижные, ни один лист не шелохнется.

Не было никакого ветра. А вот приглушённый шорох, будто кто-то скребся и возился за стеной, был. В комнате, только что казавшейся душной, словно морозом повеяло.

Я застыла, боясь шевельнуться и жалея, что не зашторила занавески. Мысленно успокаивая себя тем, что окно заперто на засов, а меня не разглядеть в темноте, даже если бы там кто-то и был.

Но там никого страшного быть не могло, если только зверь какой пробрался. Енот или даже кошка. Это так по-детски, так смешно и глупо, испугаться кошки в темноте...

Над подоконником снова показалась тень. Остроухая гладкая макушка, небольшая, не сильно крупнее кошачьей. Вот только совсем не похожа, слишком круглая, и эти уши... Или рога? Сверкнули зеленоватые огоньки звериных глаз.

По стеклу стукнула вытянутая ладонь – непропорционально длинные и тонкие пальцы делали ее похожей на паука. На секунду замерла – и тень исчезла.

Не знаю, как у меня сердце не выскочило. Слишком неожиданно появилась та тварь. Возня сразу прекратилась, видимо, существо, кем бы оно ни было, убралось восвояси, но я ещё долго прислушивалась, прежде чем наконец забыться тревожным сном. Сквозь него то и дело ощущала тошноту, недомогание вызвало кошмары, но утром, проснувшись, не помнила, про что именно.

Зато вместе с новым днём пришла уверенность, что вчерашний монстр тоже привиделся. Просто не заметила как уснула. Вот тошнило меня точно наяву, надо бы поскорее убрать все безобразие. Чтобы оценить фронт работ, выглянула в окно.

Земля под ним была разрыта глубокими бороздами. Ни следа моей рвоты не осталось, будто кто-то опередил меня и убрался дочиста.

Ненавижу говорить о своих болячках. А теперь, пережив период, когда все разговоры были именно об этом, тем более. Но здесь я не знала ни о местных болезнях, ни о лекарствах, ни даже адреса врача, еще и проснулась с головной болью. Странное ночное явление тоже не стоило игнорировать. Пришлось сдаваться Готто и рассказывать все в неприятных подробностях. Он выслушал внимательно, серьезно, без упрёков и шуточек.

– Не уверена, что там вправду было нечто вроде обезьяны с когтями. Фантазия разыгралась. Но мою... То, что я напакостила, исчезло, и землю будто скребли. Я ничего не имею против енотов, хотя они разбрасывают мусор и вообще. Но вдруг крыса? Если у нас завелись крысы, надо срочно что-то с этим делать!

– А ты случайно не выглядывала в окно? – спросил Готто. В его голосе промелькнула тревога, и мне вновь стало не по себе.

– Зачем? Все равно темно было, – о том, что банально перепугались, решила промолчать.

– Молодец! Прости, я должен был сразу предупредить. Но столько всего надо решить, а мы привычные, даже и не задумываемся. Но ты все правильно сделала. Не открывала окон и не подходила близко. Кем бы та дрянь ни была, она тебя не видела.

– Предупредить о чем? – переспросила, еле сдерживая злость. Значит, факт, что вокруг бродят неведомые монстры, судя по всему, опасные, для него ерунда, о которой можно забыть?

Так я получила Очень Важные Правила от Готто, которые собственноручно записала с его слов и прилепила к зеркалу в спальне, чтобы наверняка запомнились:

1. Первое и самое главное: видишь нечто непонятное или подозрительное – делай ноги.

2. Не ходить ночами по темным местам без фонаря. Лучше вообще не выходить без крайней нужды, тем более в одиночку.

3. К незнакомцам относиться с осторожностью. Не позволять им себя касаться и не оставаться наедине. Ничего не брать из рук в руки, а лучше вовсе не брать.

4. Не заключать пари и не давать легкомысленных обещаний.

5. Избегать всяких дел с волшебным народцем и полукровками.

6. Полиция – наши друзья. С ребятами из Безупречных Заступников лучше не связываться.

7. Волосы и обрезки ногтей необходимо сжигать. Пот, слюна, любые выделения организма могут привлечь хоть и не смертельно опасных для здорового человека, но неприятных и агрессивных существ. Особенно кровь.

– Повадятся жрать шастать – не выведешь. Не все из них просто мерзкие и докучливые, кое-кто кусается. Кровь по ночам сосет. Или силы тянет... Гадость, в общем. Так что приспичит в другой раз блевать – блюй в комнате, отмоем, – велел гоблин напоследок.

– Волосы с ногтями тоже жрут? – уточнила не особо раздумывая и получила снисходительный взгляд.

– На волосы с ногтями порчу наводят, и на кровь, не твари, разумеется. Это дело людей. Особенно на кровь, но им свежая нужна. Окровавленные тряпки, насколько я в курсе, не годятся, но ты их все равно сжигай. А вообще, как видишь, ничего сложного. Привыкнешь.

К счастью, ничем серьезным я не заболела. Доктор предположил, что причиной недомогания был банальный солнечный удар. В горах солнце злое, такое часто случалось с приезжими, не привычными к климату. На всякий случай выписал желудочных порошков, велел несколько дней соблюдать диету и купить шляпу, если собираюсь и впредь торчать часами на солнцепеке.

- Но не исключаю и непривычную пищу. Пока не поймете, на что отреагировал организм, старайтесь избегать любой экзотики, – велел врач на прощание.

Словно в качестве компенсации за беспокойство судьба подарила мне девять дней на то, чтобы более-менее привыкнуть. Целых девять свободных дней – прекрасно, если рассматривать их как выходные, и ужасно, если прикинуть вынужденный простой. Пусть наша распродажа неожиданно принесла кое-какой доход, но на фоне предстоящих трат сумма казалась каплей в море.

Зато я приобрела аж троих дармовых помощников – услышав, что вещи за работу отдают, к парнишке присоединились две женщины неопределенного возраста. Одна из них выглядела так, будто давно и регулярно прикладывается к бутылке, но прогонять стало жаль. В результате именно она оказалась самой толковой, несмотря на убогий вид. Выносливой и сильной – два дня с утра до вечера вкалывала не присев.

Я решила рискнуть и взяла ее на испытательный срок, с поденной оплатой, а там поглядим. На самую грязную работу – Готто настоял. По его мнению, показываться на глаза постояльцев "эта образина" ни в коем случае не должна.

В город мы ходили либо с ним, либо с Коджо – девушкам сопровождать меня пока не доверяли. Наверное, не зря. Более-менее привыкнув к городу, благо, после массового отъезда гостей он казался опустевшим и тихим, я начала замечать на себе взгляды. Ненавязчивое, но явное внимание, иногда шепотки за спиной. Несколько раз интерес проявили открыто, но Готто меня буквально силой уволок. Когда рядом был Коджо, прохожие сами обходили нас стороной.

– Такое чувство, будто его побаиваются, не понимаю почему, – поделилась я своими опасениями с гоблином.

– Ну да. Он ведь бывший каторжник. Как ему удалось свободу заслужить – не признается, вообще о прошлом слова лишнего не вытянешь. Сплетники сошлись во мнении, что беглый.

– Но это не так, правда же? Его бы тогда сюда не приняли, да?

– Для вышибалы хорошо, что его боятся, – хмыкнув, заявил Готто. Мои вопросы он проигнорировал. – Да чего напряглась-то? Он к тебе вон как относится.

– Как?

Кроме сдержанной вежливости, терпения и аккуратной, не нарушающей рамок приличия заботы я ничего со стороны этого человека не видела. Он никогда не выказывал недовольства, не повышал голос и не спорил – просто мягко пояснял свою точку зрения. Тем более не жаловался, хотя пахал, как я догадывалась, едва ли не больше всех нас вместе взятых. Но он ведь просто сам по себе такой, неважно, кто окажется на моем месте.

– Трепетно. Присматривает украдкой. С той поры как на ночных визитёров пожаловалась, по темноте дом обходит, чтобы тебя больше не напугало ничего.

– Серьезно? – вот только этого мне не хватало от собственных работников! Да ещё бывших уголовников. – Ничего подобного не замечала. И зачем ему? Выдумаешь тоже.

Безволосые выпуклости, заменявшие гоблину брови, удивленно приподнялись вверх, отчего зеленый лоб забавно сложился гармошкой. Он окинул меня скептическим взглядом, хмыкнул и спросил, давно ли смотрелась в зеркало.

– Периодически, – соврала, боясь, что он заметил, как я не упускаю случая полюбоваться собой в каждой отражающей поверхности. – А что, что-то не так?

– Да нет, все так. Просто мне кажется, будто забываешь, что ты уже не еле живая старушка, а молоденькая хорошенькая девчонка. Хорошенькие девчонки, знаешь ли, вызывают желание всячески баловать и опекать.

Задумавшись над его словами, я вспомнила заинтересованные мужские взгляды на улицах города. А ведь и вправду – я молодая и симпатичная. Конечно, смотрят. И не потому, что пришлая или что дух места, для них это привычно и в порядке вещей. Вряд ли так же смотрели вслед бывшему владельцу, регулярно выпивающему игроману средних лет. Надо же. Я и забыла, каково это.

– Наверное, ты прав. И что мне теперь делать?

– Для начала перестать вести себя как старушка, – усмехнулся Готто. – Ну и пользоваться, полагаю. Жить и радоваться, кокетничать, крутить романы, бегать на танцульки. Что я тебе рассказываю, будто молодой никогда не была!

Возмутившись, я скептическим тоном поинтересовалась, как мне все это проделывать, если они не позволяют и шагу самостоятельно ступить. Готто с мудрым видом изрек, что всему свое время. А через несколько минут я вновь с головой погрузилась в насущные хлопоты и забыла о нашем разговоре. Вспомнила спустя два дня, накануне долгожданного открытия порталов.

К тому времени я успела разобраться в местных ценах и наконец окончательно свести дебет с кредитом, приодеться – к огорчению Руты, обожавшей наряжаться, купила лишь самое необходимое, научиться ориентироваться в городе и познакомиться с главой городской полиции, лучшим из местных врачей, лавочниками и другими полезными людьми. И конечно подготовиться к заезду. Все мы, включая нанятую мною поденщицу, трудились не покладая рук и столько всего сделали, что самим не верилось.

Последний день выдался самым тяжелым. Как всегда, то и дело выяснялось, что что-то забыли, упустили, не сделали... А мне так хотелось выжать из первого моего заезда максимум. Лично проверила каждый номер, заглянула под каждый плинтус. Номера второго этажа сохранились в приличном состоянии: и добротная, явно недешевая мебель, и тщательно начищенный паркет, и свежезастеленное белье только из прачечной, все еще пахнущее мылом и солнцем.

Пусть кухня у нас на ресторанную не тянет, сервис не на высоте – рук все еще не хватает, но жить гости будут в уюте. Уже что-то. Повезет – соберем чаевые. Я их все до копейки между персоналом разделю. Чтобы знали, что ценю, и чтоб стимул был работать как следует.

После ужина я сидела в своем кабинетике. Хотелось немного побыть одной, привести в порядок мысли. Успокоиться. Не знаю, с чего вдруг решила выйти на задний двор. Просто вдруг возникло желание подышать ночной прохладой, хотя бы постоять на крыльце. Сверчков послушать, на луну посмотреть. Позже, вспоминая, я иногда думала, что это он меня каким-то образом позвал, в отчаянии ища помощи.

Не особенно понимая что делаю, я накинула на плечи шарф и вышла. И увидела его.

Он лежал прямо на ступенях, будто собирался постучать в дверь, но не успел и потерял сознание. Свежая кровь растеклась лужей, маслянисто поблескивала в отсвете лампы. Я склонилась, тихонько его окликнула. Тронула за плечо. Никакой реакции – то ли мертв, то ли без сознания.

Дыхание его было настолько слабым, что не сразу его различила. Но сердце еще билось – я нащупала пульсирующую жилку. Количество крови, растекшейся по крыльцу, пропитавшей его одежду, пугало. Сняв шарф, наугад перетянула грудь поверх темного пятна на рубашке.

– Подожди, я мигом, – шепнула, словно он мог услышать.

Оставив дверь нараспашку, бросилась в дом, зовя на помощь. К счастью, Коджо был неподалеку. Ни слова не сказав, помог занести раненого, положил на потертый диван в маленькой комнате. И только когда зажег свет, взглянул на него пристально и нахмурился.

– Вот оно что. Нехорошо вышло... Ты сходи за гоблином, а я покараулю, – предложил Коджо, не сводя с парня глаз.

А это был именно парень, молодой совсем, лет двадцати на вид. Очень красивое лицо казалось неестественно спокойным и бледным. Длинные прямые волосы блестели словно шелк. Рукава черной куртки из тонкой кожи и колени черных же штанов сплошь были вымазаны в грязи, будто он полз к нам по болоту. Одежда выглядела дорогой, а сам он – холеным, явно не из бедняков.

– Иди лучше ты. И правда, пусть Готто придет. А ты пока за врачом сбегай, только быстро. Похоже, ему совсем худо.

– Но...

– Спорить собрался?! Делай что говорю, после обсудим, – скомандовала я, и рявкнула, видя, что тот не двинулся с места: – Бегом! Я твой начальник, забыл?

Еще раз взглянув на беднягу, Коджо решил не спорить. Выбежал из комнаты и вернулся, казалось, в ту же минуту в сопровождении недовольного Готто. Увидев раненого, гоблин застыл на пороге, выпучив глаза.

– Ты в своем уме? – воскликнул он. – Это же демон!