Хозяйка каланчи

Что же так холодно-то? Отопление, что ли, отключили? – подумала я. – Или, может, у меня озноб? Наверное, не накрыли ничем… Вот же, гады! Я столько за операцию заплатила, а тёплым пледиком не удосужились накрыть. И я сжалась в комочек, пытаясь согреться.

И вдруг мне даже на мгновение жарко стало: что значит сжалась?

Я в последние две недели до операции, вообще руки поднять не могла. Меня что? Вылечили?

Открыла глаза. Через небольшое пыльное окно пробивался серый рассвет. Напротив меня стояла кровать. Там кто-то спал, укрывшись тонким серым одеялом без пододеяльника, судя по размерам ребёнок.

Я всё видела очень чётко, как будто кто-то взял и заменил мне глаза. Подняла глаза к потолку, посмотрела прямо над собой, удивилась, что потолки высоченные и просто побеленные, никаких проводов, ни ламп, ни систем пожаротушения. А уж на системы пожаротушения я всегда в первую очередь обращала внимание.

Подтянула повыше хлипкое одеяльце, судя по всему, такое же серое, как и на кровати напротив, посмотрела на руки, увидела кулачки, сжатые от холода. Кулачки были детские. Стало не по себе, я пощупала тонкую шею, плоскую грудь…

Я что, ребёнок? Или это последствия наркоза, в который меня ввели, чтобы сделать операцию? Ничего себе пообещали щадящий вариант, операция же должна была длиться не менее шести часов. Почему-то мысль про то, что я всё еще могу быть на операционном столе меня успокоила, или, например меня пока положили, отходить от после операции, а мне стало холодно и мой бедный прооперированный мозг придумал такую вот интересную «историю». Ну, значит, скоро должна проснуться.

Зажмурилась, но теплее от этого не стало. Зато я хотя бы не видела того, что совершенно не совпадало с моей реальностью.

На самом деле мне почти сорок пять. Я Дарья Пожарская, глава компании «Пожарская Каланча». Ни семьи, ни детей. Один бизнес. Ну вот кошка ещё есть, правда она дурная, но зато придёт, комочком свернётся рядом, и вроде я и не одна.

Так что на экспериментальную операцию согласилась сразу. В голове там что-то обнаружили, когда у меня вдруг начали руки отниматься, прогноз был неутешительный, врачи сказали, что и ноги скоро перестанут ходить. Но поскольку всё остальное у меня было здоровое, то врачи дали разрешение на экспериментальную операцию
Операция давала семьдесят пять процентов шансов на выздоровление. Я подумала, что это лучше, чем ничего. Во всяком случае, лучше, чем прозябать, постепенно чувствуя, как отключаются все функции.

Тем более зрение… Ещё до того, как начали отниматься руки, резко ухудшилось зрение. А последний месяц я вообще провела исключительно дома, никого не принимая, и никуда не выезжая, общаясь с одной только сиделкой.

– Подъём! – раздался голос, прерывая мои размышления.

Я решила не открывать глаза, потому что если это всё ещё сон, то я скоро должна проснуться.

Вдруг на ухе мне зашептали:

– Дашка, Дашка, вставай, а то Горгона заметит, что лежишь, ругаться будет!

Я открыла один глаз. Наклонившись ко мне рядом с моей кроватью, стояла девочка лет двенадцати, босиком.

– Подъём! – прозвучало ещё раз.

Пришлось встать, и, как были, в длинных серых рубашках, босиком, куча девчонок примерно одного возраста, все от десяти до двенадцати лет потянулись куда-то из комнаты.

Почти все тощие и полупрозрачные, ровно, как и я, потому что, оглядев себя, я поняла, что жира в этом организме нет.

Дарья Вадимовна Пожарская, деловая женщина (до того, как осознала себя в новом мире и в новом теле)

И вдруг она открывает глаза в таком вот месте
и осознаёт себя Дашей Пожарской

Нас такой не очень стройной толпой повели по коридору. Мальчишек не было, только девочки, человек двенадцать. Все дружно толпой куда-то пошли, и я пошла за той девочкой, которая меня разбудила.

Я шла и чувствовала лёгкое пошатывание, немного кружилась голова.

«Да, – подумала я, похоже девочка постоянно недоедала». И моё предположение тотчас же подтвердилось, потому что стоило подумать о еде, как живот тут же подвело.

Пол был холодный, и шлёпать по нему босиком было крайне неприятно.

Вскоре мы дошли до двери, на которой было написано:

 «Помывочъная».

Причём после буквы ч стоял твёрдый знак. Я усмехнулась: «Наверное это тоже последствия моей операции».

В помывочной пол теплее не стал, наоборот, он стал даже холоднее. В помывочной была приоткрыта форточка, отчего кафельный пол казался ледяным, похоже, что снаружи была зима.

Я подумала, что может быть руки получится погреть под горячей водой, но мои надежды не оправдались. Горячей воды из умывальников не шло, хотя водопровод был.  Но из кранов, похожих чем-то на допотопные латунные краны из исторического музея шла исключительно холодная вода. … Боже, где я? – подумала я, – вдруг осознав, что сон не может быть настолько реалистичным.

Вдруг меня ощутимо толкнули в бок, я обернулась, мимо прошла крупная и, пожалуй, что единственная толстая девица, на полголовы выше остальных.

– Что, встала, Дашка? – грубовато сказала она.

Девочка, которая меня разбудила, тоже потянула меня за майку.

– Две минуты! – зашептала она, – у нас две минутки, давай умывайся.

Делать было нечего. Пришлось становиться в очередь к умывальнику. После бодрящего умывания холодной водой есть захотелось ещё больше.  Хотя в голове немного прояснилось, что было странно для той, кто была уверена, что видит сон.
Из этого я сделала вывод, что либо это и есть моя загробная жизнь, как плата за все грехи, которые я совершила в предыдущей жизни, либо меня ввели в какой-то лечебный сон, и я где-нибудь валяюсь под аппаратом искусственного дыхания, а мой несчастный мозг спасается, придумывая себе другую реальность.

«Вот всё у вас Дарья Вадимовна, не как у людей, не могла ты себе реальность где-нибудь на островах Баунти выдумать, где тепло круглый год и океан?»

И меня вдруг охватило спокойствие, я подумала, что если я здесь задержусь, то надо как-то устраиваться, и постараться всё выяснить. Даже, если я сплю, пусть мозг мой продолжает работать.

Как там у поэта говорится: «Не позволяй душе лениться…»

После умывания все обратно побежали в комнату. Оказалось, у нас ещё есть три минуты, чтобы одеться.
Посмотрев, как делают девчонки, я открыла тумбочку рядом со своей кроватью. Внутри лежала аккуратно сложенная одежда: серые колготки, удлинённая, примерно до щиколоток из шерстяной ткани юбка, простая холщовая рубаха без застёжек, сверху надевался чёрный пиджачок из плотной ткани.

Одевалась с удовольствием, потому что стало гораздо теплее. Тяжёлые и неудобные башмаки, примерно на размер больше, нашлись под кроватью.

– Дашка, ты меня так напугала! – тихо прошептала девочка с соседней кровати, имя которой я так и не поняла, – я тебя ночью хотела разбудить, чтобы хлеб доесть, который мы из столовой прихватили, а ты лежишь, вся вытянулась, как мёртвая, и не просыпаешься.

Лицо у девочки стало виноватым:

– Ты меня прости, Даш, я хлебушек весь сама съела.

– Да ничего, – сказала я. – Съела и съела. Вечером ещё возьмём.

Я вспомнила своё босоногое советское детство и пионерский лагерь, тогда мы тоже таскали хлеб из столовки.

Но это место на пионерский лагерь не походило.

Все девочки были одеты одинаково, я подумала, что это скорее какой-то интернат, или детский дом.

Я решила потихоньку выспросить:

– Слушай, а мне ночью что-то плохо было, а утром проснулась и ничего не помню.

– Что, совсем ничего не помнишь? – удивилась девочка.

– Ну вот тебя помню… а имя твоё не помню, – призналась я.

– Я же Маша! Мы с тобой здесь уже четыре года вместе!

– Ой, Маш, прости… видно, какой-то у меня был глубокий обморок. В голове всё перепуталось.

Маша оказалась девочкой доброй и понятливой, больше не стала спрашивать и удивляться, а приняла на веру то, что я ей сказала.

– Ну ладно, если что спрашивай, – сказала она, и тут же добавила, – это, наверное, оттого, что тебя наказали и ты сутки в тёмной провела, а там же только воду дают.

И тут на меня вдруг нахлынуло:

«Тёмная комната, страшно холодном, стены давят, передо мной стоит стакан воды, наполовину пустой. Хочется пить, есть ещё больше. Но больше стакана не принесут, а из тёмной раньше утра не выпустят».

Я вдруг почувствовала горькую, детскую, невозможную обиду — за что? И вдруг поняла, что это не мои чувства. Это были чувства той девочки, в теле которой я сейчас находилась.

А ведь её тоже Даша зовут. Интересно, фамилия тоже как у меня? Пожарская?

После того как все оделись, нас отправили на завтрак.
Я не удивилась, что на завтрак была безвкусная кашка на воде и кусочек ржаного хлебушка.
Из напитков, какой-то травяной горячий настой.

Ни сахара, ни мёда, ничего из того, что помогло бы детям согреться.

«Да… – подумала я, – здесь каждая могла помереть от голода».

И закрались у меня сомнения, что девочку Дашу, видимо, довели.

Связь души с организмом, у которого совсем не было сил… Я прямо ощущала усталость, навалившуюся на спину, как плитой. Так здоровый ребёнок не может себя чувствовать. Растущий организм, как можно морить голодом?

Я хотела уточнить у Маши, за что меня в тёмную заперли, но, глядя, как все едят, тихо, молча, глядя в тарелки, я промолчала.

Во главе стола уселась крупная, даже очень крупная женщина с неприятным лицом и странной причёской: волосы были в каком-то начёсе, с вертикальными кудрями и вправду напоминавшими завернувшихся в странном танце змей.

Я подумала, что, наверное, это и есть Горгона. И тоже уткнулась в кашу, в «тёмную» не хотелось.

– Пожарская! – вдруг раздался резкий голос, тот же самый, что кричал утром «Подъём!».

Я подняла взгляд от тарелки, но Маша, сидевшая рядом, ткнула меня в бок и прошептала:

– Встань! Встань же.

Я встала, потупив глаза.

– Ты что, язык потеряла? – резко спросила Горгона.

– Нет, – ответила я. Голосок у меня был тонкий, слегка прерывающийся. Страх родился где-то в груди, заставив голос дрожать, и я снова поняла, что это не мои чувства.

Шёпот моей спасительницы, Маши прорвался сквозь гул в моих ушах, и я смогла выговорить непростое имя «домомучительницы».

– Нет, госпожа Зиннат Ибрагимовна! – выпалила я.

– А что же молчишь? – холодно спросила она.

– Доедала, госпожа Зиннат Ибрагимовна, – ответила я.

Решила пока не нарываться. Девчонкам, похоже, и так достаётся.

Меня смерили злым взглядом, будто я этой тётке сто рублей должна уже два года и не отдаю.

– Садись. Доедай, – буркнула она.

Я с усилием доела совершенно безвкусную кашу, запихнула в рот остатки хлеба и запила горячим кипятком, немного отдающим мятой .

Странно и непонятно было то, что из всех двенадцати девочек, сидевших за столом, Горгона прикопалась только ко мне.

После завтрака мы начали выходить из столовой.

– Куда сейчас? – спросила я у Маши.

– Сейчас будут уроки, – ответила она.

– А за что меня в тёмную заперли? – решилась спросить я.

– Ты уснула на уроке богословия, – шепнула Маша, – я тебя толкала, звала, а ты не просыпалась.

И тут я поняла, что девочка просто-напросто потеряла сознание. А её за это ещё и наказали.

«Что-то странное творится в этом приюте,» – подумала я.  

И решила, что пока уж я здесь, надо попробовать разобраться.  

За весь день я ни разу не почувствовала, что могу как-то вернуться обратно в своё тело.
И всё больше в голове укоренялась мысль, что операция, скорее всего, прошла неуспешно. От этой мысли становилось грустно, но окружавшая меня действительность не давала впасть в уныние, потому что серые стены приюта и так были безрадостными, лица девочек бледными, но это всё же было лучше, чем валяться полуслепым овощем, без возможности самому даже ложку в руки взять.

Из разговоров с Машей я поняла, что это действительно приют, один из тех, что курируются самой императрицей. Конечно, императрицу здесь никто в глаза не видел, зато директриса была из аристократов, что придавало приюту особый статус. Правда директрису здесь тоже видели редко. Как рассказала Маша раз в год приезжали проверяющие и за неделю до их приезда появлялась директриса, а потом через несколько дней после того, как проверяющие уезжали, директриса тоже покидала это унылое место.

В остальное время заправляла Горгона — недобрая, некрасивая, и властная восточная женщина. Конечно, по внешности людей не судят, но на мой взгляд прозвище, которое Горгона получила за свою причёску, полностью соответствовало её характеру. Я уже, и сама на себе прочувствовала парализующий взгляд этой страшной «домомучительницы».

 Она была громадная, не знаю, может, мне так казалось, потому что сама я стала мелкой, но впечатление она производила неприятное, очень хотелось стать ещё меньше, чтобы она не заметила. 

В приюте жили только девочки, разных возрастов, разделены были на четыре группы.  Первая, малышковая группа, от шести до восьми лет, следующая от восьми до двеннадцати, потом шла наша группа от двенадцати до четырнадцати, и в старшей группе девочки были от четырнадцати до шестнадцати лет.
В шестнадцать лет девочки выпускались из приюта, но их не отправляли на улицу, а они переходили в пансион. Эти пансионы были разными, но тоже находились под покровительством короны. В пансионе группы делились в зависимости от происхождения, дети дворянского происхождения продолжали дальше учиться, а остальные обучались специалитету, получали какую-нибудь специальность.

Что любопытно, в приютах все жили и учились вместе, и крестьянские дети, и дворянские, разницы особой никто не делал. Сложность была с бастардами. Например Маша, по отцу была Мария Балахнина, но фамилии своей отец ей не дал, а мать у девочки была крестьянского происхождения, поэтому, если у девочки не проявится родовая магия, то скорее всего пойдёт она получать специалитет.

Я же, попала в дворянку, но проживая здесь, под страшным оком Горгоны меня это не спасало, как не спасло и Дашу, в теле которой я оказалась.

Магия в этой реальности была, но принадлежала в основном древним родам, ведущим своё происхождение от варяжских князей, которые когда-то получили эту магию от Пресветлого князя Владимира, и поэтому магия здесь считалась товаром штучным.  
В остальных аристократических семьях сила встречалась, но слабая, едва хватало поддерживать здоровье, Аристократы жили дольше, почти не болели, и старели медленно.

А у незаконнорожденных детишек у тех вообще крайне редко просыпалась магия. Разве что, если кровь смешивалась с кем-то из древнего рода, тогда магия могла пробудиться, но это было крайне редко.

Я, то есть та девочка, в теле которой я оказалась, была из древнего рода Пожарских, которые были какими-то огнедержцами. Всё это мне прошептала Маша. Рассказала, что даже приезжали какие-то люди и проверяли меня на магию, хотя обычно, если магия до десяти лет не проснулась, то это почти приговор.

Что-то было связано с тем, что вроде бы магия огнедержцев ушла или ослабла.

И вроде как от всего древнего рода Пожарских осталась одна я. Но в этом году меня уже проверять не стали.

Родители Даши погибли при странных обстоятельствах, а ребёнок выжил, конечно, девочку сразу же проверили на магию, но ничего не обнаружили, пару лет, пока ей не исполнилось десять, Даша жила в какой-то семье, но потом, я так понимаю, что, не дождавшись от ребёнка магии, её отвезли в Императорский приют.

Родственников у Даши не осталось.

Я подумала: «Интересно, вот, если бы у девочки обнаружили магию, кто-нибудь, наверное, сразу бы объявился».  Но ребёнок оказался «пустой», как здесь говорили, и так девочка оказалась в приюте.  

Про сам приют я тоже думала, что, видимо, никто толком не обращает внимания, как здесь всё устроено. Есть приют и ладно. Дети обуты, одеты и даже накормлены, большинство выживает, и хорошо, а что внутри творится никого не волнует, хотя на мой первый взгляд здесь царит произвол, это стало ясно особенно во время обеда, потому что жидкий супчик, с перловкой никак нельзя назвать пищей, способствующей нормальному развитию детских организмов.  

Я, конечно, не эксперт, но о какой магии может идти речь, если дети не доедают.

До обеда были уроки, в том числе злосчастный урок богословия. Кстати, он мне понравился. Благообразный мужчина, преклонных лет, что-то бубнил, ни на кого не обращая внимания, многие досыпали, а я вот размышляла.
Я сидела и переваривала ту информацию, которую мне удалось узнать.

А следующим был урок истории, на котором я узнала, что попала в Российскую империю в одна тысяча восемьсот ... год от благословения князя Владимира, но не ту, что знала из учебников, эта Империя развивалась по другому пути. К сожалению, один урок не включал в себя много информации, а учебников не было, чтобы полистать, но одно я поняла, что реальность другая, похоже-непохожая на мою.

И всё бы ничего, даже интересно, и даже голод можно вытерпеть, но на ужине произошло то, что указало на то, что смерть Даши Пожарской случайной не была.

За весь день я уже почти привыкла к окружающим меня серым стенам приюта, ощущению холода, и, постоянному присутствию других девочек.

Но несмотря на все эти печальные обстоятельства, у меня не было ощущения безысходности, возможно потому, что я была ребёнком. Не то, чтобы я хотела заново пережить своё детство, тем более в приюте, но само то, что я была жива, пусть даже не знала, насколько происходящее реально, вот это мне нравилось.

В нашей группе были девочки от десяти до четырнадцати лет.
Заводилой и грозой группы была высокая, крупная, толстая девица, и, похоже, не потому что больше всех ела, возможно, просто генетика. Хотя я заметила, что за обедом ей она девочка отдала свою порцию супа, и потом с ней поделилась другая.

Звали её Милана. Но Горгона звала её Милкой, от чего та злилась ещё больше, и когда кто-то из более старших девочек называл её так же, она начинала драться, и всё время повторяла, что это коров так кличут. Речь у неё была простая, слова она немного коверкала, отчего у меня сложилось впечатление, что выросла Милка где-то в деревне.  

Милка была грубая, злая, и то, что она явно была сильнее остальных, и никто не мог дать ей настоящий отпор. Милка постоянно конфликтовала со всеми. Например, она могла просто так, проходя мимо толкнуть или наступить на ногу, отнять что-то, просто потому что ей стало скучно.

Есть ли у неё родители или нет, я не знала, да и не только про неё, большинство девочек больше «дружили» парами, как мы с Машей, или кучками, и особо никто ни с кем не делился. Даже по зданию приюта между уроками и на переменках девочки перемещались парами или по трое.

До ужина оставалось ещё немного времени. Мы находились у себя в комнате, когда я услышала слабый голос:

– Не отдам!

– Дай, я сказала! – Это уже был громкий, грубый голос Милки.

Я обернулась и увидела, что Милка возвышается над девочкой небольшого роста. Кажется, её звали Катя.

– Дай, я только посмотрю, – сказала Милка.
– Не дам! – ответила Катя. – Мне мама снимать не велела, – повторила она и прижала руку к груди, будто прикрывая что-то.

Я привстала, но Маша тут же остановила меня рукой.

– Не влезай, – прошептала она. – Всё равно отнимет.

– А что у неё? – спросила я тихо.

– Кулончик серебряный, от мамки остался. С камушком. Милка давно на него поглядывает, – ответила Маша.

– А что, она уже не первый раз так делает? – уточнила я.

Маша вздохнула.

– Совсем ничего не помнишь? Она у всех что-то отобрала, если было.  У тебя, кстати, брошку забрала. Янтарную, в форме паучка, – сказала она.

Я встала и подошла к возвышающейся над Катей Милке.

– Отойди, – сказала я тихо, но твёрдо.

Лицо Милки стало удивлённым.

– Ты что, Дашка, лезешь?

– Оставь её в покое, – повторила я. – Она же говорит, что это от маменьки. Единственная память.

– Тебе-то что, больше всех надо? – Милка фыркнула. Я оглядела комнату, все делали вид, что ничего не замечают.

«Ну я же взрослая женщина, – подумала я. – Неужели не справлюсь с разбушевавшимся подростком?»

– Милана, – сказала я мягко, – ты ведь старше и сильнее. Если бы у тебя от мамки осталось что-то на память, единственная вещь, ты бы отдала?

В глазах Миланы мелькнуло что-то похожее на понимание, но я чувствовала, что этого мало, не уступит. Теперь для неё отступить, это показать свою слабость.

– Хочу посмотреть! – бросила она и протянула руку к девочке.

– Руку убери, – сказала я.

Милка злобно сузила глаза. Видно было, что сейчас она решит проблему по-своему. Замахнулась, чтобы дать мне пощёчину, но я поймала её за руку.

Милка тоненько взвизгнула и отскочила, держась за руку.

– Ты чего… как ты?.. – растерянно пробормотала она.

А я с удивлением почувствовала, что ладонь у меня горячая, а на руке у Милки красная полоса.

– Я тебе сказала, чтобы ты руку убрала? – спросила я, сама не понимая, что произошло, ощущение было такое, словно лёгкий разряд тока проскочил. Но мне-то больно не было. Я так и не поняла, что это было.

Милка отвернулась, злобно посмотрела на меня, пробормотала что-то, то ли проклятие, то ли угрозу, но отошла.

А вечером, на ужине, она решила мне отомстить.

Она села напротив меня за столом, я не придала этому значения. Все были увлечены поедание каши, каша была горячая, поэтому я взяла кусок хлеба и аккуратно по кусочку откусывала хлеб, ждала, пока каша остынет.
Милка же быстро съела свою и, когда Горгона отвернулась, ловко подменила наши тарелки.

Всё произошло так быстро, что, если бы я не смотрела прямо на тарелку, даже не заметила бы. Всего мгновение, и передо мной уже стоит не моятарелка с кашей, а пустая миска, в которой нет ни крошки.

Маша, сидевшая рядом, охнула:
– Ох, Даша!

Я растерялась. Что делать? Кричать Горгоне? Но вдруг мне стало понятно, что никто из девочек не поддержит, все сидели с опущенными глазами, как будто ничего не видели.

А закричу, меня же и обвинят и снова в тёмную.

Милка самодовольно улыбалась и демонстративно засовывала в рот ложку за ложкой моей каши.
И когда она уже съела половину, вдруг закашлялась, как будто бы поперхнулась, потом резко выдохнула, ложка выпала у неё из руки, а она схватилась за горло и начала царапать его пальцами, будто пыталась что-то вытащить.

Из горла Милки вырывался хрип. Я с ужасом увидела, что глаза у ней закатились, а из рта пошла пена.
Милка вскочила, сдвинутый стул проскрежетал, опрокидываясь на пол, Милка шатаясь, сделала несколько шагов к Горгоне, но не дошла и рухнула на пол.
Тело её сотрясали судороги, дыхание было хриплым, изо рта шла пена.

Все замерли. Горгона, встала и секунду стояла ошарашенная, потом подбежала к девочке.
Даже с моего места было видно, что девочка больше не дышит, что всё кончено.

Я с ужасом посмотрела на тарелку, ту самую, что она у меня отобрала. Хотела крикнуть, что это была моя каша, но вдруг поняла, что, во-первых, у Милки были все признаки отравления, а во-вторых, каша съедена почти у всех, но Милка умерла только когда она доела половину моей каши.

«Она спасла меня,» – подумала я, и мне стало не по себе.

Горгона выбежала. Вернулась с пожилым сторожем и мужчиной с кухни.
Они накрыли тело Милки серым покрывалом.
Горгона позвала воспитательницу из младшей группы присмотреть за нами, и сама куда-то ушла.

Девочки начали шептаться, мол, она вызовет жандармов и директрису.
Маша наклонилась ко мне и шепнула:

– Она ведь умерла после того, как твою кашу съела.

– Молчи, – прошептала я. – Разберёмся.

К вечеру нас всех отправили по комнатам.
Пока не было команды ложиться, кто-то повторял уроки, кто-то шептался.
Я сидела и думала.

Мне стало ясно, что не просто так Даша Пожарская не проснулась тогда ночью, и не просто так я оказалась в её теле.
Это отравление и то, что случилось с Дашей, всё это звенья одной цепи.
Кто-то не хочет, чтобы Дарья Пожарская выжила.

– Маша, как думаешь, а где могут находится личные дела воспитанников? – спросила я у подруги.

–В кабинете у директрисы, – незамедлительно прозвучал ответ.

– Маша, – спросила я, – а как можно пробраться в кабинет директрисы?

Я подумала, что, возможно, там хранятся личные дела, и мне очень хотелось взглянуть на своё.

– Не знаю, – ответила Маша. – Ключ-то у Горгоны.

– Помоги мне добыть его, – сказала я

Маша посмотрела на меня с ужасом.
– Ты что! Если поймают — накажут!

– Маша, от тебя надо будет только последить за коридором, – сказала я тихо, и добавила, – и, если кто-то пойдёт, то покашлять.

Маша вздохнула:
– Ну… после сегодняшнего, произошедшего с Милкой, конечно, надо что-то делать. Я помогу.

Маша стояла в коридоре, пока я пробиралась в комнату Горгоны. Ключи нашла быстро, потому что комната Горгоны напоминала комнату военного офицера. Ничего лишнего, никаких красивых вазочек на комоде или столике, никаких кошечек, или салфеточек. Всё серое, лаконичное, поэтому единственное, что лежало на комоде, это была коробка с ключами.

В приюте все комнаты и кабинеты были подписаны, и на ключах тоже были прикреплены бирки с подписью от какой комнаты. На колечке с биркой кабинет госпожи Бороновской, висело три ключа, при ближайшем рассмотрении оказавшихся одинаковыми, поэтому я взяла только один. Прям захотелось отблагодарить того, кто так всё чудесно расписал и сделал запасные ключики.

Высунувшись из комнаты Горгоны, я в конце коридора увидела испуганную Машу, и, увидев, что она никаких знаков мне не передаёт, спокойно вышла. Так что первая часть операции «утащи ключи» прошла успешно.

А в кабинет директрисы я пошла одна, Маша, конечно, после вылазки за ключами стала значительно храбрее и заявила, что она тоже пойдёт, и будет стоять «на стрёме», это словечко ей очень понравилось, я не стала придумывать, откуда оно в моём лексиконе, просто сказала, что где-то слышала.

И Машу не стала отговаривать, потому как подумала, что ребёнок всё равно уснёт. Так и вышло.

А я, дождавшись, когда все уснут, сама боролась со сном, как могла, и, хотя часов не было, но судя по тому, как слипались мои глаза, я сделала вывод, что уже точно середина ночи и возможно, что осталась пара часов до того, как начнётся рассвет.

Я осторожно выбралась из спальни, и прошла по пустым коридорам. Тишина была просто мёртвая. Босиком идти было холодно, но в ботинках я бы точно незаметно не прошла.

Кабинет директрисы открылся быстро замок даже не скрипнул, как и дверь. Я вошла и заперлась изнутри, осмотрелась, обратила внимание, что кабинет директрисы в отличие от комнаты Горгоны, у которой из шикарного был только мягкий ковёр на полу, был обставлен дорого и со вкусом.

Я даже не могла себе представить, что в этом приюте какое-то помещение может так выглядеть.

В этой комнате было так уютно, как будто бы над обстановкой потрудился опытный дизайнер. Мебель из тёмного дерева, которую я рассмотрела, когда зажгла свечу, предварительно задвинув тяжёлые плотные бархатные шторы, огромное зеркало в бронзовой раме, мягкий диван, на который была брошена какая-то мягкая шкурка, всё просто «кричало» о роскоши.

«Сначала безопасность,» — подумала я, и осмотревшись, нашла место, где можно укрыться. В углу кабинета стояло большое кресло, и за ним было небольшое пространство, в котором как раз ребёнок мог спрятаться. Удостоверившись в том, что, если что-то произойдёт, я смогу спрятаться, я начала рыться по шкафам.

Попробовала открыть полки в письменном столе, но они были заперты, зато шкаф из всё того же тёмного дерева, с дверцами, в которые было вставлено стекло с узорами, был открыт, и в нём было то, что меня интересовало, а именно, личные дела воспитанников приюта. На каждой полке лежало по две стопки папок. Я обратила внимание, что каждая полка соответствовала возрастной группе. На полке той группы, к которой относилась я, тоже было две стопки, одна высокая, а другая пониже.

Я начала с меньшей и почти сразу наткнулась на личное дело Дарьи Пожарской, и забравшись под стол, стала читать. Первым листом шёл какой-то анализ или тест, не знаю почему, но я подумала, что это и есть тест на магический потенциал. Цифры и символы, указанные в таблице на этом листе, были мне непонятны, поэтому я аккуратно вырвала этот лист и спрятала его в карман, решив попробовать разобраться с этим позже.

Дальше прочитала, что девочку сначала взяли дальние родственники, которые, собственно, назывались родственники по фамилии, то есть общей крови между ними не было, так вот, эти благодетели, убедившись, что к десяти годам магия у Дарьи не проснулась, отправили её в приют.

Императорские приюты, в отличие от «родственников» принимали всех дворянских отпрысков, давали крышу над головой, пищу и шанс на образование.

В разделе «Кровные родственники» была запись, что у Дарьи Пожарской есть родная тётка, исключённая из рода много лет назад. В деле значилось, что ей было отправлено три запроса, но ни на один ответа не получили.
Однако почтовый адрес был указан, и я его заучила.

В той стопке, где лежало личное дело Дарьи, ещё было две папки, но, к сожалению, этих девочек я не знала, мне показалось, что никого в группе, с такими именами я сегодня не увидела, на всякий случай, запомнила, решив спросить у Маши. Обе были дворянками, судя по году рождения такого же возраста, что и я. Вера Ивановская, и Радомила Артемьева.

Закончив с личными делами, продолжила копаться в шкафу, и вдруг наткнулась на шкатулку. Почему-то мне сразу захотелось её взять. Возникло такое чувство, что это моё. Как если найти на блошином рынке вещь, которую когда-то потерял.

Я взяла шкатулку в руки, подёргала крышку, она была закрыта, стала прощупывать и в районе замочка уколола палец, и вдруг обнаружила, что крышка открыта.

Внутри шкатулки лежал бордового цвета бархатный мешочек, на нём золотыми нитками был вышит герб: огненный лев с пламенной гривой. Я откуда-то знала этот герб, даже пришла мысль, что этот герб мог принадлежать роду Пожарских.

В мешочке я нашла пятнадцать маленьких золотых монет. Руки дрогнули, так захотелось их взять. Уверенность, что это моё крепла с каждой секундой, чем дольше я держала это в руках, тем больше я была уверена в том, что шкатулка и содержимое в ней принадлежит мне. Под мешочком обнаружилась маленькая брошка, паучок, в свете свечи казавшийся живым, настолько игра света отразилась в янтаре.
Я вспомнила, что вроде как по словам Маши, брошку у Дарьи отобрала Милка. Тогда почему эта брошка лежит в шкатулке в кабинете у директрисы?

Паучка я забрала, не в силах с ним расстаться, а вот деньги оставила, потому что спрятать их мне было негде, тумбочки в спальне не запирались.

Я не боялась, что деньги пропадут, если только вместе со шкатулкой. Почему-то была уверена, что открыть шкатулку могла только я. Не зря же она открылась только после того, как я палец уколола.

Мне трудно было поверить в магию… но всё выглядело слишком логично.

Я положила мешочек с монетами обратно, убрала шкатулку в шкаф и уже собиралась выйти из кабинета, как вдруг за дверью послышались шаги.

Уверенные тяжёлые, явно мужские, хотя возможно, что могла быть и Горгона, вряд ли госпожа Бороновская прибыла среди ночи. Я едва успела спрятаться за кресло, как дверь отворилась …

Неизвестный вошёл, прошёл через весь кабинет, и судя по скрипу кресла, уселся за стол, а через некоторое время дверь ещё раз отворилась и в кабинет вошёл ещё кто-то.

Мужчина произнёс:

─ Не чисто работаешь, Зина, стареешь.

И голос Горгоны, правда совсем не такой, каким я его слышала, а больше заискивающий:

─ Не виновата я, ваша светлость.

Я затаила дыхание. Не может быть, неужели я сейчас услышу страшную правду.

Мужчина произнёс:

─ Тебе же всё дали, нужно было только дать девочке чай, а не использовать твоих дурацких снадобий!

Мужчина выругался, и продолжил:

─ Что ты подсыпала в кашу?

Я сглотнула, всё-таки Горгона, но за что?

Горгона ответила что-то неразборчивое, а потом сказала:

─ Я всё сделала, ка к вы сказали, сначала недосып, и голодание, девчонка сутки на одно воде сидела в холодной. А потом я дала ей ваш чай.

И я вдруг неожиданно провалилась в воспоминания: неожиданно добрая Горгона, вот она вывела меня из холодной страшной тёмной комнаты, мне тяжело, хочется пить и есть, и холодно, мне очень холодно, и эта добрая Горгона ведёт меня к себе в комнату, заворачивает меня в плед и даёт мне красивую чашку с горячим пахнущим мятой чаем. Он немного горчит, но мне всё равно, он горячий и этого достаточно.

А потом слабость, и она проваливается в сон, ей снится мама, и отец, руки которого светятся тёплым янтарным светом, словно бы объятые пламенем, и Даша спрашивает: «я тоже так смогу?». И папа смеётся и отвечает, что ты сможешь даже лучше.

Потом лицо мамы искажается, и темнота.

Я вернулась из чужих воспоминаний и поняла, что часть разговора пропустила. Такое впечатление, что меня здесь не было, и как я только себя не выдала, а ведь мне в определённымй момент захотелось во весь голос крикнуть: мама! Но я знала, что это не моё желание, а девочки, которая уже ушла.

 Я попыталась сосредоточиться, чтобы хотя бы часть разговора услышать, и мне это удалось:

─ Вот, что Зина, ─ голос мужчины был жёстким, ─ теперь делай что хочешь, но девчонка не должна добраться до графа Давыдова, иначе всем крышка, а тебе в первую очередь.

Я вдруг услышала, что мужчина встал, я это поняла по характерному скрипу кресла.

─ Я уезжаю, но в ближайшие дни жду от тебя новостей.

─ Конечно, Ваше Сиятельство, не подведу, ─ заискивающе произнесла Горгона.

Мужчина явно подавил разочарованный вздох:

─ Не торопись только, сейчас понаедут жандармы, Бороновская ваша, как всё утихнет так и доделаешь. Поняла?

Что ответила Горгона я не слышала, возможно, что та просто кивнула.

Вскоре дверь закрыли и в кабинете стало тихо. Я ещё какое-то время посидела, но потом решилась и вылезла из-за кресла.

Я решительно взяла шкатулку, и вытащила оттуда мешочек с деньгами.

Надо бежать, и теперь у меня есть не только адрес тётки, но и имя – граф Давыдов.

Поразмыслила о том, куда прятать деньги, была даже мысль оставить их здесь, а забрать непосредственно перед побегом, но что-то меня остановило. Да и в общую спальню их тащить было нельзя, поэтому я решила пройтись и проверить, через какую комнату можно будет вылезти ночью через окно. Была у меня мысль, что можно сбежать прямо через этот кабинет, а что, ключи у меня есть, расположен он на первом этаже, окна выходят на задний двор. Надо отметить, что вид из окна был довольно приятный, с этой стороны было много деревьев, и, хотя глаз всё равно упирался в забор, с этой стороны создавалось впечатление защищённости, мне показалось, что в тени деревьев можно было спрятаться.

Я влезла на подоконник и попыталась открыть окно, но шпингалет выскакивал из пальцев словно заговорённый, и чрез некоторое время мне стало понятно, что это неспроста. Вероятно, этот кабинет был снаружи чем-то защищён. Оставалось надеяться, что не все окна так закрыты.

Выйдя из кабинета, я сначала зашла в помывочную, но и там с окнами была та же история. И мне стало не по себе, неужели придётся искать другой вариант. Этого бы не хотелось, потому что другой вариант, который пришёл мне в голову, был связан с тем, чтобы выйти незаметно через кухню или другие подсобные помещения, но как там работают я не знала, и вероятность на кого-то наткнуться была выше.

И вдруг я увидела неприметную дверь возле помывочной, странно, что я не видела её раньше. Толкнула, дверь оказалась открытой. Это была маленькая узкая подсобка, здесь стояли вёдра, какие-то швабры, и… небольшая лестница.

Я подумала, что это подарок судьбы. В подсобке тоже было окно, совсем узкое, и оно было на крючке, шпингалетов, таких как на других окнах не было. А окно было настолько узкое, что пролезть в него мог только худенький ребёнок, коим я сейчас и являлась.

Я было хотела попробовать вылезти из окна, спрятать деньги под каким-нибудь деревом, и влезть обратно, но не решилась, а вдруг у меня не получится влезть обратно, и весь мой план разрушится.

Поэтому я стала искать место, где можно спрятать деньги. Темнота с одной стороны помогала мне оставаться незамеченной, а с другой стороны, мешала. Глаза хоть и привыкли к темноте, но детали я не видела.

Но, голова в критические моменты начинает работать по-другому. И в результате, я спрятала деньги в бачке унитаза, вспомнив, что у моей подружки, дед, воспитанный в суровой советской действительности, так прятал пол-литра. Бачки здесь были расположены высоко, крышек на них не было. Мне, чтобы подвесить мешочек на шнурке внутрь бачка понадобилась лестница.

Таким образом, сделав приготовления к побегу я пошла в спальню, за окнами начал заниматься серый рассвет, по моим расчётам спать мне оставалось часа три.

- Даша! Даша! - кто-то тряс меня с ужасом выговаривая моё имя.

Пришлось открывать глаза. Прямо передо мной обнаружилась Маша, у которой на лице возникло облегчение.

- Ох, - выдохнула она, - как ты меня напугала! Я уже думала, что ты не проснёшься.

- Я бы и рада, - улыбнулась я, и спросила:

- Горгона уже приходила?

- Нет, - покачала головой Маша, - приходила другая воспитательница, и сказала «подъём», но тихо, вот ты и не услышала.

Маша попыталась спросить меня про то, как прошло всё ночью, но я сказала, что проспала.

Начав переодевать рубашку, я вдруг обнаружила приколотую с изнанки, брошку, и подумала: «Вот я, балда, брошку в кошелёк сунуть забыла!»

Осторожно переколола брошку на форму, и вдруг поняла, почему я её не отколола, от брошки разливалось тепло. Мне больше не было холодно, и, видимо, ночью мне было некогда разбираться в ощущениях, а вот мой организм сам решил, раз хорошо, то оставляем.

Я подумала, что возможно Горгоне сейчас будет не до меня, а это значит, что сегодня можно не опасаться покушений. Поэтому я с удовольствием позавтракала, сегодня на завтрак кашу дали на молоке.

Это было какое-то счастье. Жаль только, что цена для этого была слишком высока. Как бы я ни относилась к Милке, она была ребёнком, злым и на всех обиженным, пользовавшимся попустительством взрослых, и оттого чувствовавшая себя безнаказанной, но смерти она не заслужила.

«Ничего, - подумала я мстительно, - вот доберусь до графа Давыдова и всё ему расскажу».

Первая половина дня была обычной, уроки, рукоделие, обед. И на обед неожиданным образом появилось мясо. Сразу пришла мысль-сожаление, если это ради приезда директрисы, может попросить её не уезжать?

А после обеда в приюте появились мужчины в чёрных камзолах, даже на вид они выглядели опасно, но был среди ни один, на которого даже смотреть было страшно, казалось, что вокруг него воздух вибрирует.

- Ледовей, - сказала Маша.

- Кто? - чуть было не выдав себя, спросила я.

Маша подозрительно на меня посмотрела:

- Ты и это не помнишь? - с удивлением спросила она.

Я пожала плечами.

- Маг льда, - пояснила Маша, и удивлённо добавила:

- Необычно, что в жандармерии служит кто-то из древнего рода.

Я уже не стала расспрашивать Машу, как она узнала, что он из древнего рода, догадалась, что, вероятно, какая-то стихийная магия бывает только у представителей древних родов.

Потом девочки вдруг побежали к окнам, и мы с Машей тоже кинулись. Ворота на приютскую территорию были распахнуты и в них въезжала карета с гербом, нарисованным на дверце.

- Директриса - почему-то с придыханием сказала Маша.

- Ты чего? - спросила я.

- На ужин пироги дадут, - ответил мне этот бедный ребёнок.

И почему-то директрису захотелось удавить. Нелогично? Да! Но какого рожна, именно к её приезду детей приучают, что как она появляется, так, словно «солнце на небосвод выходит». Что-то мне не верилось, что она не в курсе, как на самом деле здесь обстоят дела.

Либо она слепая. Но судя по тому, как бодро директриса выскочила из кареты, слепой она не была, и на обедневшую дворянку, не походила.

А карету встречали выстроившиеся воспитательницы и преподаватели. Ещё какие-то люди, возможно из тех, кто работал на кухне или по хозяйству.

Впереди всех стояла Горгона, которая, пристроившись рядом пошла рядом с директрисой.

А потом мы все дружно отбежали от окон, а ещё через некоторое время дверь в спальни открылась, и вошедшая воспитательница, обвела нас взглядом, который остановился на мне, и сказала:

- Пожарская, вас вызывает госпожа Бороновская.
Дорогие мои! Начинаю вас знакомить с другими книгами нашего литмоба
И сегодня для вас рекомендация

Первая мысль, которая меня посетила, была: «Всё! Меня раскрыли! Они же маги, обнаружили что я там была! Надо бежать!» Но после того, как мне удалось сделать пару вдохов и выдохов, я вдруг поняла, что никуда бежать не надо, во всяком случае пока.

Вряд ли меня начнут убивать прямо в кабинете директрисы в присутствии жандармов.

Но мне казалось, что никто не видел, что Милана отобрала у меня тарелку, или всё же кто-то заметил?

Я кивнула Маше, чтобы она не переживала, и отцепила её руку от своего рукава, в который она вцепилась.

- Всё будет хорошо, не волнуйся, - прошептала я, - они скорее всего просто хотят что-то спросить.

И я пошла к выходу из комнаты к уже начавшей терять терпение воспитательнице.

Мы вышли в коридор, и я спросила:

- А вы не знаете, зачем меня вызывают?

Воспитательница, кажется Маша говорила, что её звали Лаура Матвеевна, посмотрела на меня таким взглядом, как будто бы с ней дверь заговорила.

- Не знаю, - глухо сказала она, но потом, словно что-то в голове у неё изменилось, и она добавила:

- Они там вместе с Зиннат Ибрагимовной и приставом, - после чего ещё понизила голос почти что до шёпота и сказала:

- Нас-то уже всех опросили, а Зиннат сказала, что ты напротив Миланьи сидела.

И воспитательница многозначительно замолчала. А мне в голову пришла мысль: «А не собирается ли Горгона «перекинуть с больной головы на здоровую». Что это может значить, что я напротив сидела?»

Возле двери в кабинет мы притормозили, и Лаура Матвеевна зачем-то мне волосы поправила, потом дверь открыла, всунулась туда и сказала, что привела Пожарскую, после чего посторонилась и я вошла.

При свете дня кабинет директрисы смотрелся ещё более шикарным, чем ночью, и она в нём смотрелась тоже шикарно. И никак у меня не вязалась информация, что она из обедневших дворян.

По поводу того, как себя вести, я решила, что буду плакать, ну а как ещё может себя вести ребёнок, на глазах которого умер другой? Ну а то, что мне страшно, даже играть не придётся, потому что вместе с Горгоной, директрисой сидел мужчина, маг, тот самый на которого было страшно смотреть, и буравил меня взглядом, как там Маша его назвала? Ледовей.

Вот уж точно взгляд у него был просто ледяной, вымораживал, я себя сразу преступницей ощутила и даже была готова во всём признаться.

Посередине кабинета стоял стул и мне разрешили на него сесть.

- Зиннат Ибрагимовна, - вдруг сказала Директориса, - а что это у вас воспитанницы все такие бледные и тоненькие, они совсем не едят?

Горгона стрельнула в меня злым взглядом и ответила:

- Как же не едят, еще и не доедают, сколько еды приходится выбрасывать? Я вам говорила Ольга Егоровна, много вы на еду выделяете, не едят они столько.

А меня даже возмущение охватило, я вспомнила вылизанные тарелки после жидкой каши, кусочек хлебушка и не удержалась:

- Ну вообще-то многим еды недостаточно, - заявила я, и в кабинете установилась просто невозможная тишина.

Горгона даже со стула привстала и угрожающе спросила:

- Что ты сказала?

Но потом, видимо, поняла, что по привычке что-то не то сделала, и схватилась за сердце, упала на стул, тот даже скрипнул жалобно, и заохала:

- Ой, вот не знаю, что с этой девочкой делать, врёт всем, даже вам не постеснялась.

- Я не вру, - сказала я, поймав себя на желании закрыть рот обеими руками, потому что взгляд Горгоны сквозь прищуренные глаза не обещал ничего хорошего.

Бороновская ласково улыбнулась:

- Да как же так, девочка, я же сегодня видела, что на обед подавали, проверила всё, еда свежая, сытная, в достаточном количестве, и вправду много осталось.

«Ага, - подумала я, - если бы нас всегда так кормили, вряд ли бы все такие бледные ходили.»

Но по всей видимости, госпожа директриса видела только то, что хотела, а вот по лицу ледовея стало понятно, что этот разговор он терпит, потому как он здесь по другому делу.

Бороновская, видимо, тоже ощутила недовольство мага, потому что оно прям холодом разливалось по кабинету и сказала:

- Господин пристав, пожалуйста, спрашивайте, что вы хотели узнать.

Ледовей перевёл на меня взгляд и спросила:

- Вы видели, кто ставил тарелки на стол?

- Да, разносили как обычно, - ответила я, приготовившись заплакать, но плакать у меня не получилось, потому что всё пошло не так.

- Почему отравленная каша оказалась в тарелке у Милании? - вдруг спросил меня ледовей.

Я потёрла, начавшие коченеть руки, и вдруг почувствовала, какое-то странное давление на голову, как будто обручем сжали. И в этот самый момент в том месте, куда был приколот паучок, нагрелось, и «обруч» разжался.

А на лице ледовея отобразилось удивление.

Он вдруг ещё более пристально на меня взглянул и, не отрывая взгляда, спросил у Бороновской:

- Девочка – маг?

Бороновская взглянула на Горгону, а та, перестав изображать умирающую от горя обиженную «няню» зло на меня посмотрела и ответила:

- Нет, в последний раз проверяли два года назад, да и девчонке уже четырнадцать скоро.

Бороновская вдруг строго взглянула на Горгону и выговорила ей:

- Дарья Пожарская дворянского происхождения, Зиннат Ибрагимовна, извольте к девочке обращаться уважительно, по статусу.

И у меня сразу возникли сомнения в том, что помещение Даши в тёмную соответствовало обращению по дворянскому статусу. Но я промолчала.

А Ледовей вдруг переспросил:

- Пожарская? Из огнедержцев?

Бороновская с сожалением улыбнулась:

- Зиннат Ибрагимовна правду говорит я сама присутствовала на тестировании, у девочки не было магии.

Но ледовея было не остановить.

- Я хочу проверить, - жёстко сказал он, и я заметила, как Бороновская поёжилась.

- Зиннат Ибрагимовна принесите прибор, - сказала она, и обратилась к ледовею, - господин пристав, вы же поможете его настроить?

Ледовей поджал тонкие губы, но кивнул.

А я, почему-то утратив страх, стала его рассматривать. Внешность у мужчины была необычная. Волосы белые, но не седые, а будто платиновый блондин без желтизны, такой цвет я бы назвала жемчужным.

Глаза у мужчины были голубые, но не противный рыбий прозрачный оттенок, а довольно насыщенные, хотя что-то неприятное в них было, может, потому что голубой цвет в сочетании с белыми волосами придавал неземную холодность, красиво, но не слишком комфортно. Белая кожа, бледные губы, и ещё создавалось впечатление, что ему самому холодно. В отличие от остальных он был одет тепло, почти что по-зимнему.

Через некоторое время принесли прибор, потом ещё прошло какое-то время пока маг что-то с ним делал, и я, если, честно пригревшись, начала зевать, ночью-то я почти не спала.

-Дарья Николаевна, - вдруг ворвался в мой мозг голос, а я даже не сообразила, что это ко мне обращаются, ведь своё новое отчество не запомнила, вернее я ночью прочитала в личном деле, но не обратила внимание.

- Да, я готова, - сказала я и зевнула, прикрывая рот ладонью.

Прибор представлял собой нечто, напоминающее … проигрыватель для виниловых дисков. Предполагалось, что я возьму в обе руки что-то похожее на электроды, что я и сделала, а маг, запустил крутящийся диск, на который положил лист бумаги, а сверху держатель с иглой или грифелем.

И все уставились на негромко шипевший и потрескивающий прибор.

Я тоже смотрела на прибор, и пыталась понять, а что означают все эти закорючки, было очень похоже на кардиограмму, только это было что-то другое.

Примерно минуту, стрелочка рисовала точки и линии, а потом я почувствовала, что «электроды» в моих ладонях начали нагреваться, и в это же самое время стрелочка начала вырисовывать какие-то круги, и это смотрелось совершенно немыслимо.

Представьте себе, как если бы несущая иглу на проигрывателе жёсткая конструкция вдруг начала бы вырисовывать восьмёрки и крендельки. А именно это сейчас и происходило.

─ Пожарская, значит, ─ произнёс господин пристав, а у меня вдруг стала кружиться голова, и «электроды» в руках показались мне раскалёнными, и я попыталась разжать ладони и не смогла.

─ Мне больно, ─ почти что крикнула я, ─ сделайте что-нибудь!

Ледовей сделал шаг по направлению ко мне и в этот момент аппарат полыхнул. И мои ладони разжались. «Электроды» выпали, а я посмотрела на руки, мне казалось, что у меня там должен быть ожог, но ладони были совершенно чистые, никаких ран или повреждений.

─ Что ты чувствовала? ─ спросил этот ледышка.

─ Мне было больно, как будто что-то жгло, ─ сказала я, и обратила внимание на то, какими глазами на меня смотрит Горгона.

Ледовей, игнорируя Горгону повернулся в госпоже Бороновской:

─ И как вы объясните то, что у вас в приюте потенциальный огнедержец, а вы об этом не знаете.

─ Да как же я не знаю, мы же проверяли девочку, ─ госпожа Бороновская побледнела, а вот мне не было ничего ясно из их разговора.

─ Госпожа Бороновская, в таких случаях вам необходимо найти семью, кто согласится взять ребёнка.

─ Господин пристав, ─ голос директрисы вдруг стал холодным, не менее холодным, чем у ледовея, ─ вы сюда приехали преступление расследовать?

Ледовей промолчал.

А директриса продолжила:

─Вот и расследуйте, а мне предоставьте заниматься своими делами.

А я из всего вышесказанного поняла, что у меня всё же есть магия, и меня теперь кому-то отдадут. И это меня совершенно не устраивало.

Директриса перевела на меня взгляд, и более мягким голосом сказала:

─ Идите, Дарья, в комнату, мы с господином приставом всё обсудим.

Но я не собиралась просто так оставлять всё на самотёк, поэтому спросила:

─ А кому меня собираются передавать? У меня есть кто-то из родственников?

Горгона встала, явно собираясь прекратить мои расспросы, но под взглядом господина пристава снова опустилась на стул.

Ответила мне госпожа Бороновская:

─ Не волнуйтесь, Дарья, государство подберёт вам хорошую семью, со схожей магией.

Мне показалось, что ледовей хотел что-то возразить, но директриса взглянула на Горгону и приказала ей увести меня.

Пришлось подчиниться.

А мне так хотелось побольше узнать, что за магия, кто такие огнедержцы, и вообще, что мне делать. Информации не хватало.

К ужину из приюта уехали директриса и господин пристав, я подумала, глядя на то, как они вместе садятся в карету, что вероятно они поехали ужинать, и договариваться. Всё же ситуация, случившаяся в императорском приюте, была непозволительная.

А моя неожиданно выявленная магия, только ухудшила это.

Нам было разрешено выйти на прогулку, и судя по реакции девочек, это было необычно. ─ Маша, ─ спросила я, ─ а чего это нас на прогулку?

─ Всегда, когда приезжает директриса, у нас и две прогулки в день, и питание, всё как положено, ─ ответила мне Маша.

На улице было прохладно, всё же осень наступала, но воздух был чистый, и даже то, что уже смеркалось не мешало наслаждаться ароматами осеннего леса, доносившимися из-за забора.

Я присела на лавочку возле здания, и смотрела в сторону того дерева, которое росло прямо возле забора. Ветви у него были раскидистые и мне подумалось, что залезть на это дерево труда не составит.

И, если я всё-таки буду бежать, то вот он отличный вариант.

И вдруг я услышала голоса, они доносились из приоткрытого окна. И я вдруг поняла, что это кабинет директрисы. Говорили женщина и мужчина. Мне показалось, женский голос похож на Горгону, а вот мужчину было не разобрать, голос звучал глухо, словно из коробки.

Когда прозвучало моё имя, я приподнялась, чтобы лучше расслышать, что будет дальше.

─ У Пожарской есть магия, ─ сказала Горгона, ─ что мне делать?

Мужской голос произнёс:

─ Это меняет дело, нельзя, чтобы она вышла из приюта, придётся ускориться.

─ Пока здесь пристав я ничего не могу сделать, ─ сказала Горгона.

А мужчина ответил:

─ Сразу они её не заберут, у тебя будет пара дней, а как закончишь, уходи.

─ Даша, вот где! ─ раздался Машин голос, и я резко замахала руками, что бы она замолчала.

И услышала защёлкивающееся окно.

Оставалась надежда, что Горгона не поняла, что её кто-то подслушал.

Зато я поняла вот, что. Кому-то очень не хочется, чтобы Дарья Пожарская выжила. И этот кто-то теперь, зная о том у меня появилась магия не остановится, если даже отдал приказ Горгоне ускорится.

Но и в какую-то там семью мне не хочется, попаду из огня да в полымя. Мне надо бежать, и как можно скорее.

Сначала к тётке, узнаю, что там с ней, а если не получится, то надо искать графа Давыдова, которого этот неизвестный враг боится.

Интересно, сколько времени у меня есть?
Дорогие мои!
Сегодня для вас следующая книга нашего литмоба 16+

Времени у меня не было! ь

Ледовей не вернулся в приют, похоже о чём-то они с директрисой либо договорились, либо наоборот, не договорились, и он поехал выяснят.

Зато мне стало понятно, почему руководить приютами ставят лиц дворянского происхождения. Попробовала бы Горгона так вот ледовею заявить: «это не ваше дело», наверное, он её быстро бы заморозил.

Вот только мне было непонятно отношение госпожи Бороновской к своим обязанностям. Всё прояснилось на следующий день. За госпожой Бороновской приехал «сердечный друг».

Я случайно проходила по коридору, когда вдруг услышала знакомый мужской голос, тот самый которой ночью, когда я пряталась в кабинете у директрисы, укорял Горгону в том, что она не так детей травит.

Было хорошо слышно, они говорили о чём-то отвлечённом, но речь мужчины была совсем другой, он говорил утончённым языком, тогда как с Горгоной он разговаривал совсем по-другому.

Нам навстречу из-за угла вышли госпожа Бороновская, которую сопровождал высокий, красивый, мужчина. Одет дорого, на руках перстни, тёмные волосы уложены. Лицо благородное, чувствуется, что были несколько поколений «породистых» предков: высокий лоб, орлиный нос, слегка прищуренные глаза, цвет я не разобрала, но мне показалось, что тёмные, всё портил слабый подбородок, но бородка несколько скрашивала впечатление.

Мы шли вместе с Машей, и также вместе, потупив глаза прижались к стене, пропуская директрису.

Я вот узнала мужчину исключительно по голосу, а вот он меня, похоже, знал.

─ Ma chère*, ─ неожиданно перешёл на французский, мужчина, и попросил Бороновскую нас ему представить, а я осознала, что всё понимаю, и это было сюрпризом, потому что я, Дарья Вадимовна французского не знала.

Между тем они остановились напротив нас, и мы присели в книксене, и Бороновская нас попросила:

─ Девочки, это глава комитета главного попечительства детских приютов граф Стромянский, представьтесь ему как положено:

Делать было нечего, пришлось представляться:

─ Пожарская Дарья Николаевна, Балахнина Мария Викентьевна, ─ дружно представились мы главному попечителю.

─ Дарья Николаевна, неужели вы дочь Николая и Марии Пожарских? Я ведь знал ваших родителей, ─ сказал граф Стромянский.

А у меня сразу мысль, а не потому ли они погибли, что он их знал.

И тут Бороновская возьми, да и выдай мою «главую тайну».

─ Лев Константинович, а у нас вчера событие произошло.

Граф Стромянский удивлённо посмотрел на Бороновскую, а я вдруг подумала: «А ведь он всё знает, скорей всего Горгона с ним общалась, а телефонный аппарат был только в кабинете у директрисы. Он скорее всего именно поэтому и приехал».

─ У Дарьи Пожарской выявили магию, ─ сказала Бороновская.

Теперь он уже удивлённо смотрел на меня:

─ Сколько вам лет, Дарья Николаевна?

─ Четырнадцать, ─ ответила я, ─ смысла скрывать не было, эта информация есть и личном деле.

─ В самом деле? ─ граф Стромянский повернулся к Бороновской.

─ Екатерина Васильевна, пойдёмте в ваш кабинет, это надо срочно обсудить, ─ сказал граф

─ Да, конечно, ─ улыбнулась директриса.

─ Девочки, ─ сказала госпожа Бороновская, ─ вы можете идти.

Мы кивнули и пошли, но как только я услышала, что за ними захлопнулась дверь кабинета, я ринулась обратно.

─ Ты чего, Даша, ─ шёпотом спросила Маша.

─ Тише, Маш, мне надо знать, о чём они будут говорить.

─ Но ничего же не слышно, ─ сказала Маша, а вот я удивилась, потому что я слышала каждое слово.

Я уже поняла, что паучок, которого я старалась носить не снимая, это какой-то семейный амулет. Мне с ним теперь было тепло, и ещё утром я обнаружила, что могу слышать, что происходит далеко от меня, мы были в спальне, а я, подумав про Горгону, услышала, как она ругается с кем-то на кухне.

А уж стоя в коридоре прослушать кабинет директрисы вообще было просто.

В кабинете, директриса и попечитель перестали называть друг друга по имени-отчеству, и мне даже показалось, что я слышала звук поцелуев, из чего и сделал вывод, что граф сердечный друг Бороновской.

Говорила Бороновская, и голос у неё был взволнованный:

─ Ты знаешь, я всегда делаю то, что требуется, ну кто знал, что магия у девочки проснётся так поздно.

Граф ей отвечал:

─ К сожалению, дорогая, никто не будет разбираться, за такое тебя просто снимут, и даже я ничего не смогу поделать.

─ Но что же делать? ─ в голосе Бороновской звучали слёзы.

Я подумала: «Тётка похоже искренне переживает. Любопытно, это здесь такая должность «сахарная». Или она просто привыкла?»

─ Есть один выход ─ вдруг сказал граф, и я навострила уши, понимая, что вот возможно сейчас и решится моя судьба.

─ Какой, Лёвушка, подскажи, ─ и я прям представила, как он стоит и заламывает руки, а брови у ней сделались «домиком».

─ Есть семья, ─ сказал граф, я могу с ними поговорить, ─ они могут взять девочку, и написать, что это они провели проверку магии, но девочка юридически уже не будет под приютом.

─ Я так не могу, ─ сказала господа Бороновская, ─ здесь был ледовей, и не просто Ледовей, а брат, сам знаешь кого.

Борновская вздохнула:

─ Он сказал, что доложит об этом в службу по контролю родовой магии. Думаю, что это была не пустая угроза, а значит скоро к нам приедут проверяющие ещё и оттуда.

Мужчина замолчал, видимо, переваривая новые вводные и, понимая, что просто со мной не будет.

После недолгой паузы, я услышала:

─ Не волнуйся, попробуем всё решить, и ты снова вернёшься в своё имение, и я буду приезжать к тебе.

И вот на этом моменте мне и послышался звук поцелуя.

А мне вдруг стал однозначно ясно, что бежать надо сегодня, потом что до прибытия кого-то из службы по контролю родовой магии, я не доживу.

─ Пошли, ─ сказала я Маше.

Дольше здесь оставаться было не нужно. А мне надо было спланировать побег, а это значит удостовериться, что окошко в подсобной комнате всё так же хорошо открывается.