Хозяйка Красного кладбища

...Он спал уже не один десяток лет. Засыпал на отходном земляном столе, просыпался от толчков силы, видел сияющие алым – по-прежнему, как в самом начале ритуала, знаки, – снова засыпал, снова просыпался. Снова, снова, снова... Цеплялся за осколки памяти – имя, лица родных, работа, сила – и вспоминал себя. Удерживался от падения в бездну. Уговаривал себя потерпеть ещё чуть-чуть – вот завтра, вот послезавтра, он наверняка умрёт. Отчалит в долгожданное Небытие.

Верить – удивительным образом получалось. Умереть – тоже удивительным образом пока нет. Когда же сила-то в нём наконец кончится?.. Он же нарочно последние лет двадцать жил на материке, подальше от питающих силой островов, и очень – очень! – много работал...

Когда из-за резкой вспышки силы, случившейся сотни лет назад, Северный материк раскололся на четыре крупных части, вокруг них возникло то, что после люди назвали Чудесными островами. Вокруг каждой новой земли – несколько цепочек островов, полных силы. Мощной. Чудесной. На материках люди остались без неё – почти, а вот на островах купались в силе. Пили её, как воду. И пропитывались так, что после смерти не могли умереть. Сила не отпускала. Привязывала душу к мёртвому телу. Держала. Мучила.

Умирать тем, кто много работал с силой, получалось лишь на Сонных островах – и то не сразу. Десятки – или уже сотни? – лет прошли, а знаки всё вытягивали из него остаточную силу, вытягивали, вытягивали... И по-прежнему были яркими, тёплыми. Как всегда, когда усердно работали. Как всегда, когда им предстояло выпить очень много силы.

Он сел и огляделся. Тёмный склеп, мерцающий красными знаками круглый отходной стол, багряные факелы и нити корней на стенах. А его зовут... А как его зовут? Это обязательно надо вспомнить. Нельзя забывать. Нельзя превращаться в безумное чудовище без памяти. Нельзя...

Вещен.

Да, так он звался живым. В деда пошёл – как в деда и назвали: Вещен Сух. И всю жизнь он прожил и проработал на Ремесленных островах – в единственном месте, где создавали амулеты, которые работали на материках. Все чудеса островов принадлежали лишь им – увези на материк живую книгу с Грифельных островов или убивающую землю с Сонных, или камни силы с Горных, и на материке обнаружишь, что привёз просто книгу. Просто землю. Или просто камень. Без чудес. А они, ремесленники, научились вшивать в амулеты капли силы. И люди, их принявшие, становились чудесниками. Которые творили чудеса небольшие, зато везде. Да, островные были сильнее, но могли творить лишь у себя дома, лишь питаясь от родной земли.

Нельзя это забывать, строго напомнил он себе, укладываясь на отходной стол. Историю. Себя. Родных – дедов, родителей, жену, дочь. И если ему опять не повезёт, то он, Вещен, хотя бы не проснётся чудовищем.

Хотя бы.

Тиха кладбищенская ночь, но посох может пригодиться...

Я набросила на плечи длинную тёмную куртку, собрала волосы в куцый хвостик и взялась за родовой посох – древний-древний, созданный из праха предков-смотрителей и ужасающе уродливый: длинный, толстый, красно-серый, пористый, напоминающий свечной огарок. И столь же, правда, ужасающе сильный. Я до сих пор изучала все скрытые в нём чудеса и очень надеялась, что мне они не пригодятся. И вообще обо всех я никогда не узнаю.

На крыльце я нарочно громко и предупреждающе хлопнула дверью – и сразу же услышала ответные суматошные хлопки. Конечно, как же с соседями по склепам языки-то не почесать на сон грядущий... Плохо им, моим отходящим подопечным, при мне спится. Дед-то посильнее был – на годы даже самых беспокойных и шебутных укладывал. Мне пока ни опыта не достаёт, ни силы: в лучшем случае на месяц спокойные засыпают. А беспокойных нет-нет да приходится посохом гонять. Дед, отходя в Небытие, наказал держать всех в кулаке – даже тех, кто в три-четыре раза меня старше. Ибо.

Старший смотритель на кладбище может быть только один. И он по должности старше всех, даже если ему, то есть ей (мне), слегка за тридцать.

На дереве вопросительно засвиристел Алояр, или, как мы его называли, Ярь – мой неизменный помощник, мелкая красно-рыжая птичка со смешным хохолком и хвостом из длинных вьющихся перьев.

– Давай, разгоняй последних, – кивнула я, закидывая на плечо посох. И с иронией добавила: – Не то, скажи, я приду.

Ярь предсказуемо захихикал. Я – не дед, меня здесь не боялись. Но, хвала праху, делали вид, что уважали – должность. А может, всё-таки и меня немного.

Птица вспорхнула с ветки, засияла и увеличилась до размеров крупного хищника. Хлопнула мощными крыльями, предупредительно свистнула и рванула на облёт. А вот Яря и уважали, и побаивались. Дед говорил, это осколки душ наших предков – первых смотрителей – остались в столь безобидном обличье. Помогать да приглядывать.

Я украдкой подтянула штаны, поправила тяжёлый посох и зорко осмотрела свои владения. От крыльца убегала старая каменная тропа, вдоль которой шумели на солёном морском ветру неряшливые багряные кусты. Шагов через двадцать тропа разветвлялась и ныряла под сень старых деревьев – к многочисленным склепам, похожим на половинки ракушек-жемчужниц. Видимая часть склепа – увитый плющом навес со скамейкой и дверью. Невидимая – подземные комнатки с отходными столами, связанные сетью древних коридоров.

– Что там, Ярь? – негромко спросила я, услышав далёкий свист помощника. – Все на месте? А наши беспокойники? Тоже? Все трое? Тогда иду обновлять сонные знаки. А ты покружи вдоль границ. Сам знаешь, ближе к ночи к нам любят сползаться беспризорные покойники.

Ярь пронзительно свистнул. Я спустилась по ступенькам и неспешно побрела к святилищу Небытия.

Пятое кладбище, иначе называемое Красным, зрелой осенью и на закате выглядело совсем уж неприлично красным. К красновато-серой земле и пористым багровым камням, которыми мостили тропы, добавлялись багряно-красно-рыже-жёлтые осенние листья, поздние пунцовые и тёмно-рыжие цветы, поблёкшая коричневая трава и вездесущий издевательски красный плющ. Вечером это великолепие дополняли низкое небо в багрово-рыжих облаках (или, как сейчас, полосах), красноватая туманная дымка и пятна закатного солнца.

Словно в крови всё, думалось мне порой. Хотя со времён Разлома, в котором винили людскую жадность и желание забрать из земли побольше силы, крови на этом кладбище не было уже лет пятнадцать. То есть с тех пор, как я выросла и перестала по нему носиться, разбивая нос о склепы и обдирая коленки с локтями о дорожки.

Мы, кстати, потомственные смотрители, тоже вписывались в обстановку родного острова: исстари, из поколения в поколение, дети в моей семье рождались с красными волосами – от багряного до тёмно-рыжего. Я пошла в прабабку – красно-рыжая, с красными искрами в ореховых глазах и веснушчатая.

А прабабка доросла силой не только до смотрителя – до целой хозяйки кладбища. Как объяснял дед, сначала ты младший – и едва поднимаешь родовой посох, потом средний – и уже можешь его с полдня потаскать, потом старший – и посох становится почти лёгким. А хозяин его веса вообще не ощущает. Я успела дорасти до среднего и получить соответствующий силе посох, когда дед внезапно решил отчалить в Небытие, передав мне как единственной наследнице родовой.

Врал дед про полдня. Нагло. Меня едва хватало на пару часов непрерывной работы. А к вечеру посох, эта жуткая тварь, после простейшей уборки становился совершенно неподъёмным. К сожалению. Осенью дел через край. А старым я пользоваться уже не могла – к смотрителю можно привязать лишь один посох. И родовой без присмотра и подпитки оставлять нельзя. Но ему моей силы не хватало, и когда она кончалась, мы с посохом «расходились» отдыхать друг от друга: он – в угол коридора, я – работать с землёй, чтобы снова наполниться.

Хорошо, до святилища рукой подать – смотрители всегда жили в центре острова и кладбища.

Под ногами шуршали палые листья. Тропа виляла вдоль деревьев – у покрытых багровым мхом корней уже заклубилась вечерняя дымка. Вдали журчали фонтаны и глухо шелестело море. В ветвях шебуршали, попискивая, мелкие пичуги. Между деревьями мелькали ракушки-склепы, и сразу над двумя я заметила искристый дымок. Отошли в Небытие подопечные. Надобно прах собрать, склепы почистить и опустить на глубину, дела закрыть, в Управу и родным написать...

Завтра. Сегодня – сонные знаки. Больно много дверей нынче хлопало.

Святилище – круглая, как отходной стол, поляна, испещрённая десятками знаков, и почти все сияли ярко, ало, свежо. И все искрили, направляя сонную силу земли в занятые склепы. А посреди поляны возвышался опутанный плющом огрызок древней стены – прах знает чего. Даже дед не понял. Остаток доразломной постройки, именуемый «гнездом», поднимался выше кладбищенской стены, и с него весь остров виден как на ладони. Поэтому его и сохранили.

Первым делом я забралась в «гнездо». Прочертила на земле длинную широкую полосу, шепча наговор «моста», и когда из полосы забил красный свет, шагнула в него, чтобы выйти уже наверху – на широком, бугристом и поросшем травой каменном карнизе. И, присев, придирчиво изучить знаки.

Ничего не понимаю...

– Ярь, ты скольких по склепам разогнал? – спросила я у посоха.

Далёкий свист сообщил: «Пятнадцать. И ещё с десяток тихих упокойных точно не спит, но по своей привычке не высовывается».

– А знаки полны силы, – я нахмурилась. – Всего пять нужно пополнить, и то лишь на треть. Я как услышала, сколько народу разбегается, подумала, знаков десять точно погасло. А они все рабочие. И тот месяц, на который меня обычно хватает, ещё не кончился. Прошли седмицы две.

«Многовато неспящих, – согласился Ярь, и в закатном небе над тёмным морем мелькнула алая вспышка. – Но так бывает, когда несколько беспокойников не могут уснуть, а надо. В них слишком много силы, слишком много сопротивления смерти и сну. И на упокой одного, сама знаешь, силы уходит больше, чем на десяток обычных покойников. Если они очень хотят уснуть, то вбирают сонной силы больше нужного, отнимая её у других. И лишая их сна».

– Но тогда и знаки должны пустеть, – заметила я и выпрямилась.

«Должны», – признал Ярь.

– А вспышек силы на днях не случалось? – я задумчиво оперлась о посох.

Острова ею полнились. Сила могла в любой момент забить из-под земли фонтаном, застывая мелкими полезными огоньками, впитываясь в растения или предметы. И заодно уничтожая наши защитные и сонные наговоры.

«Я не почувствовал, – отозвался помощник. – Но проверю».

Я прежним путём спустилась вниз и попросила:

– А перечисли-ка мне неспящих. Загляну завтра в их склепы – может, были мелкие вспышки, без выброса на поверхность, и знаки на отходных столах стёрлись. Покойники-то на них жаловаться не будут – им в радость погулять и поболтать.

Ярь быстро перечислил и улыбчиво добавил:

«Со знаками быстрее кончай. Тут тебя дело ждёт».

– Какое? – насторожилась я. – А ну-ка покажи.

На навершии посоха засиял алый шар. Мигнул, стал прозрачным – и показал. На одном из мелких островков между моим Пятым и Шестым (Чёрным) кладбищем, на узкой и пологой его маковке, прыгал лохматый темноволосый парень и во всю глотку орал:

– Рдяна! Рдянка! Я здесь! Забери меня отсюда! Рдянка!

«Почитай, с полчаса верещит, – весело свистнул Ярь. – Спасём?»

– Рдянка! – надрывался парень.

Печально знакомый. За два с лишним года я сняла это стихийное бедствие, именуемое Саженом, со всех окрестных развален, деревьев и островков. Почти со всех. Их же тут, вокруг Западных островов, сотни. Одному определённому ищейцу есть где разгуляться.

Как ищеец Сажен мог, взяв след, пролезть куда угодно, даже в тайник смотрителей Чёрного кладбища однажды просочился. А мы с Мстишкой, дочерью тамошнего старшего смотрителя силда Дивнара, едва подоспели на помощь и спасли Сажена от очень страшной смерти. Силд Дивнар имел полное право прикончить нарушителя на месте, и Мстишке даже пришлось врать, что они с ищейцем встречаются, и это ради неё он пролез в дом, да ошибся дверью. За что Сажен потом отдельно получил – по наглой морде своим букетом и посохом младшего смотрителя по хребту. Хотя нет, от посоха он увернулся, зараза.

 – Конечно, – я снова вспорола посохом землю. – Не то докричится до того, что силд Дивнар его всё-таки покалечит. Прикончить ищейца на задании вроде бы нельзя, но вот покалечить... Или сам допрыгается. Знаки отменяются. Я быстро. Ты пока присмотри за ним.

И место-то какое выбрал – скала десять на десять шагов плюс древнее дерево... А дальше – короткое, но незабываемое падение со скалы. Прямо на Клыки. И вот после этого он уже сам ко мне приползёт – и точно беспокойником будет, с его-то непоседливой натурой и развитой ищейской силой. Нет, не надо мне такого счастья.

«Смотрю», – сообщил Ярь.

Так, я наверняка докричусь до Сажена с южной стены кладбища – там и метка моя есть... Пока вне кладбища я умела протягивать «мосты» с места на место лишь так – по своим меткам. Но я расту и учусь. И научусь. И когда-нибудь найду время доотметить неучтённое. На всякий случай. Но кто бы знал, куда этот неуёмный ещё полезет – и куда же тебя завтра занесёт, ищейка ты... чрезмерная.

На кладбищенской стене, высокой и широкой, я первым делом застегнулась и накинула на голову капюшон – здесь солёный осенний ветер пробирал до костей. Но, к счастью, дул в нужном направлении. До Сажена – триста шагов. Тех самых, с Клыками – узкими острыми скалами, о которые зло бились, вскипая грязной пеной, тёмные волны.

– Саж! – рявкнула я.

Он обернулся и засиял неуместной улыбкой, замахал руками. Ярь мелькнул в небе короткой вспышкой и завис над Клыками – на всякий случай. Вдруг не справлюсь.

– Метку лови! – крикнула я. – И меня потом! Убьюсь о дерево или в море соскользну – прикопаю, понял?!

Сажен покладисто закивал. Естественно, быть прикопанным он не боялся, а вот застрять на скале, да ещё и без куртки, в одних штанах и рубахе, – наверняка. У ищейцев есть какой-то «возвратный путь», но не у всех на него хватало сил. А если и хватало, то только на него, а после их ожидало несколько скучнейших дней в лекарской.

Я пошевелила пальцами, вытягивая из трещин крупицы земли. Слепила из них ком, прошептала наговор «из ладони в ладонь» и метнула к острову. Ярь проводил метку прищуренным взглядом и одобрительно свистнул, а Сажен подпрыгнул и ловко поймал ком. Огляделся и размазал метку по дереву.

– Готово!

Ну, с прахом...

Я провела потяжелевшим посохом по стене, шагнула на «мост» и спустя миг едва не встретилась с деревом. Крепкая рука вовремя ухватила меня за шиворот, удерживая от неприятного «знакомства». Ярь снова засвистел и, развернувшись, полетел на следующий круг. А я дёрнула плечом, сбрасывая руку Сажена, и проворчала:

 – Клянусь, в следующий раз я сделаю вид, что тебя нет. И помогать тебе не надо.

– Не сделаешь, – весело отозвался Сажен. – Тебя потом совесть с потрохами сожрёт.

– А может, не меня, а саму себя? – с надеждой предположила я.

– Рискнёшь проверить? – ухмыльнулся он.

– Да ну тебя... – я отвернулась.

Вот бы посохом засранца приложить по-дедовски – до него не дойдёт, так я душу отведу... Да Саж, хоть и высокий и крупный (как и все урождённые материковые ребята), быстрый и ловкий – увернётся. И посох дико потяжелел – пора закругляться.

– Рдянка, я же всё отработаю, – задушевно пообещал Сажен. – Как обычно. Ну, не злись.

– У меня к вечеру двое прахом пошли, – я с трудом прочертила на земле линию. – И что-то со знаками святилища непонятное, и целых двадцать пять – представляешь? – внезапно пробудившихся. А я уже ничего не смогу сегодня сделать – ни знаки обновить, ни праховых собрать. Повезёт, если хватит сил дотащить посох до дома. А ещё ночь впереди. Так что нет, я не злюсь. Просто занудствую, как обычно.

– Рдян, ну извини, – попросил он. – Ну получилось... так.

Синие глаза – виноватые-виноватые, как и вся его загорелая остроносая физиономия. Наверное, даже прощу. Если ночь пройдёт тихо.

– Хорошо хоть, не обещаешь, что больше не будешь, – заметила я устало. – За меня держись. Не на кладбище же – раскидать может.

– Я вообще никогда не даю напрасных обещаний, – Сажен снова взял меня за шиворот. – А то же выполнять придётся, а оно мне надо?

Мы вынырнули у северных ворот кладбища – кованых, мощных, массивных и давно закрытых. Я указала на увитую плющом калитку слева:

– Всё, Саж, дальше сам. Лесом до Злого моста – и прямиком на Старый остров и в Нижгород. Или тебе не в Управу надо?

– В Управу, – кивнул он. – Дело сдавать и отчёт писать. Я же по работе, а не просто тебя позлить. Рдян, ну извини!

– Завтра расскажешь, – хмуро ответила я. – На отработке. Не замёрзнешь?

– Кстати, да, – Сажен зашарил по многочисленным накладным карманам, нашитым и на рубахе, и на широких штанах. – Спасибо, что напомнила, – на мосту же ветра... И за помощь спасибо, – добавил снова виновато.

– Перебор, – я поморщилась. – Одевайся и уматывай.

Он вытянул из кармана что-то похожее на носовой платок, потряс, пошептал, ругнулся, сердито тряхнул – и в его руках повис тёмно-серый ищейский плащ с высоким воротником, капюшоном и чёрными символьными нашивками.

– Завтра с утра я на защите своего подопечного, – предупредил Сажен, – который ещё час назад был обвиняемым, но теперь я его отмажу как невиновного. Как закончу – так и приду. Что с собой взять?

– Острое желание вымести всё кладбище – от тропинок и фонтанов до старых могил, – я, поднатужившись, забросила на плечо тяжеленный посох. – На совесть. Поздновато она у тебя просыпается, но лучше же поздно. И морковных пирогов.

И что такого он нашёл на этом островке, что аж от тюрьмы бедолагу спас?.. Нет там ничего особенного!

– Понял, – Сажен влез в рукава плаща, – до завтра, – и размытая серая тень туманом ускользнула с кладбища, даже калитка, открываясь-закрываясь, не скрипнула, даже листик плюща не шелохнулся.

Я удобнее перехватила посох и поплелась домой – час пыхтения, всего-то. Бывало и хуже. Однажды мои силы кончились сразу после первого «моста» на необитаемый островок. Ночью. Тогда от жестокой расправы Сажена спасли Ярь, лето и десятки интереснейших историй из ищейской жизни, которыми меня задабривали, пока помощник не привёл подмогу с соседнего Чёрного кладбища. Мстишка мне потом долго этот случай поминала – и назидательно, и насмешливо.

Да, в крайнем случае соседи, и с Четвёртого (Жёлтого) кладбища, и с Шестого, – мои дальние родичи и большие друзья. Выручат.

Пока я шла (ползла то есть) домой, стемнело, и кладбище зажгло свои чудесные красные огни. Засветился вездесущий плющ. Замерцала поднявшаяся до колен дымка. Загорелись факелы на склепах и скамейках вдоль широких главных троп. Замелькали подвижные огоньки силы в переплетении ветвей. Засиял закатным солнышком Ярь. И сразу изменился запах – уже не солёная горечь осени, а свежая сырость летнего леса.

– Порядок? – я подняла голову.

Помощник довольно свистнул.

– Может, и обойдётся... – я снова выдохнула. Посох норовил уронить меня на тропу и придавить мешком картошки.

Ярь сочувственно засвиристел. Помощник владел бездной наговоров, но почти все они касались родовой силы смотрителя и работали через посох, утяжеляя его ещё больше. В общем-то, как и мои наговоры. Без посоха я умела унизительно мало, а без родной островной земли – вообще почти ничего. Вдали от кладбищ – меньше, на кладбищах – больше, а дома – всё. Пока посох не взбрыкивал, чуя не того смотрителя. Что меня совершенно не устраивало.

Как и большинство смотрителей, дед и сам с землёй плохо работал, и меня не учил – под его-то рукой всегда находился нужный, соответствующий силе посох. И дед прошёл нормальный путь – от помощника до старшего смотрителя. Мне же его внезапный уход сломал всю подготовку. Скомкал весь путь. И с той же землёй я училась работать самостоятельно.

А родители от посоха дружно отказались. Они оба (причём мама с детства) терпеть не могли Красное и смотрительскую работу, даже жили в Нижгороде. В отличие от меня. С семи лет я всё чаще ночевала у деда, пока не перебралась на кладбище навсегда. А родители, в один ужасный момент окончательно рассорившись с дедом, сдали посохи и спрятались от него в городе. Куда я часто наведывалась, пока дед не ушёл. Мне стало вообще не до гостей, а родителям – не до меня, двое других детей подрастали.

Хотя совсем семья меня не бросала, нет. На кладбище они не появлялись, но часто писали, присылали одежду, обувь и прочие подарки. Откупались, в общем. Извинялись. Пять лет родителей не видела... и даже не знаю, хочу ли увидеть. Одно дело, когда дед был жив – они ругались с ним каждую минуту, он обоих строил и душил обязанностями, и их побег объясним. А теперь-то, когда его давным-давно нет, что мешает заглянуть в гости? Ко мне?

Ладно, и так вечер не шибко весёлый.

Ярь нежно засвиристел и невесомо опустился на моё свободное плечо. И сразу стало легче – и даже посох словно бы полегчал.

– Ничего, – я улыбнулась. – Зато у нас прорыв – даже беспокойники спят месяц. Уже не надо за каждым бегать и каждого отдельно спать укладывать. И справочников по чудотворчеству – три комнаты плюс старая библиотека, и дневников предков – сорок шкафов и пятьдесят сундуков. А метки получаются всё лучше и ложатся всё точнее. С остальным тоже справимся.

Ярь одобрительно присвистнул и осторожно клюнул меня в щёку.

Впереди показался дом – громоздкое трёхэтажное строение с остроконечной крышей, от крыльца до вертуна оплетённое плющом и сияющее огромным светляком. Семьи смотрителей всегда были большими, и дома строились соответствующие. Но в нашей семье что-то прошло не так, и я обитала в этой громадине одна. И очень дом не любила. Древний, сырой... пустой. Я старалась поддерживать в нём порядок, но чаще всего не успевала.

Ладно, чаще всего я это не любила. Хозяйка из меня... так себе. Что для дома, что для кладбища, что для собственной жизни.

Ярь недовольно свистнул.

– Это просто осень, друг, – я наконец-то добралась до крыльца и с трудом поднялась по ступенькам. – Она на всех людей так странно влияет. Ты вроде бы летишь, но сейчас кажется, что ввысь поднимаешься, а через минуту – что в пропасть камнем падаешь. И настроение поэтому тоже то ввысь, то в пропасть... Но мы с тобой всё-таки летим, и это главное. На остальное не обращай внимания.

Ярь сорвался с моего плеча, махнул крыльями, сверкнул, и тяжёлая дверь скрипуче распахнулась. Я перевалилась через порог и с удовольствием скинула посох в привычный угол. Выпрямилась, потёрла поясницу и выдохнула, ощущая, как от лёгкости за спиной трепещут невидимые крылья.

Ходики в прихожей заискрили красным и пробили девять вечера.

– Поднимай защиту и закрывай кладбище, – я передёрнула плечами и сняла куртку. – Всё на сегодня. Заварю чай, поработаем часик с землёй, да спать. С утра гора работы. К пробудившимся тоже загляни. Завтра надо с ними поговорить, но вдруг за ночь кто-нибудь успеет уснуть. Чудеса у нас случаются. Как бы не разбудить.

Ярь согласно свистнул и выпорхнул в мерцающую осеннюю предночь. Я убрала куртку в шкаф, разулась, влезла в тапки и отправилась по длинному коридору на кухню, оставив входную дверь приоткрытой. Некому в дом вламываться – чужакам сюда хода нет, старая семейная защита. Кому разрешу – тот войдёт, а разрешено только Ярю и друзьям-соседям. Остальные, если нужда в смотрителе настигнет, обычно орут или у ворот, или под окнами. Хотя для них повсюду разбросаны громкозвучные колокольчики – всё равно орут.

Под потолком сновали десятки мелких огоньков силы. В стенах коридора темнели высокие арочные проёмы – четыре штуки: кухня, столовая (раньше; теперь – кладовая), гостиная (раньше; теперь – библиотека и мой кабинет) и снова библиотека. И пятый проём напротив входной двери – ведущий в поперечный коридор с ещё десятью дверьми: слева и справа они закрывали лестницы в подвал и на второй этаж, а остальное – пять маленьких спален, кладовки и ванная. Я пользовалась лишь парой спален, ванной и изредка кладовками, а остальное было давно и наглухо закрыто.

И сурово пропылилось – по дверям видно. Убраться бы – весь первый этаж вычистить хотя бы... Уж паутину, грязь и пыль собрать, умея работать с землёй, много ума не надо. Только силы – главным образом силы воли. Которой у меня в избытке, когда надо посреди ночи соскочить с постели и отловить шумных беспокойников, но почему-то всегда не хватает на уборку.

Стыдно... но ладно. Гостей не вожу, а Мстишка привыкла.

На огромной кухне – все комнаты дома неприлично большие, с высокими потолками, – в двух угловых очагах, между шкафами и столами, шуршало красное чудотворное пламя. Ещё в двух углах, между подвесными шкафами, сундуками и бочками, шелестели фонтанчики с высокими чашами. Я подошла к ближнему, с тёплой водой, глянула на груду немытой посуды и сполоснула руки. Снова посмотрела на посуду, взяла пробку и заткнула отверстие в чаше.

Хватит откладывать. Да, не позанимаюсь. Но завтра свободного времени может не быть вообще.

Когда Ярь вернулся с облёта, я уже перемыла всю посуду, переоделась в домашнее платье, в одном очаге варила мясо для супа, а во втором – кашу на утро. И убиралась на кухне – опершись на метлу, шептала наговор «земля к земле», и пыль с землёй выкатывались из-под шкафов снежком, сползали с потолка, стен, сундуков и даже с ножек столов, собирая попутную паутину, мелкую, мерцающую пунцовым плесень и не успевших удрать букашек. Мне оставалось лишь смести крупные комки в совок.

«Мы всё-таки кого-то ждём?» – весело свистнул Ярь.

– Нет, у нас сегодня практика, – мрачно ответила я, опорожняя совок в мусорную бочку. – Повторение и закрепление пройденного.

Ярь издал свистящий смешок и вылетел в коридор. Убираться. Без меня он или не мог, или тоже не хотел возиться с хозяйством. И пока я проверяла готовность мяса и снимала с огня кашу, он успел вычистить коридор, прихожую и кладовую. И вовсю свистел в кабинете.

– С бумагами осторожнее! – крикнула я, доставая из сундука картошку. – Ничего не перемешай, там же дедовы дневники!

...которые он из-за вечной нехватки времени вёл как попало. Делал записи на обычных листах и складывал стопками в сундуки, не датируя и не нумеруя. Один шаловливый сквозняк – и полдня лишней работы по восстановлению порядка обеспечено.

Ярь так разошёлся, что даже ванную от пунцовой плесени вычистил (конечно, через пару дней она опять выползет и расплодится, но всё равно приятно). И приволок на кухню ведро, швабру и пару тряпок – убирать, дескать, так убирать. Я ссыпала нарезанные овощи в суп, подвесила над огнём чайник, налила в ведро воду и хмуро взялась за швабру.

Нет, мы никого не ждём.

Слышишь, Красное? Никого!

Да, кладбище живое. В нём обитала душа – то ли сама по себе зародившаяся, то ли из душ прежних смотрителей свитая. Ярь – точно свитый из осколков душ, как и посох из праха. А вот что такое душа Красного, даже дед не знал. И в хрониках наших предков тоже об этом не говорилось. Ни слова. Оно просто было живым. Так просто – и так сложно.

Закончив с готовкой и мытьём полов первого этажа, я сходила в ванную, натаскала воды из тёплого фонтанчика и заодно (да, убирать – так убирать) перестирала с заклятьями и наговорами всё накопившееся добро. Помылась, переоделась, развесила постиранное в гостевой спальне, куда Ярь нагнал с улицы тёплых огоньков. И уже за полночь вышла с чашкой чая на крыльцо.

Случайные слова помощника не отпускали. «Мы – всё-таки – кого-то ждём?» – это же подсказка. Поставив чашку на нижнюю ступеньку, я села на колени, прижала ладони к земле и прислушалась. И услышала – тихий, беспокойный гул. Почувствовала легчайшую дрожь земли. И слабое шевеление. Земля рябила как море – от порывов ветра или движения лодки.

Красное волновалось. Оно так же дрожало, когда уехали, сдав посохи, родители и ушёл дед – печалясь, прощаясь. И так же дрожало, когда я взяла в руки свой первый посох – поздравляя меня с посвящением, знакомясь со мной заново как с будущим смотрителем.

Кладбище кого-то ждало. Предчувствовало. Или призывало.

Я села на ступеньку и медленно выпила чай, прислушиваясь к сонной тишине. Смотрителем или помощником мог стать любой, лишь бы Красное его приняло. Лишь бы с добрыми намерениями существо пришло, лишь бы действительно хотело работать – на кладбище. И именно на этом кладбище. И если я права... Вот бы понять, в ком Красное так нуждается...

А главное – зачем. Пять лет ему вполне хватало нас с Ярем. И не это ли ожидание пробудило от спячки сразу двадцать пять человек? Ладно, минус троица беспокойников – двадцать два. Из которых десять – это упокойники, которых крайне сложно разбудить.

Так зачем?

И что всё-таки разбудило моих подопечных – зов? Или нечто иное?

Привычку просыпаться с рассветом дед воспитывал во мне с пелёнок и, несмотря на мою любовь к прогулкам по ночному кладбищу, таки воспитал. Я проснулась в семь утра, сразу же скатилась с постели и побрела в ванную просыпаться дальше. Ибо поговорить с пробудившимися надо. И даже вчера надо было, но внезапно случился Сажен.

Ищейцу повезло, что ночь прошла спокойно, и ещё больше повезёт, если мои подопечные не уснут крепко на необновлённых знаках. Потому что без силы посоха (или кровного родственника покойника) в склепы не войти, и я бы после возвращения с островка не вошла.

Всё, решено. Пусть подыхает на своих островах или в лекарской после «возвратного пути». Пальцем не шевельну, пока свои дела не переделаю. Хотя мне важно иметь связи с ищейцами, этот определённый ищеец уже слегка напрягает. Да, сначала – кладбище, потом – проблемы Сажена.

Который раз за два года я себе это говорю? Не знаю. Но всё равно скажу. Вдруг в следующий раз поможет. У нас же на островах чудо на чуде сидит и чудотворчеством погоняет. Я просто обязана верить в чудеса.

Ярь давно расшевелил в очагах первого этажа огоньки силы, и в обычно сырой и ледяной ванной было не так противно. Я умылась, вернулась в спальню, переоделась и поползла на кухню, выстраивая план на день. Обновить знаки в святилище – на всякий случай. Поговорить с проснувшимися. Собрать праховых и проверить, нет ли новых. Собрать, если есть. Написать родственникам и доложить в островную Управу – скончались совершенно, мир их праху и да примет их Небытие. Ну а потом – уборка кладбища. Без Сажена для начала и с ним до вечера.

И рискни опоздать, зараза... Всё равно загружу работой. У меня под надзором огромный остров, шесть больших участков-обителей со склепами и собственно склепы и обычные могилы – больше пяти тысяч первых (только с ракушкой, видимых) и несколько сотен вторых. Обычных мертвецов – материковых людей, без силы – на островные скалы тоже порой выносит, и Красное их тут же помечает. А мы после хороним обычным образом – иногда бесхозными (и безымянными, если далеко в Небытие ушли и не откликаются), иногда по крови родственники отыскиваются.

Кстати, в обители мёртвых уже давно никто не прибирался. А я совсем-совсем мёртвых боюсь, особенно обезображенных временем или природой. Особенно старых утопленников. Такая вот злая шутка природы.

Я подогрела и без аппетита съела кашу, выпила чай и посмотрела на ходики. Пяти-шести часов нам с посохом обычно хватало, чтобы отдохнуть друг от друга, то есть пора за работу. Ярь принёс забытую вчера в коридоре фляжку на длинном ремешке – дескать, перекус с чаем возьми, опять же весь день провозишься! Я пошарила по шкафам и нашла мешочки с сушёными морскими гадами. Соседи с Чёрного кладбища всей семьёй обожали морскую охоту, и Мстишка таскала мне этих гадов – от сушёных и порезанных соломкой до живых и занимающих полкухни – в несметном количестве.

Да, надо Мстишке написать, пусть ещё тащит. Запасы кончаются. Вообще всего. А силд Дивнар, с тех пор как дед ушёл, взял меня под крыло второй дочерью и снабжал всем необходимым. Смотрителям полагалось продуктовое довольствие, но его же нужно забирать с городских складов. Если идти пешком, это полдня туда, полдня обратно. На кого оставлять кладбище? А силы на столь длинные «мосты» мне никогда не хватало. Поэтому соседи вместе со своим довольствием забирали и моё. Ну и гадов попутно приносили.

На кухонных подоконниках среди куч справочников – от готовки (почти не используемых) до наговоров для земли (зачитанных до дыр) – нашлись листы для заметок и грифель. Я быстро настрочила короткую записку и отправила Мстишке наговором «из ладони в ладонь». Хотя подруга, конечно, ещё спит. Семья силда Дивнара большая, и у каждого своё расписание дежурств. Мстишка всегда работала ночью и просыпалась лишь после полудня.

Ничего, найдёт записку. Как обычно.

Я распихала по карманам куртки мешочки с сушёными гадами, обулась, оделась, перекинула через плечо флягу и взялась за посох. Порядок. Работаем.

– Ярь, проверь, кто из вчерашних точно не спит или чутко дремлет, – попросила я, выходя на крыльцо. – Беспокойников не трогай – этим вечно неймётся. С упокойников начни. Я всё-таки для начала обновлю знаки в святилище. Пока силы много.

Помощник согласно свистнул и исчез в яркой вспышке.

Я потуже затянула пояс куртки и накинула на голову капюшон. Утро оказалось на редкость паршивым – с низкими тучами, ледяной моросью и густым туманом всех оттенков красного: от багрового у земли до грязно-серого, сливающегося с небом, у макушек деревьев. «Мостом» бы пойти... и когда-нибудь я пойду. И не пожалею силы на такую мелочь.

Это я тоже обещала себе изо дня в день. Надо же верить во что-то хорошее. Оно иногда случается – чуть реже, чем наши чудеса, но всё же.

Ноги, исходившие Красное вдоль и поперёк, помнили все тропы и дорожки, от главных до тайных. И до любого уголка кладбища я могла дойти самой короткой тропой и с закрытыми глазами, и в туман, и в шторм. И до святилища в тумане добралась быстро и без хлопот.

Чтобы увидеть поразительное – знаки за ночь опустели на целую четверть. Это кто же у меня до сна такой «голодный»? Мои беспокойники не могли за одну ночь столько выпить! Их всего трое!

Или всё-таки могли – предчувствуя скучный сезон зимних штормов, когда лишний раз из склепа носа не высунуть?

Или проснулся кто-то из тех, кого ещё дед молодым хоронил? Я нашла в его бумагах данные об опасных старых спящих – имя-прозвище, номер склепа, дата упокоения, должность и прочее. И не только дедовские – все мои предки составляли отдельные списки тех, кто чрезмерно перебрал силы и мог спать десятилетиями. Веками. И либо умереть в любой момент, либо пробудиться. И либо с памятью пробудиться – человеком, либо без памяти – чудовищем. Как (не) повезёт. Всем нам.

Одно хорошо – это не беспокойник. Беспокойники не могут так крепко спать – чтобы на века. Дед отдельно об этом предупреждал – если знаки внезапно опустели, то, скорее всего, проснулся «старичок». А им – к какой бы группе покойников они ни относились, – чтобы снова уснуть, одномоментно нужно много сонной силы. Очень много.

– Ярь, кажется, у нас старый пробудившийся, – тихо сообщила я. – В лучшем случае один. Возможно, среди упокойников. Проверь, раз ты там. И я скоро подойду.

Помощник серьёзно свистнул: принято.

Я обновила знаки и помчалась домой – за списками. Прошлой зимой, в сезон штормов – безумное время для обычных людей и самое спокойное, долгожданное для смотрителей, – я переписала всех «старичков» в отдельный справочник, и он должен быть... на кухне. Скорее всего. Или в ящике стола в кабинете. Или в книжном шкафу в библиотеке. Или...

Нет, однажды я всё-таки приучу себя к порядку. Надо с Сажена пример брать: обещала – выполняй. Не зря же ищеец мне два года глаза мозолит – должен же от него быть хоть какой-то прок, кроме сомнительной уборки отдалённого уголка кладбища и морковных пирогов.

К счастью, справочник нашёлся на кухонном подоконнике. Заодно я прихватила и чистый справочник, и несколько грифелей. И, кажется, окончательно проснулась. И до обители упокойников – самого дальнего участка кладбища, – дабы не терять время, отправилась «мостом».

«Здесь проснувшихся «старичков» нет, – свистнул Ярь, когда я выбралась из «моста» среди раскидистых деревьев и склепов-ракушек. – Все проснувшиеся вчера – твои захороненные, и пяти лет не спят. Сейчас дремлют, но чутко. Кто-то наверняка согласится поговорить».

– Кто же тогда силу жрёт? – я натянула капюшон на глаза. – Четверть изо всех знаков выпил! За ночь!

 «Ты же знаешь, что на острове лежат не все, – Ярь приземлился на бортик старого фонтана. – Самых опасных хоронили чуть дальше».

...на мелких островках вроде тех, с которого я вчера забрала Сажена. Во избежание. И многие такие островки давным-давно поглотило море. Никаким «мостом» туда не добраться.

«Я проверю тех, чьи склепы на поверхности, – просвистел помощник. – Но те, что под водой, мне недоступны. В крайнем случае есть древние ходы под землёй – во все склепы, даже в самые старые и глубокие. На любой затопленный островок можно попасть – первые смотрители умели обращаться с землёй. Всюду земляные коридоры сквозь море проложили, и они до сих пор целые. Следить за ними – моя обязанность. Но, Рдянк, я боюсь туда лезть. Даже я. Нахожу двери, заглядываю в коридоры, проверяю сон – и всё на том. Жутко там. Да, даже мне».

– Проверь тогда неспокойников и беспокойников, – попросила я. – На всякий случай.

«В коридоры тоже загляну, – пообещал Ярь. – Послушаю. Проснувшихся слышно издали. Вечером?»

– Да, давай перед сном знаки снова проверим, – согласилась я. – И с нашими беспокойниками пообщаемся. Вдруг они.

«Нет, не они, – веско возразил помощник и сердито встряхнулся. – Я знаю, сколько силы они поглощают даже перед зимой. Слишком много выпито. Пообщаться – да, но это не они. Что-то иное. Кто-то другой. Но иногда староспящему довольно пары-тройки глотков. Наш последний «старик» просыпался лет двадцать назад. Не помнишь?»

Я с сожалением качнула головой. Тогда дед считал меня слишком маленькой для смотрительских дел. Зря.

«Как проснулся, так и уснул, – пояснил Ярь. – За одну ночь вытягивал из святилища треть силы, если не больше, и дня четыре ворочался. А потом уснул и с концами. На третьем подземном кольце захоронен, среди упокойников. Твой дед лично его склеп опустил на глубину, когда близкие перестали приходить. Бодран его звали».

Я спряталась от дождя под ближайшей ракушкой, прислонила посох к стене и достала справочник. Так, Бодран-Бодран... А что мне, собственно, даст имя этого «старичка»? Ничего. В подземных склепах, конечно, жутковато, но я их никогда не боялась – спущусь, проверю, что уж. Вход в островное подземелье – из подвала моего дома, карты есть, и я в них понимаю.

«А стоит ли? – заметил Ярь, угнездившись на моём плече. – Не тревожить спящее почём зря – основное правило смотрителя».

Я пролистала списки – длинные, больше пятидесяти человек опасных «старичков» закреплено за Красным кладбищем, – и неохотно согласилась:

– Не стоит, конечно. Будем наблюдать обстановку. Варианта два – или сам уснёт, или наверх полезет. Или нормальным вылезет, или дурным. И в первом, и во втором случае упокоить его лучше наверху, создав новый, более мощный склеп. Не то волны силы остальных спящих растревожат, и тогда нам совсем хана. Мало нас слишком.

И не этого ли боится Красное? Что вылезет опасное, а мы вдвоём не справимся? Не поэтому ли оно кого-то... зовёт?

«Мне тоже кажется, что зовёт, – кивнул помощник. – Я уже третью ночь землю слушаю – точно зовёт. Ну и... думал, ты заметила».

– Ярь, ты опять? – укорила я. – Предупреждай о таком, ладно? У меня нет времени замечать всё. Я физически не могу везде успеть.

«Понимаю. Но ты должна научиться работать без меня, – серьёзно посмотрел Ярь. – Конечно, я всегда буду рядом. Подскажу, посоветую, поддержу. Но ты – старший смотритель, не я. Тебе принимать решения. И они должны исходить из твоих, а не из моих, наблюдений, замечаний и выводов. Путь лишь тогда твой, когда ты всё видишь и решаешь, а не кто-то рядом. Да, в большой опасности для тебя или Красного я ждать не буду – вмешаюсь. Но пока её нет – сама, Рдяна. Даже если тяжело. Ты всё знаешь и умеешь, осталось привыкнуть. И ты привыкнешь – как уже почти привыкла к посоху, хотя он тебе совсем не по «размеру».

– Ладно, замяли, – я поморщилась и сменила тему: – Всех «старичков» вспомнил?

«Нет, конечно, – помощник взъерошился. – Как ни странно, память сущности небезразмерна. Но список запомнил. Выясню, сколько опасных «стариков» захоронено на нашем острове, а сколько разбросано по мелким островкам. А склепы остальных можно найти в архивных картах. Помнишь Бодрана? Понаблюдаем с седмицу. Не уснёт – начнём волноваться».

– Как и Красное, да? – я убрала справочник в карман, вернувшись к насущному. – Кого оно зовёт?

«Пока не понимаю, – Ярь склонил голову набок. – Оно одинаково рябит ко всему – и к смерти старого смотрителя, и к рождению нового, и подзывая упрямого покойника, и окликая нового помощника. Мы не угадаем, из-за чего Красное тревожится, пока оно, то самое тревожное, не случится. Мы лишь узнаем, что оно случилось, когда земля уймётся».

– И снова наблюдаем то есть. Для начала надо понять, «старичок» или нет, – подытожила я. – Давай на облёт. Заодно посмотри, нет ли новых праховых. А потом слушай колокольчики. Сажен же должен прийти – наверное, после обеда. Встретишь?

Ярь снова кивнул и исчез в короткой алой вспышке.

Я пополнила мысленный список дел постоянным наблюдением за знаками святилища – да, два раза в сутки, – и вероятным шуршанием в архиве. Если это наш «старичок» и если он полезет наверх, надобно знать, кем он был при жизни и на что способен. Сила Сонных островов – не только в спячках покойников. Люди использовали её кто во что горазд, на ходу изобретая новые наговоры для чего угодно.

К счастью для нас всех, наговоры были по большей части бытовыми. Вывести водяную жилу наружу для очередного домашнего фонтана в ванной. Удобрить огород. Отправить посылку любого размера и веса. Убрать мусор. Уменьшить на время переноски большие предметы или облегчить тяжёлые. Основная сила островной земли – всё-таки притяжение и поглощение. Чего угодно. И именно те, кто умел с этим работать, считались опасными даже после смерти. Даже после десятилетий сна. Тем более после десятилетий сна. Воспоминания знаки тоже постепенно вытягивали вместе с излишками силы. А безумец всегда опасен – что живой, что мёртвый.

Я оглянулась на дверь склепа, прочитала имя упокоенного, порыскала по карманам и вытащила сложенную карту.

Так, пора за дело: поговорить с упокойниками и проверить склепы. Что-то всё-таки разбудило их – самых беспроблемных и спокойных моих подопечных. И не просто разбудило, а заставило покинуть склеп. Упокойники, даже большие любители пообщаться, выходят из склепов крайне редко. Вот неспокойники и беспокойники – те да, а упокойники – нет. И если бы сила в знаках кончилась, то проснулись бы все, как уже не раз случалось за эти пять лет. А они проснулись выборочно. Что тоже странно.

Из перечисленных Ярем ближайшая упокоенная – почтенная силда Душана. Надеюсь, она не против пообщаться. Вероятно, эти события как-то связаны – и больше двадцати одновременно разбуженных покойников, и опустошённые знаки, и тревога Красного. А если нет и во всём виноваты очаговые вспышки силы, я только за. Листву-то убирать не успеваю, куда мне ещё за проснувшимися «стариками» охотиться...

«Святилище от вспышек защищено», – вредно напомнил Ярь.

Ну да. Вспышки знаки поверить никак не могли.

Я отметила на карте склепы с пробудившимися и вспомнила – всех. Точно, все мои – всех я упокоила. Всем до пяти лет. И все беспроблемные (кроме трёх приснопамятных беспокойников, но и те не уходят далеко от своих склепов). И, само собой, все рядом. Выбор места, как на обычных людских кладбищах, здесь невозможен. Где смотритель положил – там и спи. Позже, когда прахом пойдёшь, лежи где хочешь или где родственники захотят похоронить. А у нас свой порядок: все свежие покойники должны находиться рядом. Так их проверять удобнее.

«Пробудившихся «старичков» не слышу. Если кто-то и проснулся, то лежит очень глубоко. Но есть ещё трое праховых среди неспокойников», – свистнул Ярь.

Ясно. Ускоряюсь.

Я свернула карту, натянула на глаза капюшон, прихватила посох и окунулась в ледяную морось. До склепа силды – пять минут бегом.

Бегом!

Красный туман путался в ногах, скрывая тропы. С мокрых ветвей противно капало. Я в считанные минуты продрогла и пропиталась запахом прелой листвы, поэтому к склепу примчалась быстрее обычного. Нырнула под ракушечный навес, провела навершием посоха по двери и, едва та распахнулась, шмыгнула в сухое тепло склепа. Сбежала по ступенькам вниз, в красноватый сумрак, и выдохнула.

Силда Душана не спала – маленькая, сухонькая, седенькая, одетая в серебристое платье с чёрной шнуровкой на вороте и рукавах, она лежала на отходном столе и что-то тихо напевала. И при виде меня бодро села.

– Деточка! – силда чуть не прослезилась. – Девочка моя! Ты уж извини за беспокойство, я стараюсь, но не спится!

– Доброе утро, – я откинула с головы капюшон и быстро подсушилась наговором «капля к капле», после сбросив водяной ком в фонтанчик у стола. – Сейчас разберёмся.

Покойникам не нужно ни есть, ни пить – шум воды их успокаивал и продлевал сон. А нам вода требовалась, чтобы омыть тело, если покойник явился неподготовленным. И больше в склепе ничего не было – фонтан, круглый отходной стол, красные факелы на стенах да тайники с личными вещами – перебрать свои сокровища, если не спится, вспомнить. Или же от семьи спрятать – навсегда. По своим причинам.

– Знаки в моём склепе целы и полны силы, – доложила силда Душана.

– Но что-то вас разбудило, – заметила я, внимательно изучая стол. – Наружу выходили?

– Да, – она покраснела. – Виновата, деточка. Вынесло.

– Вынесло? – задумчиво повторила я. – Объясните? Да вы ложитесь. Успокойтесь.

Силда Душана улеглась, закрыла глаза, подумала и тихо сказала:

– Знаешь, был у меня один случай при жизни... Пожар в доме. Ночью, когда все спали. Клянусь, деточка, я не помню ни криков, ни запахов дыма – но очнулась я тогда уже на улице. Вынесло меня. Вот как есть вынесло сонную от беды подальше. Соседи говорили, кричали под окнами – а лето, окна открыты, они громко кричали. Видать, во сне услышала, поняла, да не запомнила.

– То есть что-то вчера вас тоже напугало, – я хмуро кивнула. – Или звуки, или вспышки силы, или ещё что-то. А сейчас?

И верно: знаки в порядке. Стол в порядке. Всё в порядке – в видимом. И никаких последствий вспышек силы.

«Да, никаких, – подтвердил Ярь. – Глубинных – тоже. В этом смысле земля спокойна».

– И сейчас не спится, – просто ответила силда.

– Тревожно? – уточнила я. – Постарайтесь объяснить. Что это – последствия вчерашнего испуга, и вы до сих пор растревожены? Или же что-то не так здесь – в склепе? Не торопитесь. Прислушайтесь к себе. Послушайте себя. В вас это беспокойное – или вовне?

Силда Душана с минуту лежала молча, а потом прошептала:

– Знаешь, как жужжит что-то. Будто бы комар зудит – тихо-тихо, но так противно... В склепе это. Да. В склепе.

У покойников притупляются все органы чувств: со временем они перестают видеть краски; хуже слышат, не различают мужской и женский голоса, теряют смысловую связь со звуками; не обоняют и не осязают. Но кое-что остаётся с ними надолго, иногда даже до прахового состояния – то, чем они занимались всю жизнь и что подпитывается силой. Художник может совсем потерять слух, но и через десять лет спячки в сумраке различит цвета. А певцы и музыканты...

– Вы, кажется, играли на сцене?

– О да, – силда Душана мечтательно улыбнулась. – И певицей, и актрисой я была посредственной, но в музыкальных постановках с пением и игрой я блистала. И музыку к пьесам писала сама. Всю жизнь у меня с музыкой такая любовь....

Что здесь издаёт тревожные звуки? Стол, фонтан и земля. Если силда слышит кладбище – если земля рябит и гудит, – то я ничем не помогу. Добавлю, конечно, силы знакам, но беспокойство не уйдёт, и в любой момент силду Душану может снова вынести из склепа. А если всё-таки нет...

Проверим простейшее.

Я села на пол, прижала ладонь к земле и зашептала наговор, отводя водяную жилу. Фонтанчик замолчал. И я так остро ощутила тишину – глубокую, звенящую, плотную... Спокойную. Успокаивающую.

– Ох-х-х, хорошо-то как... – прошептала силда Душана и зевнула. И снова зевнула. И уснула.

Вода, значит, – звуки воды... На всякий случай я отвела водяную жилу подальше, заодно осушив фонтаны в нескольких ближайших склепах. Встала и снова развернула карту. Так, кого ещё могла побеспокоить вода? Я посмотрела на отмеченные склепы. Ну вот. Все проснувшиеся покойники – все двадцать пять – имели либо развитый слух, либо развитое обоняние. И могли забеспокоиться от странных звуков или запахов.

Я снова села на пол, нащупала отведённую водяную жилу, проследила её направление и почти не удивилась, обнаружив, что она брала своё начало из крупной глубинной жилы, которую использовали и для фонтанов остальных проснувшихся. А ещё она же питает мой дом и часть древних подземных склепов – тех самых, в которые даже Ярь боялся заглядывать.

– Ты понял, да? – тихо спросила я. – Что-то растревожило подземные воды. Или кто-то.

«Ничего подобного не припомню. Посмотрим вечером архивы, – коротко свистнул Ярь. И после паузы заметил: – Или поговори с силдом Дивнаром».

– Это быстрее, – со вздохом согласилась я.

Силда Душана крепко спала и во сне улыбалась, как ребёнок. Сны им всё-таки снились – воспоминания о прожитой жизни. И силда явно видела во сне что-то крайне приятное. Хвала праху. Загляну в остальные склепы – для подтверждения догадки, а дальше – по обстоятельствам.

Я встала, убрала в карман карту, проверила отходной стол, закинула на плечо посох и для начала отправилась в те склепы разбуженных, откуда вода уже ушла. Перебегая под дождём от первого склепа ко второму и дальше, я везде обнаружила одно и то же – фонтаны молчали, а покойники крепко спали.

В отличие от тех, в чьих склепах по-прежнему шелестела ниточно-тонкая струйка фонтанной воды – беспричинно тревожа и прогоняя сон.

Выйдя из последнего склепа разбуженного упокойника, я позвала помощника:

– Ярь! Нет смысла метаться по кладбищу. Я отсюда перекрою воду в остальных склепах. Следи за неспокойниками. Если сразу уснут, дай знать. А к беспокойникам загляну, они всё равно рядом с моими первыми праховыми.

Беспокойники мало спят, и в них сохранилось больше чувств. Больше памяти чувств. Может, получится дополнить картину новыми деталями.

Помощник понятливо свистнул.

Туман почти разошёлся, и дождь почти закончился, в сером воздухе дрожала лишь привычная липкая морось. Я села на колени, отложила посох и занялась жилой – отводя даже те её отростки, которые шли к дому. Новые позже подведу – дело-то на две минуты. И, главное, оно не требует работы с посохом. То есть я быстро управлюсь с праховыми, и мы с посохом до вечера успеем друг от друга отдохнуть. И Сажен на сей раз мои планы не скомкает. Не должен.

На Красном творится что-то непонятное. Нельзя оставаться без поддержки посоха, пока я не пойму, что именно.

Закончив с жилами, я подняла посох, встала и немедля занялась следующим делом.

Обитель беспокойников находилась рядом со святилищем и домом смотрителей. Больно уж эти ребята тревожные и резвые на побег. С неспокойниками тоже возни много, но они хотя бы не уходят далеко от родного склепа. В отличие от беспокойников. Только отвернись, а они уже гуляют и всегда норовят забраться подальше – к упокойникам, в обитель перебравших силы животных, к мертвецам. И силы в них много, и прыти – они даже «мосты» открывать умели. Поди, угонись за ними.

К счастью, сейчас троица моих подопечных собралась в крохотной беседке у центрального фонтана и о чём-то взволнованно перешёптывалась. При виде меня они дружно замолчали. Колоритная из них получилась компания. Первый, Видан, – очень высокий и худой, седой; второй, Ровнар, – среднего роста, мускулистый, плотный, чернявый; третий, Зордан, – низенький, пухленький и кучеряво-рыжий. И все – бывшие служащие островной Управы. Правда, про Зордана говорили, что он долго подворовывал, а после поимки подался в ищейцы, кем и кончил – судя по многочисленным нашивкам на плаще, славно.

Нет, не надо мне такого второго...

Я поднялась по ступенькам, раздвинула «шторы» плюща и бодро поинтересовалась:

– Ну, почтенные силды, чем порадуете?

– Вода воняет, – сразу же ответил Зордан. – Испортилась. Что родное моё тухлое болото на Топких северных островах стала. Во всей нашей обители.

А не рано ли я неспокойников-то уложила? Надо бы...

– У неспокойных она была горячая, – Зордан словно мои мысли прочитал. – Раскалённая. Они все проснулись от жары. А по упокойникам сама поняла, да? Я всё вызнал, Рдянка, не зря же ищеец. Мы бывшими не бываем.

– Питающая жила у нас одна, – я прислонила посох к столу и села на земляную скамью рядом с Виданом. – В моём доме – никаких странностей.

А вот не занялась бы я вчера уборкой – не заметила бы сейчас. Моего дома испорченная вода не коснулась.

– Мы тут прошлись по трём обителям, – Зордан переглянулся с Виданом, то ли разрешения испрашивая, то ли поддержки. – Общие верхние фонтаны проверили – у нас, упокойных и неспокойных. Чистейшая вода везде, – и прямо спросил: – Нам спать или бдеть?

Сила из троицы била тем же горячим фонтаном. И так же беспокоила, и так же будила внезапно, а после не давала спать, требовала движения, толкала на подвиги. И за те годы, что беспокойники провели в относительной спячке, силы почти не убавилось. Знаки вытягивали её по жалкой капле в месяц.

Ладно, нет смысла скрывать очевидное.

– Что-то происходит, – признала я мрачно. – Если бы вода испортилась одинаково – протухла или нагрелась, – то, да, это природа. Мелкие очаговые вспышки силы, которая не прорвалась наружу. Прочие чудеса островов. Но разное воздействие воды из одной и той же жилы на вас плюс нормальная вода у меня – это даже не чудеса. Это нечто иное.

– Внешнее влияние, точно, – Зордан кивнул. – Кто-то тебе подлянку подкидывает, Рдянка. Кому хвост прижала? Ну?

– Или испытание, – солидно вставил Видан. – Дед твой любил такие, помнишь? Западню тебе обустроить, чтоб проверить, мог же?

Силд Видан – мой самый первый покойник, принятый на опеку без деда. И он успел пообщаться с парой старых беспокойников, которые, на моё счастье, отчалили в Небытие вслед за дедом.

– Или «старичок», – подал голос Ровнар. – «Старики» много чего портят по дороге, пока выход из подземий ищут.

– Красное рябит, – я топнула ногой. – Земля странно волнуется. А в святилище вы, конечно, утром заглядывали и тоже всё заметили. Знаки за ночь сильно опустели.

– Это не мы! – в один голос заявила троица беспокойников.

– Что-то происходит, – повторила я. И решилась: – Ладно, бдите. Всё равно же не уймётесь. Но давайте так: один спит – двое дежурят. Спать – честно спать, уважаемые силды! – хотя бы тридцать часов в седмицу. Это самый малый обязательный порог для вас, иначе больно будет. Очень. Помните? Мне за вами следить некогда. Через седмицу проверю. Не убудет силы – запру, уж извините, в склепе к праху.

– Будем спать. Я расписание составлю и прослежу, – пообещал Зордан.

А Ровнар щербато улыбнулся:

– Мы же не враги себе, Рдянка. И тебе. Ну уж коль неймётся – ну дай полезными побудем.

Я кивнула и посмотрела на Зордана:

– Вы же заметили, да? Что вода испортилась только в моих склепах и у моих покойников?

– Потому и говорю, что подлянка, – он тряхнул рыжими кудрями. – Тебе.

– Да никому я ничего плохого не сделала, пока смотритель, – я поморщилась. – И сама по себе тоже. А вот дед успел. В упокоении многим отказывал. На язык острым был. Подопечных безжалостно гонял. После его ухода на деда сразу несколько покойников своим родичам пожаловались. Ко мне аж из Управы разбираться приходили. Хорошо, силд Дивнар тогда за мной присматривал и вмешался. Из-за деда разве что мстят, если иначе не получилось.

– Пять лет прошло, – напомнил Ровнар. – Не поздновато ли спохватились?

– Я тебя умоляю, Ров! – фыркнул Зордан. – Есть такие злопамятные твари, что и через десять лет мстить будут, и через двадцать, и даже внукам, и даже уже мёртвым. Лишь бы душу свою поганую потешить. Знаешь, сколько я таких паскуд переловил?

– А скольким по молодости помог? – ухмыльнулся Ровнар.

Зордан набычился.

– Молчать, – веско произнёс Видан. – Потом скандалить будете. Рдяна – это не мы, бездельники. Некогда ей вас разнимать. Рдян, у нас пока всё.

Я спохватилась. Да, ещё же праховые.

– Дежурьте. И чуть что – или ко мне, или к Ярю. С любыми мелочами. Спасибо, силды.

Подопечные дружно попрощались, но, уходя из беседки, я заметила, что глянул Зордан на Ровнара отнюдь не дружелюбно. Ладно. Они же мёртвые. Если подерутся, то лишь похоронную одежду попортят да местность. Которую потом сами же и восстановят.

А у меня – праховые.

Я так торопилась, что на ступеньках едва не споткнулась о крупную чёрную кошку. Та ловко увернулась, сверкнула тёмными глазами и томным голосом Мстишки поинтересовалась:

– Ну что, подруга, в гости ждёшь?

– Погоди, Мстишь, подальше отойду, – прошептала я. – Тут много беспокойных ушей.

Кошка Чернояра – помощница соседей, вроде моего Яря. С тем лишь отличием (кроме облика), что она смело ходила по другим островам. А Ярь боялся – одну меня оставлять, без присмотра. Даже на час.

«Неправда!» – возмущённо засвистел Ярь.

– Правда, – усмехнулась я, быстро направляясь к дому.

Помощник засвиристел-засопел и добавил:

«Неспокойники спят. «Старичков» пока нигде не наблюдаю».

– Спасибо, друг.

Кошка бесшумно следовала за мной. Мы вышли на широкую главную тропу, и Черна запрыгнула на ближайшую скамейку под раскидистым деревом. Я села рядом, открыла флягу и улыбнулась:

– Мстишь, я тебе всегда рада и всегда жду, ты же знаешь. Даже если без предупреждения появляешься. Всё равно я всегда здесь.

– Но? – многозначительно продолжила подруга.

– Дел – завались, – честно сказала я. – Осень же, прах её, сыпучая. И Сажен сегодня на отработку прийти должен.

– Опять сняла его с очередного дерева? – Мстишка рассмеялась. – Не надоело?

– Надоело, – я достала мешочек с сушёными гадами. – Но знакомый ищеец нужен. К нам же и убитые приходят, и преступники. Из Управы ищейца не дождёшься, а свой сразу прибежит, тем более если должен.

Кошка посмотрела на меня с задумчивым прищуром. Да, на Сажена у Мстишки был зуб. Особенно потому, что он так и не признался, зачем полез в смотрительский тайник.

– Ладно, втроём быстрее справимся, – наконец согласилась она. – И даже не подерёмся. Я умею быть доброй, Саж умеет быть милым, а ты умеешь очень по-дедовски грозить посохом. Заодно и накормлю. Обоих. Ты же опять одной «сушёнкой» питаешься?

– Я вчера суп сварила! – возмутилась я.

– Ну да, ну да, – фыркнула Мстишка. – Знаю я твою стряпню. Прожевать иногда можно, но выглядит так мерзко, что всякий аппетит теряешь. Продукты заодно принесу – папа вчера в город сходил и всё для нас взял. Что у тебя сейчас на очереди?

– Праховые, – уныло перечислила я. – Документы. Уборка. И прочие проверки знаков.

– Выхожу, – решила Мстишка. – С обедом. Сначала поешь, а потом пойдёшь по своим праховым. Мне что поручишь?

Я стеснялась нагружать подругу своей работой, но лишь до тех пор, пока однажды, пользуясь моим отсутствием, она не нашла работу сама – и не взялась отмывать и отчищать от пунцовой плесени второй этаж, перепутав дедовы записи. Нет уж, есть дела поважнее.

– Сажена я отправлю к мертвецам, – я глотнула чаю. – Вам же проще подальше друг от друга? На тебе тогда обитель неспокойников и листва.

– Надеюсь, это недоразумение однажды по-настоящему тебе пригодится, – кошка спрыгнула со скамейки. – Хоть раз. Кстати, ему же можно твой суп скормить. Жди. И не перебивай аппетит.

Черна исчезла в кустах.

Я допила чай, взяла посох, встала и послушно побрела к дому.

Мстишка с раннего детства строила всех подряд. И трое её старших братьев, и даже иногда родители, и тем более я – все ходили по струнке. И все мы её обожали – за командирским нравом скрывалась добрая, искренняя и любящая душа. Которая всегда скажет правду и поддержит в сложное время. Примчится на помощь, даже если накануне с ней разругались вдрызг. За своего порвёт любого. И после ночи дежурства, поспав в лучшем случае часов пять, схватит посох и прибежит на чужое кладбище убирать листву.

Накануне дедова ухода мы с Мстишкой ужасно поругались – она опять пыталась мною командовать, я привычно сопротивлялась, слово за слово... Но когда дед ушёл, она первой узнала об этом от Яря, собрала вещи, заявила отцу, что уходит жить на Красное, и перебралась ко мне на две седмицы. С тех пор я перестала сопротивляться. Она такая – и всё на том. Важно другое – что она никогда не бросит меня в беде (и не только).

Дома я поставила посох в угол, разулась, разделась и поспешила на кухню – подвести водяную жилу к фонтанам, расшевелить огоньки силы, согреть отсыревший дом и вскипятить чай. Конечно, подруга слегка не вовремя – я собиралась обедать, закончив с праховыми...

Хлопнула входная дверь – знакомо и по-командирски. По-хозяйски. Огоньки, предчувствуя Мстишку, сами завозились, разгоняя по кухне тепло, а по очагу – жар. Чайник тут же взволнованно забурлил. Я сняла его с крючка, поставила на стол и полезла в подвесной шкаф за посудой. Заметила во втором очаге забытый котелок с супом и поспешно сунула его в «холодный» сундук.

Мстишка появилась на кухне и по-хозяйски огляделась. На полголовы выше меня, смуглая, с чёрными глазами, вздёрнутым носом, косой чёлкой и двумя тёмными толстыми косами до попы, в длинном тёмно-красном платье с высоким воротом и чёрной шнуровкой. Половина свободного мужского населения Нижгорода ходила в Мстишкиных поклонниках, а вторая половина втайне об этом мечтала и ждала своей очереди. А подруга выбирала – медленно и тщательно. Но пока безрезультатно.

– По-моему, – Мстишка поставила сумку на стул и внимательно изучила потолок, – это твоя самая успешная практика работы с землёй, наговорами и половой тряпкой. Кого ждёшь?

– Понятия не имею, – я достала из шкафчика чашки. – Это Красное кого-то ждёт. Ну и я на всякий случай.

Прах, утреннюю посуду помыть не успела...

– А я-то думаю, отчего Красное такое нервное, – подруга нахмурилась. – Сколько дней?

– Четвёртый. По тому, как Ярь заметил. Я заметила только вчера вечером, – я бочком придвинулась к фонтанчику и заткнула чашу пробкой.

– Может, пусть папа послушает? – Мстишка зашуршала сумкой и загремела посудой. Обалденно запахло мясом с грибами. – Он всегда интересовался зовами и прощаниями, наловчился отличать одно от другого.

– Напишу, – я взяла тряпку, зелье и заскребла котелок из-под каши. – Или ты передай. Мне не только по поводу зова совет нужен.

– Что случилось? – встревожилась подруга.

Я коротко пересказала, заодно вымыв посуду.

– У нас тоже такое было, – удивила Мстишка. – Года два назад, ближе к осени. Точно так же испортилась вода, так же пробудилось около тридцати покойников в разных обителях. Мы всё Чёрное перерыли – ничего не нашли. Ты обитель животных не проверяла? Загляни после обеда или Яря отправь. У нас тогда испортилась вода в верхних фонтанах.

А до животных мои бравые беспокойники-то не дошли...

«Уже лечу», – свистнул Ярь.

– И ничего? – я расставила посуду на подвесной сушилке и повернулась, вытирая руки полотенцем.

– Ничего, – Мстишка покачала головой. – Ничего не нашли – ни на кладбище, ни в архивах, ни в памяти Черны. Проблемы с водой случились всего один раз – на одну ночь – и больше не повторялись. И за ними ничего другого не последовало. Так что, Рдянка, если это и подлость, то не только для тебя. Ну или, возможно, объявилась наша древняя неспокойница и головная боль – Гулёна. Сама знаешь, она то воду испортит, то плесень притащит, то защиту продырявит, когда с кладбища на кладбище прыгает... Есть садись.

Гулёна – да, вариант. Но если не только она...

– А чьи именно покойники просыпались? – меня тревожило, что проснулись только мои.

– Общие, Рдян. У нас нет деления на то, чьи. Они все наши. Но проснулись только свежие. Кто года три-четыре как спал.

«В верхних фонтанах обители животных вода грязная, – сообщил Ярь. – И с каким-то осадком. Ухожу на облёт остального».

Я села за стол и повторила вслух.

– Всё как у нас, – озабоченно подтвердила подруга, раскладывая вилки. – Папа сейчас отсыпается после города. Вечером передам. Два случая – уже точно не просто так. Кому-то мы, смотрители, оттоптали кое-что важное и нежное.

Мясо с грибами и овощами в горшочках пахло изумительно и таяло во рту. Я расправилась со своим обедом моментально. Мстишка глянула на меня и покачала головой:

– Приходи-ка ты к нам на ужин почаще, а?

– Зимой – да, – пообещала я, разливая чай. – Наверное.

– Всё стесняешься, – неодобрительно заметила подруга, выискивая в тушёных овощах грибы. – Не хочешь быть нам обузой. А мы же вообще-то ещё и родственники. Зовут – значит, приходи. Мама обижается, если ты вроде как «не можешь». Ну и что, что она с твоей матерью не ладила? Тебя она любит и всегда ждёт. Сколько раз это повторять?

– Не знаю, – я придвинула к ней чашку. – Сколько хочешь. Я себе некоторые вещи уже двадцать лет говорю – бесполезно. Не судьба.

– Вернее, вредность. И повышенная упёртость, – Мстишка отложила вилку, понюхала чай и одобрительно улыбнулась: – Вот что ты умеешь – то умеешь. Никто лучше тебя чаи не делает. Ягодно-травяной? Свежий сбор?

– А то, – я встала, убрала со стола грязную посуду и зашарила по шкафчикам. – Лето было спокойным, и мы с Ярем пропололи все окрестные острова. В синем сундуке готовые сборы и полный чердак неразобранной травы, ягоды и грибов. Готовое забирай, к зиме ещё вам сборы сделаю. Грибы, если что, в зелёном сундуке.

– Чаями нас снабжать ты не стесняешься, а...

– Мстиша! – я грохнула о стол корзинку с ореховым печеньем. – Ну хватит!

– Нет, не хватит, – подруга снова занялась своим обедом. – Я буду тебя донимать, пока жива. Смирись.

– Мечтай-мечтай, – хмыкнула я и глянула на ходики.

Проглотила чай, прихватила пару круглых печенюх и подскочила:

– Всё, я ушла.

– На ужин что приготовить? – Мстишка отодвинула горшочек и с подозрением изучила печенье. Поняла, что не я стряпала, и расслабилась.

– Да всё равно. Всё съем.

– Скучная ты, – подруга взяла чашку с чаем.

– Удивила, да, – я улыбнулась. – Спасибо, что пришла. До вечера!

– Угу.

Обуться, одеться – и к праховым. И все пятеро – в обители неспокойников. А потом – вода. Потом, я сказала! И хорошо бы Мстишка приготовила ужин сейчас. Если мы с ней пересечёмся за уборкой, то болтать будем больше, чем работать. Душевно поболтать – оно, конечно, полезно, хоть не одичаешь (совсем), но дела сами себя не сделают (к сожалению).

До ближайшего прахового я добралась за десять минут – мимо святилища, по шуршащим от листвы старым тропам, петляющим среди древних деревьев.

– Ярь, новых праховых нет? – негромко спросила я.

«Нет. И на кладбище всё спокойно», – доложил помощник.

Я выбралась из-под сплетения низких ветвей к ракушке, над которой поднимался искристый красный дымок.

– Давай ко мне, – я подошла к двери, прочитала на табличке имя и провела навершием посоха по двери. – Быстрее справимся.

Ярь тут же вынырнул из алой вспышки. А дымок, вьющийся над ракушкой, исчез, едва я открыла дверь. И повалил из дверного проёма, облаком скапливаясь под навесом. Резко запахло старым склепом. Я вытянула свободную руку и пошевелила пальцами, собирая землю. Наговором свивая её в кувшинчик.

– Мир твоему праху, Умнар Вых, – проговорила я тихо.

Облако скрылось в кувшине, он полыхнул красным, и на земляном боку появилось мерцающее имя.

– Относи, – я протянула кувшин Ярю. – В беседку к северным воротам.

Ярь исчез вместе с кувшином, а я достала справочник с грифелем и записала – имя, прозвище, даты захоронения и праха. Позже оповещу родственников, и пусть решают, что делать с прахом – или здесь хоронить, или домой забирать. Под «здесь» всё давно готово – и лопаты в сарайке при обители мёртвых, и расчищенные места там же. Мне от них нужно лишь уведомление – прах забрали и (или) прикопали там-то.

Спрятав справочник и грифель в карман куртки, я дважды обошла ракушку – сначала сметая в сторону листву, а потом тщательно прорисовывая заострённой пяткой посоха знаки. Когда круг из них замкнулся, я прошептала прощальный наговор и с силой вонзила посох в последний символ. Земля дрогнула. Ракушка осыпалась прахом. Плющ с обиженным писком змеёй метнулся в сторону деревьев. А подземный склеп с погасшим отходным столом и тайниками опустился на второе подземное кольцо – смещая собой те, что были под ним, ещё ниже.

Всё. Площадка для следующего неспокойника готова, номер для нового склепа свободен. А тайники... Покойники редко берут с собой завещанное родным. Только личное. И порой опасное – для мира, для людей, для наших чудес. Такое навсегда остаётся сокрытым в землях Красного – становится его имуществом. Но, случается, кладбище решает вернуть вещи в мир – и возвращает. Или даёт знать – приходи подземельями и забирай, – или просто подбрасывает к дому. И что мы только с дедом ни находили на крыльце в своё время... От любимых домашних тапочек до мешочков с золотом.

– Ярь, пометь потом на всех картах новые смещения склепов, пустые площадки и свободные номера, – напомнила я.

«Сделаю», – свистнул он.

Это его личное чудо – править и оттиски со старых карт, и нашу постоянную карту так, что не видно ни одной правки.

Плющ распищался, явно предупреждая своих друзей: давайте, мол, бегом с навесов, пока не поздно! Ярь вернулся и завис в воздухе. Я закинула на плечо потяжелевший посох, нашла взглядом следующий дымок и поспешила к очередному праховому. Всего четверо осталось, и все рядом – мне вообще-то везёт. Хотя лучше бы одно большое дело делать, чем десяток мелких. Мозг за ними не успевает.

Ладно, потом ныть буду. Если соберусь. Может, даже Мстишке пожалуюсь за чашкой чая. Она отчего-то любит чужие «сопли» и обожает утешать.

Дело делалось быстро и привычно – ещё с двумя праховыми я закончила за полчаса. А перед четвёртым замедлилась – заслушалась. Мстишка убирала листву на главной тропе и пела. Я сразу узнала старинную балладу о юной деве, которая после Разлома оказалась одна на крохотном островке. Высокий грудной голос Мстишки поднимался к серому небу, сливался с шелестящей листвой и ветром разносился по обители. Я оперлась о посох и слушала, слушала, слушала... Сотни раз слышала, как подруга поёт, но каждый раз всё во мне замирало, зачарованное, и почему-то пощипывало глаза.

«Хороша!» – пронзительнее обычного свистнул Ярь, часто-часто моргая. Он тоже застыл в воздухе, распахнув крылья и впитывая песню.

– Не то слово! – я отмерла и решительно взялась за посох. – И оттого пока лишь младший смотритель – никак не может выбрать между кладбищем и сценой.

«Черна сказала, Мстинара тебя бросать не хочет. Что тебе без неё трудно», – заметил помощник.

– Ну да, – неохотно признала я, расчищая листву вокруг ракушки. – Но о некоторых вещах и мне бесполезно говорить, и ей. Пока здесь не будет толпы помощников, Мстишка нас не бросит. А ещё она боится новых дел и перемен. Не только в нас дело.

...но и в нас тоже. Никто на Красном работать не хочет. Сначала его избегали из-за лютого нрава деда, а потом... Не знаю. Наверное, из-за слухов. Или ещё чего-нибудь. Но, может, сейчас кладбище наконец-то нашло в городах Сонных островов помощников и зовёт? И хоть бы дозвалось...

Мстишка снова запела, и почти сразу же по кладбищу разнёсся нежный колокольный звон. Я дорисовала последний знак и достала из нагрудного кармана куртки маленький колокольчик. Перевернула и посмотрела, на какой знак на ободе указывает язычок-стрелка.

– Северные ворота, – определила бегло. – Сажен, поди, нарисовался. Ярь, встреть и проводи его к мертвецам – на западный участок обители. И записку передай, – я убрала колокольчик и снова зашарила по карманам куртки. – Сейчас напишу.

«Сажен же знает наше кладбище. Зачем его провожать?» – удивился Ярь.

– Потому что я знаю Сажена. Он сразу начнёт совать свой любопытный нос во все сарайки, склепы и могилы. Проводи и присмотри, чтобы никуда не лез.

Грифель, бумага, справочник подставкой... Ярь улетел с запиской, а я вернулась к прерванному делу и с сожалением прислушалась к удаляющейся песне Мстишки. Ладно, зима начнётся – наслушаюсь. Зимой – лютые шторма, народ сидит по норкам, а на кладбище появляется только по случаю покойников, и то не всегда – чаще всего появляются одни покойники. А родственники подтягиваются попрощаться лишь весной. Чисти изредка тропы, пополняй раз в месяц знаки в святилище да поглядывай, нет ли праховых. Благодать.

Закончив с четвёртым праховым, я сунула кувшин в карман куртки и поспешила к последнему.

– Ярь, больше праховых нет?

«Нет, – свистнул он. – Свободна».

– Издеваешься?

Ярь просвиристел что-то невнятное и извиняющееся. Дескать, он не нарочно и вообще не это имел в виду.

Я очень быстро и сердито упокоила последнего прахового, сунула кувшин под мышку, закинула на плечо изрядно потяжелевший посох и заторопилась домой – заполнять отчётные бумаги.

– Ярь, освободишься – кувшины на крыльце.

 «Принял», – коротко ответил помощник.

Посох, на удивление, оказался не таким тяжёлым, как я ожидала. Значит, и трёх-четырёх часов отдыха хватит.

Дома я разулась-разделась, заскочила на кухню за чашкой чая и помчалась в кабинет. Достала справочники, нашла имена родственников и первым делом написала записки им, отправив наговором «из ладони в ладонь» (и мне всё равно, чем они сейчас заняты и где находятся; когда есть время, тогда и пишу). А после выкопала из стопок бумаг черновик подтверждения смерти, нашла в ящике стола бумаги с печатями и взялась за документы для Управы. Медленно, печально и очень внимательно. Одно слово пропустишь или не то напишешь – заново писать заставят, заразы дотошные.

Ярь знал, чем я занимаюсь, и мудро помалкивал. Но как только я расписалась на последнем документе, помощник встревоженно засвистел, докладывая:

«В обители мертвецов верхние фонтаны переполнены – вода бьёт через край».

– Почему-то не удивил, – проворчала я и достала из ящика стола почтовую управскую тубу из старой тёмной кожи.

«Сажен не отлынивает. Уже почти закончил с западным участком», – добавил Ярь.

– Ленится, как обычно. И, конечно, не сам метёт, а наговорами, – я аккуратно свернула первую бумагу и сунула её в пустую тубу. – Дальше пусть берёт южный участок.

«Направлю», – свистнул помощник.

Обители расходились вокруг святилища кольцами. Первое кольцо, разделённое пополам, – беспокойники и неспокойники. Их всегда было меньше других, а внимания они требовали больше. Второе кольцо, шире первого, – обители упокойников и животных. Третье, разделённое на четыре участка, – сплошные мертвецы: ближе к северным воротам – наши праховые, а остальные – и случайные, и опознанные, и безымянные. А последнее кольцо перед стеной – древний островной лес.

По-хорошему, у мёртвых тоже надо прибраться – опустить вниз невостребованные кости и освободить место, – но у меня никогда не хватало на это сил. Даже зимой. Но с каждым годом нам с посохом становится всё легче работать, так что дойдут руки. Обязательно.

Бумаги одна за другой исчезли в управской тубе. Я навела на столе порядок и позволила себе пять минут просто попить чаю. День пролетел незаметно – сумерки на пороге, – но до ужина я ещё успею разобраться с водяными жилами и фонтанами.

– Ярь, где сейчас Мстишка? – я встала и потянулась.

«Недалеко от дома. Услышишь», – сообщил помощник.

Оставлю посох дома и попрошу Мстишку открыть мне «мост» в обитель животных. Первый год, когда нам с посохом было совсем сложно, подруга разметила всё Красное и без проблем отправляла меня на любой край кладбища.

Искать Мстишку не пришлось: едва я вышла из дома, как сразу её увидела – довольную, растрёпанную, с тонким чёрным посохом под мышкой.

– О, ты тоже здесь, – она удобнее перехватила посох. – Я закончила. Сейчас быстро ужин соображу...

– ...поедим – по домам, – строго сказала я, спускаясь с крыльца. – Даже не целься на обитель беспокойников. Тебе ещё ночью у себя дежурить. И не спорь, Мстиш. Вот выберешь смотрительскую работу – переходи ко мне, бери звание среднего и работай хоть до беспамятства. По старой дружбе я тебе так упахиваться не позволю.

– Ладно-ладно, – проворчала подруга. – «Мост» нужен?

– Да, на границу между обителями животных и мёртвых, – и добавила: – восточная граница, напротив восточных ворот.

– Да помню я, – фыркнула Мстишка и небрежно чиркнула посохом по каменной тропе. Узкая угольная полоса вмиг вспухла и зачадила чёрным. – Я же в детстве больше здесь обитала, чем дома. Каждый угол знаю. Иди. Обратно как?

– Пешком, – я пожала плечами и с иронией добавила: – Прогуляюсь и разомнусь. Дай знать через Яря или запиской, когда всё приготовишь. И сразу же после ужина...

– Зануда, – припечатала подруга и гордо удалилась в дом.

Я нырнула в чёрный туман «моста» и через мгновение вышла посреди утопающей в красно-рыжей листве каменной тропы. И, куда ни глянь, шелестели подвижные горы листвы, уже начинающей подгнивать. А древние деревья, словно издеваясь, неспешно роняли лист за листом, но не облетели даже на треть. И ведь всего-то четыре дня назад здесь убиралась! И вот опять.

Совесть моя всё-таки не выдержала. Я опустилась на колени, прижала ладони к тропе и зашептала наговор. Земля лениво всколыхнулась и затянула в свою утробу все лиственные кучи в двадцати шагах от меня. И всё – пока всё. Я решительно заткнула совесть и поспешила к фонтанам. В обители животных обычно тихо – в отличие от людей, звери быстро отдают силу и быстро уходят, не доставляя нам, смотрителям, проблем.

Пропетляв тенистыми тропками, я вышла к очередному ракушечному островку – к фонтану с квадратной чашей в окружении увитых плющом склепов. Где так воняло... Точно Зордан подметил – болотом: тухлым, едким. А вода в чаше стала вязкой, потемнела и только что не лопалась болотными пузырями.

Кто бы ни был этот шутник или мститель, какие бы причины ни толкнули его на это... Поймаю и надеру задницу. Да, по-дедовски и посохом. Если бы не вода, я бы уже одну обитель от листьев вычистить успела.

Всего в обители соорудили пять больших фонтанов и с десяток мелких – чтобы умыться жарким летом и воды глотнуть, да и деревьям влажность полезна. Нижних здесь не было – зверьё и так отлично спит. Хвала праху. Отвести воду, почистить от гнилостной грязи чаши – дело получаса. Новую жилу я подвела буквально минут на десять, чтобы смыть остатки вонючей грязи, и сразу же убрала воду под землю. Во избежание. Да и без надобности она пока. И склепы бы проверить...

«Всё в порядке, – свистнул Ярь. – Здесь никто не пробудился и не сбежал».

И снова хвала праху...

Сумрак сгустился, и по кладбищу побежали цепочки огоньков. Сначала зажглись факелы на склепах и чаше фонтана, потом – плющ и мох, а следом и в ветвях закрутились алые огоньки. И привычно поползла из-под древних корней красноватая дымка – пока светлая, полупрозрачная, невесомая. А мимо меня пролетела стайка мерцающих красных мотыльков.

Пора заканчивать. Нет, Мстишка не будет ждать, когда я приползу на ужин. Она придёт за мной «мостом» и утащит в дом.

Я развернулась и поспешила к обители мёртвых. Самое то время для боязливой меня – когда высокие могильные холмики окутаны туманом, повсюду зловеще горят красные огни, а тьма с усталостью прижимают к земле. И посох дома. Ладно, Ярь, материковые мертвецы – это совершеннейшие мертвецы, так же? Мне бы своих «старичков»-безумцев бояться, а не этих, которые уже вообще и совсем-совсем...

«Я тут», – помощник вспыхнул алой звездой.

Я улыбнулась и посмотрела на него с благодарностью. И до кольца леса, который отделял одну обитель от другой, добралась очень быстро. Вышла вьющимися тропками к обители мёртвых и сразу же, едва вынырнула из-под низких ветвей, услышала знакомый низкий голос.

Сажен тоже что-то напевал за работой – не слишком музыкально, но довольно приятно. А с листвой творилось что-то непонятное – она взмывала в воздух и исчезала. Целиком. Шорох метлы – облако листьев в небе – и пустота.

– Ярь, а куда они деваются? – прошептала я, провожая взглядом очередное исчезающее облако.

Окружённые деревьями ряды безымянных холмов сразу стали выше, а на земляных маковках отдельных могилок показались старые медные таблички. На этом участке покоились в основном неизвестные, вынесенные на остров морем.

– А у меня почему не спросишь? – весело поинтересовался Сажен, выглядывая из-за дерева. – Привет, Рдянка. Выходи уже, нестрашно здесь.

– Кому как, – от ищейца ничего не скроешь. – Привет, Саж. Не устал?

– Да ну, – он снова махнул метлой, очищая от палой листвы очередной ряд холмов. – Лёгкая прогулка перед сном. С полезной практикой. Новые наговоры отрабатываю.

– А какие? – я посмотрела на него с любопытством: без плаща, рубаха навыпуск, рукава закатаны – а не мёрзнет ни разу. Тоже какой-то наговор?

Сажен снова взмахнул метлой и с картинной важностью пояснил:

– Притяжения. Всего лишь притяжения.

«И перемещения», – свистнул Ярь.

Я проследила за направлением метлы и поняла:

– То есть мою листву на соседское кладбище перебрасываешь? А ты в курсе, что там – за тем лесом?

– Конечно, – Сажен поёжился. – Чёрное кладбище. Поэтому – нет, Рдяна. Не угадала. Не на соседское. Но – да, перебрасываю. И пусть делают с этим богатством что хотят.

Я закатила глаза:

– Саж, тут есть редкие породы деревьев! Которые растут только на Красном! Меня же соседи со свету сживут! Честно говори, на кладбища листву перегоняешь или нет?

– Нет, на «пустышки», – успокоил он насмешливо. – На необитаемую островную мелочь. Выдыхай.

Я и правда выдохнула. На мгновение.

– А ты в курсе, что твоих мертвецов вот-вот затопит? – Сажен опёрся на метлу и посмотрел на меня серьёзно. Даже слишком.

– Конечно, – собралась я. И с духом, и вообще.

Обитель была устроена просто: три длинных ряда холмов – узкая полоса деревьев, снова ряды холмов – снова полоса деревьев. А среди деревьев – беспорядочно разбросанные чаши небольших фонтанов. Лето у нас недолгое, но всегда очень жаркое и душное.

 – Пойдём, покажу, – Сажен развернулся и скрылся за деревом.

Ярь выразительно свистнул.

Ну да, как будто я не знаю тут каждый камень... Я пересекла ряды могил и почти догнала ищейца, который уже целенаправленно петлял среди деревьев, со всех сторон красиво подсвеченный красным. Так, идти нам минут пять...

– То есть на «мосты» для листьев у тебя силы есть, а для себя – нет? – поинтересовалась я.

– Себя перетаскивать тяжелее, – справедливо заметил Сажен. – Сильно тяжелее, чем горку листвы. А спустя десять дней непрерывных прыжков по островам бывает и невозможно.

– Десять дней? – удивилась я.

Ищеец остановился, поджидая меня, и пояснил:

– Этот срок отводится на дополнительную проверку, если что-то не нравится. Если что-то кажется неправильным. Если какие-то доказательства сомнительны или не подходят вообще. Парень, которого мне выдали, якобы ограбил художественную лавку – все его видели и все указывали на него. А сам он утверждал, что в это время рыбачил где-то на мелких безымянных островках. Где – не запомнил, их же здесь сотни, и все похожи. Только направление указал. Да, Рдян, десять дней. И остров с самым чётким и свежим следом я нашёл в последний момент – парень не дурак порыбачить, он за лето на десятках островов наследил. На возврат сил уже не было, да и время поджимало – срок истекал. Хватило лишь на прыжок до твоего острова – с надеждой на известное чудо. И мы с тем парнем очень благодарны тебе за помощь, хотя он о ней, извини, не знает.

– А кто всё-таки ограбил? – с любопытством спросила я.

– Простое дело, – Сажен закинул метлу на плечо. – Громче всех кричит «держи вора!» сам вор.

– Те самые свидетели? – удивилась я.

– Все пятеро. Одним ударом двух мух прихлопнуть хотели. Они все в той же лавке работали, и парень что-то пронюхал. Заподозрил. Но доложить куда надо не успел. И его сбросить хотели, и сбежать потом с островов с деньгами. Лавка-то богатая. До материка – рукой подать. А искать их там никто бы не взялся, – ответил он. – У нас тут своих дел полно, а у материковых ищейцев их ещё больше.

– Засранцы, – подумав, высказалась я, прислушиваясь к плеску воды. Очень сильному плеску – обычно фонтаны поют тише и спокойнее.

Он улыбнулся:

– Да не особые. Могли же и убить. Несчастный случай на рыбалке, просто и обыденно. Сбросили труп в море – и жди три года, когда его на чьё-нибудь кладбище вынесет. Может быть. Парень-то материковый, недавно прибывший, без амулета – силой не пропитался. А так его всего лишь криво подставили, и все живы. Но они хорошо скрыли наговорами свои намерения и запутали следы. Долго готовились и нашу работу неплохо знали.

Фонтан зазвучал громче. Я ускорилась, а Ярь уже парил над фонтаном. Оный, круглая чаша на высокой резной ножке, прятался под низкими плакучими ветвями и неизменным плющом. Сажен остановился и отвёл ветви в сторону, пропуская меня.

– Осторожнее, там уже болото, – предупредил он. – Листву я убрал, а жилу не отвёл, чтобы тебе показать. И он не один такой – я ещё пять переполненных по пути насчитал.

Да, вокруг фонтана образовалось то самое болото. Почва была влажной – накануне несколько дней шли дожди, – и вода, льющаяся из переполненной чаши, расползалась грязными ручьями.

«Вода чистая», – отметил Ярь, покружив над чашей.

– И кое-что в них нашёл, – добавил ищеец.

– Что? – я настороженно подняла на него взгляд.

В пальцах Сажена появилась дырявая медно-рыжая монетка.

– За два года я ни разу не видел здесь ничего странного, – за первой монеткой появилась вторая, точно такая же. – Лишь лёгкий и объяснимый беспорядок. Твой помощник очень старался и водил меня кругами, но я всё равно заметил, как шумно у неспокойников и как воняет болотом в обители животных. Внезапный беспорядок с водой – это всегда подозрительно. Это почти всегда чьи-то гадости. Следы которых, особенно свежие, найти довольно просто.

Ярь виновато засвиристел: да, мол, недосмотрел. И найденные монеты не заметил. Ловко ищеец работает.

Я молча протянула руку и забрала монетки – крупные и холодные, точно из «ледяного» сундука. То есть это не Гулёна. Это кто-то другой.

– Неуместный и непроходящий холод – первый признак пакостного чудотворчества, – в ладони Сажена появилось ещё пять точно таких же монет. – Три – отсюда, ещё две – из обители животных. В сливах застряли. Почему-то в ваших фонтанах они очень узкие. Расскажешь, в чём дело? Где ещё вода повела себя странно? И когда всё началось?

Перекладывать свои проблемы на чужие плечи я не любила и попыталась увильнуть:

– А что по монетам?

– Мой мастер-чудесник скажет больше, – Сажен подбросил и поймал монетки. – Завтра. Схожу к нему с утра и озадачу. Так в чём дело?

Ну, попытаться стоило...

Я отвела жилу и коротко поведала известное: со вчерашнего дня разная и тревожная вода в нижних или в верхних фонтанах во всех обителях, кроме моего дома, такой же случай на Чёрном кладбище два года назад...

– Я бы у вас покопался, если вы не против, – заметил Сажен. – И у тебя, и на Чёрном.

Фонтаны замолчали во всей обители, а лишняя вода ушла в землю.

– Если есть время и желание, – я пожала плечами. – Но пока это похоже на дурацкую шутку и вроде безвредно.

– Именно что пока, – возразил ищеец. – А знаешь, почему на Чёрном всё ограничилось странной водой и одним днём? И на что это похоже ещё?

Ярь сел на чашу фонтана:

«На что?»

– Почему? – спросили мы одновременно, но услышал Сажен, конечно, только меня.

– Потому что на Чёрном толпа смотрителей и есть опытный, сильный старший, – прямо сказал он. – Потому что силд Дивнар не будет разбираться, шутка или нет, прикопает – и дело с концом. А здесь вас двое. Всего лишь. Простор. Например, для опытов. Над мертвецами их ставили во все времена. Не удивлюсь, если силд Дивнар на самом деле что-то нашёл или понял, но своим не сказал. Потому-то всё и ограничилось одним днём и одной пакостью. А здесь...

– Повторять необязательно, – я поморщилась. – Напишу силду Дивнару про тебя. Не побоишься? Встретиться?

– Мужик он, конечно, жуткий, но ради тебя – нет, – ослепительно улыбнулся Сажен. – Не побоюсь.

«А зря», – весело свистнул Ярь.

Посмотрим.

– А у меня, сам знаешь, копайся где хочешь, кроме склепов и тайников дома. Только уборку закончи, – предупредила я, роясь свободной рукой в кармане куртки. Где-то там точно есть носовой платок... – Ужинать будешь?

– Ещё не заслужил, – ищеец, спохватившись, удобнее перехватил метлу. – Вот уберу обитель... – и после паузы: – А ты проводишь Мстинару... – и честно закончил: – Нет у меня сегодня настроения быть милым и покладистым.

Он что, мои мысли читает? Но вроде никто не умеет – кроме Яря.

– А как ты узнал, что Мстишка здесь? – удивилась я.

– Пение, – пояснил Сажен. – И ветер. Слух у меня всё-таки ищейский. Кстати, твоя подруга уже здесь, слышу её шаги вдоль могил.

«Точно», – подтвердил Ярь.

– Монеты! – требовательно напомнила я, показывая свои. – Что по ним? Не верю, что ты совсем ничего не знаешь.

– Доразломные, – коротко ответил ищеец. – Материковые. Впитавшие огромное количество силы Разлома. И точно из одних рук – и испортил, и сбросил их в воду один и тот же человек. Остальное – завтра. Я плохо снимаю остаточные наговоры с предметов. Пока отдай мне обе – покажу всё найденное мастеру. Завтра верну – может, и вы что-то вспомните.

«Ну, я – вряд ли, я послеразломный, – досадливо сообщил Ярь. – Архивы?»

Я кивнула. Интересно, кто-то из моих предков сталкивался с подобным? Недовольных и пакостных личностей всегда в избытке.

– Всё, я ушёл, – Сажен спрятал монеты в карман рубахи. – Мстише – привет и наилучшие. Передай, не хочу в такое время дома сидеть. Обожаю твоё кладбище ночью.

Вроде и не меня похвалил, но мне стало так приятно, будто меня.

Он успел удрать очень вовремя. Когда я отошла от фонтана, а Мстишка появилась на тропе, ищейца уже и след простыл. Как и Яря – помощник на сей раз решил присмотреть за Саженом на совесть.

– Сбежал? – насмешливо хмыкнула Мстишка.

– Зато что нашёл!..

– Погоди, домой вернёмся, – перебила подруга, открывая «мост».

За ужином, уплетая густой пряный суп из морских гадов, я рассказала Мстишке о находках в фонтанах. И заодно о желании Сажена покопаться на Чёрном кладбище.

– Ты так ему веришь? Почему? – с подозрением уточнила Мстишка. – А вдруг он сам всё это провернул? И монеты притащил, и остальное? Чтобы потом ещё больше помощи с тебя стребовать?

«Он же ищеец», – строго напомнил Ярь.

– Он же ищеец, Мстиш, – повторила я. – Дед рассказывал, у них какие-то жуткие клятвы перед законами. Ни воровать, ни убивать, ни подставлять, ни врать даже, кажется. Иначе амулет, который даёт силу чудесника, ищейца в прах сотрёт. Тебя просто раздражает, что Сажен пролез в семейный тайник и не признался, зачем. А ещё он не влюбился в тебя с первого взгляда, как все парни Нижгорода. И со второго – тоже. И с третьего. И после того, как ты огрела его букетом. Твоё последнее же обычно всегда срабатывало. Обиженное самолюбие, инстинкты охотника и всё такое.

Мстишка презрительно фыркнула и так ожесточённо заработала ложкой, доедая суп, что я поняла: угадала. Она любила повторять, что мужчины лишними не бывают и в хозяйстве все сгодятся. Сейчас и я признавала, что да. Годятся. И не только для уборки кладбища.

Я неторопливо доела свой ужин и мрачно решила:

– Если Саж найдёт этого... шутника, я с него до конца года ни одной отработки не потребую. Даже если его каждый день с островов и деревьев последним «мостом» снимать придётся. Лишь бы нашёл. Успеешь с отцом поговорить? Или лучше его письмом предупредить?

– Напиши, – подруга отодвинула тарелку. – Он сейчас, поди, уже на обходе, а я вернусь домой и посплю перед ночью. Мне сегодня до семи утра бдеть – мы с папой, скорее всего, разминёмся. Черна передаст письмо, когда он освободится.

Я встала, разлила чай, взяла с подоконника писчие принадлежности и написала силду Дивнару короткое письмо. А Мстишка убрала посуду и достала из шкафчика большое блюдо с пирогами. Я принюхалась и улыбнулась. С морковными. Сажен их всё-таки притащил. А Ярь передал и поэтому упустил тот момент, когда ищеец взялся за поиски подозрительного.

«Но пироги же того стоят, – оправдался Ярь. – И глаз с него больше не спущу».

Ладно, друг. Оно и к лучшему. Может, это чья-то злая и глупая шутка, а может, нечто большее и не столь безобидное.

– «Ледяные» и «холодные» сундуки я тебе едой забила, шкафы тоже, – Мстишка поставила на стол блюдо, проглотила чай и взяла письмо. – Ягодные чаи забрала. Эту морковную гадость сама ешь – не понимаю и никогда не пойму, что ты в ней находишь. Я побежала. А когда мама пригласит тебя на ужин, будь добра прийти. На полчаса-час кладбище можно оставить на Яря. Можно, Рдяна.

– Уговор, – я улыбнулась. – Спасибо, Мстиш.

– Не за что, – отмахнулась она и перекинула через плечо сумку. – Сиди, сама дверь найду. Загляну к тебе через пару дней на чай вечерком. У меня выходной будет, высплюсь, и потрещим. Готовься.

Подруга ушла, а я взялась за пирожки – очень маленькие, с тонким тестом и маринованной в пряностях морковкой. Обожаю. Бесконечно бы их ела. И бесконечно бы чаи гоняла. Но. Я ещё успею почистить от листвы хотя бы обитель беспокойников и святилище. А если в следующие два дня ничего не случится, то дочищу всё кладбище, и у меня будет три-четыре дня на работу с землёй и поболтать. Если, да.

Допиваю чай – и в поля.

Прощально хлопнула входная дверь, и дом сразу опустел. Мстишка ухитрялась так прогревать и заполнять собой пространство, что после неё дом всегда казался холодным и ужасающе пустым. Неуютным. И словно сам гнал прочь. Мерцающее каждым кустом и камнем кладбище даже в осеннюю сырость, даже в дождь казалось приятнее.

Я замочила в чаше посуду, пообещала себе перед сном обязательно её помыть, накрыла салфеткой пироги и сбежала на улицу, прихватив посох. Так, сначала – обитель беспокойников, потом – святилище, «гнездо» и проверка знаков. То есть вероятный «старичок».

Проснулся или не проснулся, полезет или не полезет, безумным или не очень – это более важный вопрос. Его-то ни на чьи плечи не переложишь.

Убиралась я без посоха – обычными наговорами, приберегая силу, как обычно, на всякий случай. К счастью, и дождя не было, и лишней тревоги у беспокойников. Оные в кои-то веки вообще спали – двое. Лишь Зордан бдел, и, заслышав меня, прибежал пообщаться. Узнал об ищейце и монетках, возбудился и умчался прочь. Наверняка обсудить проблему со своими. Опыта, как и славных чёрных нашивок на плаще, у Зордана больше, чем у Сажена, – глядишь, и подсобит.

Закончив с обителью беспокойников, я перебралась в святилище и первым делом залезла в «гнездо». Хвала праху, знаки яркие, свежие – никто за день лишнего не выпил. Но расслабляться, конечно, рано. Седмицу наблюдаем, сказал Ярь. Вот через седмицу, если всё будет как сейчас, и расслаблюсь.

Святилище я чистила почти каждый день – листья ни в коем случае не должны гнить в кругу знаков, это портило силу и нагоняло дурные сны. Защита против посторонних (и людей, и листьев), конечно, на кругу стояла сильная, но ветра нет-нет да затягивали ненужное. То есть работы здесь немного. Ещё полчаса... и, пожалуй, спать.

«Рдян, тебя ищеец требует», – неожиданно подал голос Ярь.

– Ажно требует? – хмыкнула я, оценивая окружавшую святилище листву. – Как срочно?

«Полчаса подождёт, пока заканчивает уборку в обители мёртвых, – отозвался помощник. – А потом, говорит, если ты не придёшь, он без разрешения в склеп полезет. Чем-то его склеп какого-то упокойника тревожит. Сильно».

– Он уже там? – поразилась я. – Всю обитель мёртвых убрал?!

«Шустрый парень, да? – весело свистнул Ярь. – А ты давно на ходики не смотрела. Вообще-то время к полуночи».

– Но задержалась я удачно, – я открыла «мост». – Ждите. Уберусь у святилища – и к вам. Чей именно склеп его тревожит? «Мостом» идти или пешком?

«Он точно не знает. Просто чует, что недалеко, в соседней обители. Давай тогда к нам «мостом», чтобы быстрее».

– Пойду к тебе как к метке, – предупредила я. – Встретимся на границе обителей. Выведи Сажа к упокойникам, но к склепам без меня не пускай.

«Хорошо», – коротко свистнул Ярь.

Я спустилась в святилище и взвесила на руке посох. Удивительно нетяжёлый, хотя не так давно я вскрывала склепы и упокаивала праховых. Вечерний отдых друг от друга пошёл на пользу нам обоим. Но листву лучше собрать наговорами – благо её немного. Итого неприбранными остаются лишь две обители – упокойников и животных. Ну и кольцевой лес вдоль стены бы почистить, чтобы оттуда ветром не наметало.

Живём.

Интересно, что Саж учуял? Неужели взял след тех рук, которые испортили и использовали монеты?

Через полчаса мы встретились у тонкой полосы деревьев, разделявших обители мёртвых и упокойников. Сажен явно нервничал – ходил взад-вперёд по тропе, беспокойно поглядывал на близкие огни склепов и безжалостно истреблял одно лиственное облако за другим. Ярь приглядывал за ищейцем. А полоса леса и видимые окрестности были чистейшими.

– Рдян, я очень извиняюсь, ты же рано встаёшь, – Сажен уничтожил очередное облако и закинул на плечо метлу. – Но меня дёргает новым следом. У нас всегда так: мы находим, обдумываем и, если мыслим в верном направлении, берём след. И уже не можем по нему не пойти. Он не отпустит и достанет.

Я тоже закинула посох на плечо:

– Ярь, давай на ночной облёт. Идём, Саж. Какие у тебя новости?

Помощник исчез в алой вспышке, а ищеец резво рванул по тропе к склепам – я как сразу отстала шагов на пять, так и не догнала. И на ходу громко объяснял:

– Я весь вечер пытался вспомнить, что ещё знаю о монетах, но, чтоб меня, ничего толком не вспомнил. Кроме того, что они доразломные, то есть очень редкие и дорогие. Семь штук, Рдян, это целое состояние. На них можно отличный участок земли в Нижгороде купить и ещё на дом немного останется.

Я чуть не споткнулась. Ого!

– И я чую здесь, на кладбище, ещё несколько таких же. Позже достану, пока не это важно. Важно другое. Кто, по-твоему, будет разбрасываться такими дорогими вещами и использовать их для мелких пакостей?

Я быстро сложила одно к одному – древние вещи и наше направление – и снова чуть не споткнулась:

– Покойники?..

– Именно, – Сажен целеустремлённо запетлял между склепами-ракушками. – Деньги им ни к чему, сокровища, в общем-то, тоже. Для чего им тайники и спрятанные там ценности?

– Когда как, – я с трудом поспевала за ищейцем и уже слегка запыхалась. Посох всё-таки потяжелел, зараза. – Некоторым – чтобы просто спрятать, но вообще всем – чтобы вспоминать. Знаки с отходных столов вытягивают не только силу, но и память. Вот покойники и берут с собой самое ценное. Чтобы не потеряться в беспамятстве после пробуждения и вспомнить хотя бы себя – имя, возраст, ремесло. Жизнь и смерть.

– Значит, для покойников одинаково ценны и золотая шкатулка, и любимый старый халат, верно? – он замедлился и обернулся.

– Ну да.

– На этой мысли меня сразу прихватило следом. Как всегда, когда чую верный путь. Всё. Пришли, – Сажен остановился у очередной ракушки. – Знаю-знаю, я чужак, и мне туда нельзя. Поэтому, Рдян, осмотри всё внимательно. И вот ещё... – после короткого наговора-шепотка над его широкой ладонью затрепетал чёрный знак, похожий на ветвистую молнию, – с собой возьми. Не бойся, он безвреден. Но если куда-то ударит – в пол, стену или потолок, – перерой всё. Там разгадка. Или новый след.

Я заметила, как нервно подёргивается его щека, взяла знак – невесомый и щекочущий, как пёрышко, – и осторожно уточнила:

– А тебя отпустит, если я что-то найду? Лично рыться необязательно?

– Нет, необязательно, – ищеец качнул взъерошенной головой. – Важно просто найти.

Я нырнула под навес и прочитала на двери имя – Жалёна Рыд, захоронена двадцать лет назад, причём мамой. Мне тогда исполнилось десять лет, ночевала я уже у деда, но днём хвостом ходила за родителями. И помню, как мама создавала эту ракушку, и даже Жалёну немного помню – плаксивую дородную старую силду.

Бесшумно распахнулась дверь, и я спустилась в склеп – впервые за долгое время медленно, настороженно и тоже слегка нервно. Хотя всё, казалось, в порядке – факелы на стенах, тишина, слабое мерцание сонных знаков в подземной комнатке. Однако на нижней ступеньке я в очередной раз едва не споткнулась.

Упокойница исчезла. Отходной стол – был. Знаки на нём – свежие и яркие – были. Даже замолчавший фонтан был. А вот силды Жалёны не было. Нигде.

– Ярь, у нас тут... странности, – хрипло сообщила я и села на ступеньку.

Посох вдруг показался таким тяжёлым, что я и сидя едва его удерживала.

Помощник появился сразу в склепе, вынырнув из алой вспышки. При виде пустого отходного стола он изумлённо распахнул багряные глаза, и, клянусь, левый у него слегка задёргался.

– Варианта два, – я стряхнула ищейский знак на ступеньку и обняла посох. – Первый: силду Жалёну навестила родня, причём кто-то из её семьи умело работает с землёй. Силда внезапно пошла прахом, а родня быстро собрала его в кувшин и забрала с собой для захоронения. Знаковый дым над склепом не искрил, поэтому мы ни о чём не узнали. Дед говорил, такое случалось. И то, что родня забывала известить об этом смотрителя, тоже. У них же горе – родственник наконец-то по-настоящему умер. Да и не все знают, что нам надо убирать склеп, чистить площадку и сообщать о смерти покойника в Управу. Дед говорил, родня сама туда сообщала, а ему потом прилетало за недосмотр.

«Помню-помню», – мрачно кивнул Ярь, изучая отходной стол.

– Вариант второй: подземелье. Да, у склепов первого кольца основной вход сверху. Но запасная дверь в подземный коридор и собственно кольцевой коридор, сам знаешь, предусмотрены – на случай тех же штормов, когда по земле до склепа не добраться, а надо. И этот ход – в одном из тайников. Брось стол, Ярь. Проверь тайники силды.

Ищейский знак, словно получив приказ, ожил и заметался по склепу.

«Стол мне тоже не нравится, – хмуро просвистел Ярь. – Силы в знаках слишком много. Их словно вообще не касались».

А это означает лишь одно...

Я встала, подтащила к столу посох и на всякий случай, для проверки, выдохнула короткий восполняющий наговор. Знаки не изменились, а должны бы – подмигнуть, вбирая силу, замерцать ярче. Но нет, они остались прежними. Да, это означает лишь одно.

– Силда Жалёна в какой-то момент проснулась и на отходной стол больше не ложилась, – я признала очевидное.

Так свежо выглядит только новое и нетронутое. Моих знаков, даже с регулярным пополнением, хватало примерно на месяц. И каждый месяц я рисовала их заново. Я обновляла знаки две с лишним седмицы назад, и в то время силда уже бодрствовала вне отходного стола. Что-то её разбудило, да так, что она отказалась засыпать. Или кто-то.

Надо посмотреть гостевые книги. Каждый посетитель кладбища – даже Сажен, даже Мстишка – отмечался в древней книге. Оная, созданная первым смотрителем, сама появлялась рядом с посетителем и не выпускала его с кладбища без подписи. Причём без честной подписи.

Прах, как-то много скапливается всякого странного «надо»...

За моей спиной что-то возбуждённо затрещало.

«Рдян, смотри!» – свистнул Ярь.

Знак-молния паутиной оплёл часть стены напротив отходного стола и исступлённо искрил, бил крохотными молниями. Я провела посохом по дверной щели, шепча наговор, и та осыпалась сухой землёй. Знак метнулся в глубокую нишу, заполненную мешками и мешочками, и вцепился в свою добычу – небольшой позвякивающий мешочек. Кажется, с монетами.

– Ярь, лети наверх и подержи дверь открытой, – попросила я. – Пусть Саж сам заберёт этого своего... помощника. А я ещё немного осмотрюсь.

«Одну минуту, – Ярь тоже исчез в нише. – Попробую дозваться. Если Жалёна в подземельях, я её услышу. Вообще услышу всякого, кто сейчас не спит, – на двух подземных кольцах точно».

Пока помощник высвистывал неспящих покойников, я прислонила посох к стене и ещё раз внимательно обшарила склеп – отходной стол, пол, стены, потолок, чашу фонтана, тайники и сокровища силды (с каким-то платяным старьём). Каждый угол осмотрела. Понятия не имея, что хочу найти, и жалея, что нельзя впустить в склеп ищейца. Вернее, впустить-то можно, но если он не знаком близко с покойницей, то не продержится здесь и минуты. Хватит ли ему этого времени?

Сажену, впрочем, спускаться было необязательно. Когда я осматривала факелы, в фонтане что-то тихо и знакомо звякнуло. А потом выскочило из чаши, опутанное очередной ветвистой молнией, метнулось вверх и исчезло.

Вероятно, на этом всё.

Свист в нише затих. Ярь выпорхнул оттуда и сообщил:

«Только спящие. Даже двое беспокойников».

– Уходим, – я подхватила тяжёлый посох.

Ярь присмотрелся к мешочку и нежно, точно подзывая, засвиристел. Молния дёрнулась, взлетела вместе со своей добычей и исчезла в алой вспышке. Я закрыла нишу, с трудом закинула на плечо потяжелевший посох и побрела к выходу. Склеп пока убирать не буду. Неизвестно, где силда Жалёна. И неизвестно, всё ли я нашла. Надо осмотреть склеп повторно и свежим взглядом.

А наверху Сажен с Ярем уже распотрошили мешочек, и я не удивилась, обнаружив в нём всё те же дырявые медно-рыжие монеты. Подозревала это с самого начала – когда ищеец помчался по следу в склеп силды. И ещё одна монетка лежала на скамейке, по-прежнему оплетённая чёрной молнией.

– Ну что? – устало спросила я, поправляя посох.

– Плохо, – Сажен выглядел мрачным и сердитым. – Эти монеты тоже порченые, той же рукой и тем же наговором. И всё, больше никаких следов. Получается, Жалёна пакостила – и наговор её, и монеты, и она же бросила их в воду. Что у тебя?

– Силда не спала на отходном столе две седмицы точно, – хмуро сообщила я. – Или больше. Разбудить её могло что угодно. А мы бы этого не заметили, если она не покидала свой склеп. И силда Жалёна могла испортить воду, используя свой фонтан.

– А знаки в святилище? Их она тоже могла испортить?

«Да», – свистнул Ярь.

– Могла, – кивнула я. – Это же по сути большой отходной стол. Защита не пропускает туда живых, кроме смотрителей, зато мёртвые пробираются запросто. А иногда мы их сами туда приводим – когда в покойнике силы через край. Святилище быстрее отходного стола забирает излишки силы и отдаёт больше своей. Силда могла пробраться туда ночью. Но здесь одно «но», Саж, – она там бы и осталась. Уснула бы.

– А если её кто-то туда привёл, а потом забрал – прахом? – предположил Сажен, рассматривая монеты.

– На ночь кладбище закрывается, – возразила я. – И ворота, и калитки. И поднимается дополнительная защита. Ни живой не проскочит, ни мёртвый.

«И вообще-то сначала у нас с водой проблемы случились, а потом знаки опустели. Вечером – вода, сегодня утром – знаки, – напомнил со спинки скамейки Ярь. – Теперь мы знаем, отчего проснулись покойники, так что вчерашние странности со знаками отменяются».

Ну да. Я-то забеспокоилась, решив, что сила в знаках святилища иссякла, поэтому столько народу разом проснулось. А оказалось, нет: со знаками всё в порядке, и дело в испорченной воде. Которая, кстати говоря, могла и «старичка» в тот же вечер растревожить – в глубинных склепах тоже есть крохотные фонтаны (сейчас, естественно, уже все замолчавшие). Вот «старичок» и глотнул ночью силы, чтобы снова уснуть.

Да, похоже на правду.

Я объяснила это Сажену, но по недовольному лицу ищейца поняла: его что-то не устраивает. Он что-то ещё чует, но что именно, пока не понимает.

– Ладно, – Сажен ссыпал монеты в мешочек. – Остальное завтра. Пришли мне адрес родственников силды, поговорю с ними утром. На кладбище же её, как я понимаю, нет.

– Нет, – я досадливо поморщилась и глянула на ищейца искоса: – Только ты... как-нибудь осторожнее поговори. Иначе мне от Управы достанется за недосмотр. Сбежавший покойник – это серьёзное нарушение. Хотя все знают, что с кладбища они сбежать не могут – защита не выпустит, – но за недосмотр всё равно наорут. И проверку какую-нибудь устроят. А мне и так некогда.

– А сместить могут? – он нахмурился.

– Потомственных – нет, – я качнула головой и снова поправила на плече посох. – На нашу кровь тут много чего завязано – и защита кладбища, и постройка склепов, и работа святилища. Смотрители, конечно, все немного друг другу родственники, но разбавленная кровь – это не родная. Пока есть хоть один, кто продолжает род первого – в моём случае красного – смотрителя, его не сместят. Но жизнь испортить могут. И обеспечение урезать.

– И всё же кто-то зачем-то здесь пакостит, – задумчиво заметил Сажен. – Если бы кто-то хотел получить твоё место, пакости были бы объяснимы. Да, испортить тебе жизнь, нажаловаться в Управу – и перехватить должность. Но раз нельзя...

– Нельзя, – твёрдо сказала я. – Меня отсюда не выпустят, даже если сама захочу уйти. Даже если совсем работу заброшу. И никому не позволят передать посох. Разве что мужу, но и тот должен стать для Красного своим. Работать здесь смотрителем может любой, кому Красное по душе, но взять родовой посох – только родной кладбищу чудесник. Или кровью родной, или духом. А без посоха сила старшего не раскроется, и управлять кладбищем будет трудно.

Не говоря уж о том, что посох надо приручать. Он тоже кому попало в руки не дастся. Только своему.

– Подумаем, – подытожил ищеец. – Понаблюдаем. Совершенных преступлений без следов и проколов не бывает. Все оступаются. Все следят. Найдём, – и ободряюще улыбнулся.

– Надеюсь, – тихо отозвалась я. – Поужинаешь?

Хотя больше всего мне не гостеприимную хозяйку изображать хотелось, а упасть и уснуть. Даже прямо здесь, на лавке у склепа.

– Нет, побегу в город, – обрадовал Сажен. – У тебя и без меня развлечений хватает. Но спасибо. Адрес не забудь.

– Силд Дивнар предупреждён, – вспомнила я.

– День обещает быть нескучным, – ищеец отчего-то повеселел. Достал плащ, распихал по карманам находки и попрощался: – Тихой ночи, Рдянка.

Вот да. Сейчас меня хватит в лучшем случае на пару «мостов».

– Доброй, Саж. Спасибо за уборку. Я думала, ты пару участков выметешь, а ты всю обитель...

– Это ерунда, – перебил он, одеваясь. – Ты на меня больше сил тратишь. И нравится мне здесь, особенно ночью. Убираться – тоже. Сегодня две интересные зацепки по старым делам нащупал. Я, знаешь, даже жду иногда...

– Ждёшь? – посох внезапно полегчал. Даже иначе его перехватить захотелось. – В смысле?!

– Не в том, – заверил Сажен, застёгивая плащ. – Я не нарочно. Нарочно я тебя никогда не дёргаю, только в крайних случаях. Честно, Рдянка. Силой клянусь.

Посох снова потяжелел.

– Если тебе опять понадобятся зацепки, просто приди и скажи: дай участок и метлу, надо подумать, – хмуро сказала я. – Ярь, проводи. И потом закрой кладбище.

Сажен снова торопливо попрощался и туманным призраком утёк в багряную ночь. Ярь метнулся следом. А я закрыла склеп и побрела домой. Пешком. Ибо.

Небытие, а давай мы всё-таки сегодня снова поспим, а? Ну пожалуйста! Пошуршим за чаем в адресных справочниках – и до утра...

Давай?

Иногда Небытие нас слышит – через тех, кого мы успешно проводили в покой. И если нынче ночью никого из умерших не пометит Красным кладбищем и не отправит сюда, значит, мне несказанно повезло быть услышанной и понятой.

Так, адрес семьи Жалёны, чай, постель...

Куда же она запропаститься-то могла? Не может покойник сбежать с кладбища. Не может!

Или всё-таки может? И есть что-то, о чём мы не знаем – потому как прежде ничего подобного не случалось? Дед любил напоминать, что кладбища живые, и, как и всякая жизнь, они растут и развиваются. И удивляют – новыми явлениями.

Оно ли это – новое? Хоть бы оно, а не чьи-то пакости...