Хозяйка медовых угодий

Дождь стучит по окну, и я слежу за струйками, которые текут по стеклу, будто слёзы, которые я разучилась проливать. Мне сорок пять, но каждый раз при взгляде в зеркало на меня оттуда смотрит женщина, постаревшая на десятилетия.

Пять лет назад моя жизнь разлетелась на куски: авария унесла Антона, моего мужа, и Соню, нашу восьмилетнюю дочку, мою звёздочку с косичками и смехом, как звон колокольчика. С тех пор мир стал серым, как этот промозглый октябрь в Петербурге.

Я провожу пальцем по пыльному подоконнику. Когда-то здесь стояли горшки с мятой и базиликом, их запах наполнял всё кругом жизнью и счастьем. А теперь пусто. Как в моём сердце. Работа в библиотеке — единственное, что держит меня на плаву.

Перекладываю книги, вдыхаю запах старой бумаги, но даже это не спасает. Каждый шорох страниц напоминает, как Антон читал Соне сказки, а она, свернувшись калачиком, просила: «Ещё раз про пчёл, пап! Хочу ещё…».

Эти воспоминания разъедают душу. Я научилась больше не плакать, но не вспоминать — так и не научилась.

Нащупываю в кармане ключи от дачи, старого дома в часе езды от города. Не была там с весны, но сегодня я то ли по ошибке, то ли интуитивно схватила эти ключи, идя на работу. Что-то тянет меня туда, словно шёпот из прошлого.

Дача была нашей с Антоном мечтой, нашим убежищем, нашей маленькой уютной обителью, в которую мы оба вложили свой труд и сердце. Мы купили её за копейки, влюбившись в заросший сад и гудение диких пчёл над клевером. Антон, с его заразительной улыбкой, загорелся идеей завести пасеку.

— Мариш, — говорил он, листая книгу о пчеловодстве, — а что если нам всё это дело восстановить? Просто представь! Наш мёд будет пахнуть лавандой и летом. Мы сделаем его лучшим!..

Мы начали с малого: два улья, грядки с подсолнухами и фацелией. Соня бегала по саду, называя пчёл «подружками» и мечтая стать «пчелиной королевой». Я училась смешивать травы, чтобы мёд был не только вкусным, но и целебным. Антон мастерил рамки, а я представляла, как наш сад станет цветущим раем, где пчёлы гудят, а мы смеёмся. Всей семьёй…

Но той зимней ночью всё рухнуло. Скользкая дорога, грузовик на встречке. Я осталась дома из-за простуды, а они… Звонок из больницы расколол мою жизнь на «до» и «после». Впрочем, «после» уже не было ничего. Потому что меня тоже не стало...

После похорон я не могла вернуться на дачу. Улья опустели, пчёлы улетели, сад зарос бурьяном. Но сегодня я чувствую, что должна поехать. Может, чтобы попрощаться... Или отыскать хоть каплю того тепла, что мы потеряли.

Сажусь в старенькую машину, сердце сжимается от воспоминаний. Дорога петляет, дождь усиливается, и вот я у ворот дачи. Деревянный забор покосился, краска облупилась, а калитка скрипит, как старуха, жалуясь на одиночество.

Сад встречает меня тишиной, нарушаемой только шорохом дождя. Когда-то здесь цвели яблони, а подсолнухи тянулись к небу, словно улыбались солнцу. Теперь — сплошной бурьян, колючий и мокрый. Я иду по заросшей тропинке, чувствуя, как ботинки вязнут в грязи. Дом, одноэтажный, с потемневшими брёвнами, смотрит на меня пустыми окнами. Крыльцо покосилось, а у крыши не хватает нескольких черепиц. Всё кричит о запустении и одиночестве, как моё сердце.

Останавливаюсь у старого сарая, где стояли улья. Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Два улья, что Антон с такой любовью красил в жёлтый, теперь покрыты паутиной. Рамки сломаны, а запах воска давно выветрился. Касаюсь шершавого дерева, и в груди что-то ломается. Слёзы, которых не было годы, вдруг начинают течь по щекам без остановки, горячие и солёные.

— Почему, Антон? — шепчу я. — Почему ты?.. Почему Соня?.. За что, Господи?.. За что?..

Опускаюсь на колени, не замечая, как грязь пропитывает джинсы. Я плачу, впервые за много лет, оплакивая их, себя, нашу мечту. Всё кажется пустым и безжизненным, как этот сад.

Зачем я здесь? Зачем живу?..

Вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются. Встаю, дрожа от холода и боли, что сжимает сердце холодными ржавыми тисками, иду к дому. В углу сада замечаю клочок земли, где ещё растёт фацелия — слабая, но живая. Соня любила её за голубые цветы. Я наклоняюсь, касаюсь лепестков, и на миг кажется, что слышу её смех...

Но это лишь ветер…

Вздыхаю, понимая, что не могу уехать, не взглянув на всё ещё раз.

В доме пахнет сыростью. Половицы скрипят, а на кухне стоит старый стол, где мы когда-то пили чай с мёдом. Брожу по комнатам, трогая знакомые вещи: Сонин рисунок на стене, книгу Антона о пчёлах. Сердце болит, но я не могу остановиться. Наконец, решаю спуститься в погреб, где мы хранили банки для мёда. Может, там осталась хоть одна, как память.

Лестница мокрая от дождя, что просочился через щели. Я держусь за перила, но нога вдруг соскальзывает… Я падаю, боль пронзает голову, зрение меркнет, и уже через мгновение всё тонет в полной тишине, словно я проваливаюсь в необъятный космос, где тяжёлая безбрежная тишина тотчас накрывает меня целиком и полностью. Без остатка.

Тьма обволакивала меня, густая, вязкая, словно воск. Ни звука, ни света, только пустота, в которой я растворялась, точно крупинка сахара в тёплой воде. Я не знала, где я, кто я. Может, это и была смерть — холодная, безмолвная, безликая, полностью равнодушная и оттого ещё более жестока.

Но затем что-то изменилось… Тьма дрогнула, и в неё ворвалось первое ощущение жизни. Ею стала боль…

Сначала это было лишь лёгкое жжение в груди, будто кто-то ткнул иглой. Потом боль разлилась по телу, как огонь по сухой траве. Мои кости ломило, кожа горела, а в горле стоял ком, не дающий вдохнуть. Я хотела кричать, но губы не слушались, словно их заклеили намертво.

Где я?.. Это больница?.. Или я всё ещё на даче, лежу в погребе, сломав шею?..

Мысли путались, растворяясь в жаре, который пожирал меня изнутри.

Я металась в этом агонизирующем тумане, не понимая, сколько прошло времени — минуты, часы, дни? Тьма отступала, но вместо неё приходили обрывки звуков, чужих и резких, как скрежет ножа по стеклу.

Голос, грубый, женский, врезался в моё сознание:

— Когда уже очнётся эта гадина? Лишний рот только, а толку от неё ноль!

Я вздрогнула, хотя тело едва шевелилось.

Кто это? Откуда столько злости?..

Я пыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни.

Боль усиливалась, и я почувствовала, как пот стекает по вискам, липкий и холодный. Моя грудь вздымалась с трудом, каждый вдох был битвой. Я абсолютно не понимала, что со мной. Тело почему-то казалось чужим, слабым, словно изношенная одежда, готовая вот-вот порваться.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: я больна. Не просто простудой, а чем-то страшным, что вытягивает жизнь. Но как? Я же была на даче, под дождём, затем бродила по дому, потом спустилась в погреб, а теперь…

Голос снова ворвался в моё сознание, ближе, злее:

— Мариса! Ты, ленивая тварь, хватит валяться! Барон не будет кормить дармоедку!

Мариса?.. Кто такая Мариса?..

Я хотела спросить об этом, сказать, что я не Мариса, а Марина, что не знаю, где я, и пусть мне объяснят хоть что-нибудь… Но язык прилип к нёбу. Горло саднило, будто я проглотила песок.

И снова я проваливалась в тьму, но голос не отпускал, как оса, жужжащая над ухом.

— Если сдохнешь, так хоть место освободится! — прошипела женщина, и я услышала звук, похожий на удар по дереву.

Может, она швырнула что-то?.. Или… ударила кого-то?..

В бреду я видела Соню. Она бежала по нашему саду, её косички подпрыгивали, а подсолнухи качались за ней, как стражи.

— Мам, смотри, пчёлка! — смеялась она, протягивая ладошку.

Мне хотелось обнять её, но она растворялась, и сад вдруг потемнел, превращаясь в пустыню. Я плакала, но слёз не было — только жар, сжигающий меня. Антон стоял вдалеке, держа рамку для улья, и смотрел с грустью.

— Мариш, не сдавайся, — шептал он, но его голос тут же потонул в крике той женщины.

— Лина, ты, мелкая дрянь, опять под ногами путаешься? Вон, тащи воду, пока не врезала! — орала она.

Лина?.. А это кто?.. Ребёнок?..

Я чувствовала, как моё сердце, несмотря на слабость, сжалось. Если эта орущая негодяйка бьёт ребёнка…

Я хотела встать, защитить, но тело предало меня. Руки дрожали, ноги были как ватные. Я лежала, беспомощная, в этом словно бы чужом, больном теле, слушая, как мир вокруг рушится.

Спустя какое-то время запахи начали пробиваться сквозь лихорадочный бред. Плесень, сырость, что-то кислое, как прогорклое масло. Я лежала не на мягкой кровати, а на чём-то жёстком, колючем, что царапало кожу. Солома? Мешковина? Я не могла понять. Где-то рядом скрипнула дверь, и холодный сквозняк коснулся моего лица.

— Шайна, ты куда идёшь? Пусть валяется, не до неё! — рявкнула всё та же гадкая женщина.

Ответ был тише, почти шёпот:

— Она же умрёт, Хильда…

Хильда. Вот значит, как звали эту злобную тварь. Я запомнила имя, хотя мысли путались и с трудом укладывались в логические цепочки.

Я снова видела Соню. Она сидела на крыльце дачи, держа банку мёда, и улыбалась.

— Мам, он сладкий, как солнце! — говорила она.

Я тянулась к ней, но тут жар снова накатил, и видение исчезло. Моя голова пылала, словно улей, полный гудящих пчёл. Я слышала, как Хильда что-то брюзжала и вновь ругалась на кого-то, но слов было не разобрать.

Потом — плач, тонкий, детский. Лина?..

Я хотела крикнуть, чтобы её не трогали, но горло издало только хрип. Боль стала невыносимой, будто кто-то выдавливал из меня последние силы.

Так я и плавала между жизнью и смертью, не понимая, где реальность, а где бред. В какой-то момент внезапно почувствовала прохладную ткань на лбу. Кто-то, с лёгкими руками, заботливо прикладывал компресс.

— Держись, Мариса, — шептал голос, мягкий, женский, не похожий на Хильду.

Я хотела открыть глаза, увидеть, кто это, но веки не поддавались. Тьма манила, обещая покой, и я не могла сопротивляться. Последнее, что я услышала, было всхлипывание маленькой девочки где-то рядом. А потом — тишина, глубокая, как ночь без звёзд, поглотила меня, и я снова отключилась, уходя в пустоту.

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мой новый мир, где гудят пчёлы, а каждый цветок хранит надежду! В «Хозяйке медовых угодий» вас ждёт история о женщине, которая потеряла всё, но нашла в себе силы начать заново. Представьте: иссохшие луга, заброшенные улья и сердце, что ищет новый дом. А ещё — маленькая девочка с косичками, суровый барон и загадочный лесничий, чей взгляд волнует сильнее, чем шёпот ветра.

Я приглашаю вас вдохнуть аромат мёда, почувствовать тепло земли под пальцами и пройти путь от тени к свету. Будет нелегко, но так ведь и рождаются чудеса, правда? Открывайте книгу — и давайте вместе узнаем, как оживают пасеки и зацветают души!

С теплом, ваш покорный слуга, Ри Даль.

P. S.: ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ КНИГЕ СЕРДЕЧКО И ДОБАВИТЬ В БИБЛИОТЕКУ!

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Ледяная вода обожгла лицо, как пощёчина, вырвав меня из тьмы. Я задохнулась, хватая ртом воздух, и закашлялась, чувствуя, как холод стекает по шее, пропитывая то, во что я была одета. Голова гудела, словно улей, потревоженный палкой, а тело дрожало от слабости. Я не понимала, где я, но боль в груди и жестокий рваный пульс в висках напоминали, что я жива. Пока жива.

— Ну, очнулась наконец, гадина? — прорычал голос, тот самый, грубый и злобный, что преследовал меня в бреду. Хильда.

Я с трудом разлепила глаза, веки были тяжёлыми, как мокрый холст. Передо мной стояла женщина — высокая, дородная, широкоплечая, с лицом, искажённым презрением. Её волосы цвета ржавчины, тонкие и жирные, были стянуты в тугой узел на затылке, а в руках она держала пустое ведро, с которого капала вода. Я лежала на соломенном тюфяке, в углу какого-то деревянного строения, пахнущего сыростью и плесенью. Потолок был низким, с потемневшими балками, с которых свисала паутина и пакля, а единственное окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало тусклый свет.

— Где… я? — прохрипела я, но голос оказался чужим, слабым, как у больного ребёнка. Горло страшно саднило, и вот-вот подбирался кашель.

Хильда фыркнула, швырнув ведро на пол с таким грохотом, что я вздрогнула.

— Где, где! В сарае, где ж тебе ещё быть, лентяйка! Три дня тут валяешься, а барон за тебя платит! Думаешь, я буду за тобой сопли вытирать, Мариса?

Она шагнула ближе, и я инстинктивно отшатнулась, хотя тело едва слушалось.

Мариса... Она называла меня Марисой... Но я же Марина… или… нет?..

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вбежала девочка — худенькая, с русыми волосами, сплетёнными в две растрёпанные косички, и огромными глазами, полными страха. Лина.

Я узнала каким-то странным образом, словно уже видела, хотя вроде бы мы встретились впервые. Может, во время бреда я открывала глаза и запомнила её неосознанно?... Платье девочки, застиранное до серости, висело на ней, как мешок, а на щеке алел свежий след, будто от удара. Моя грудь сжалась от гнева, несмотря на жар и слабость.

— Я принесла ещё воды, госпожа Хильда, как вы велели! — пискнула Лина, держа в дрожащих руках глиняный кувшин. Вода плескалась через край, капая на пол.

Хильда обернулась, её лицо перекосилось от злобы.

— Ты, мелкая дрянь, опять всё разливаешь? Сколько раз тебе говорить — не таскай больше, чем можешь!

Она замахнулась, и я, не думая, крикнула:

— Не тронь её!

Мой голос сорвался, но в нём было столько ярости, что Хильда замерла, опустив руку. Лина посмотрела на меня, её глаза расширились, а кувшин чуть не выпал из рук. Я попыталась сесть, но голова закружилась, и я схватилась за тюфяк, чтобы не рухнуть. Хильда медленно повернулась ко мне, прищурившись.

— О, гляди-ка, наша Мариса ожила! И голос прорезался? Ну, давай, героиня, защищай эту соплячку! Только учти, барон не станет кормить вас обеих, если не будете работать!

Она скрестила руки, её губы искривились в ухмылке. Я тяжело дышала, чувствуя, как пот стекает по спине. Я не знала, кто такая Мариса, где я, но видеть, как эта женщина запугивает бедную девочку, было невыносимо.

— Она ведь… ребёнок, — выдохнула я, борясь с тошнотой и неотпускающим жаром. — Как ты можешь… бить её?..

Хильда расхохоталась, её смех был резким, как скрежет.

— Ребёнок? Эта девчонка — обуза, как и ты! Мать её сдохла, оставив долг барону, как и ты твоя, между прочим! А ты, Мариса, только и можешь, что валяться в горячке! Думаешь, я буду нянчиться с вами обеими?

Я моргнула, пытаясь осмыслить её слова.

Почему меня называют Марисой?.. Почему упомянули мою маму?.. И… какого-то барона?..

Моя голова раскалывалась, но я цеплялась за образ Лины, стоящей в углу, с кувшином, который она прижимала к груди, как щит. Её глаза блестели от слёз, и я вспомнила Соню — мою Соню, которая так же смотрела на меня, когда боялась грозы. Я не могла позволить этой Хильде тронуть Лину.

— Оставь её в покое, — сказала я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос дрожал. — Она не виновата… в твоих проблемах.

Хильда шагнула ко мне, её лицо побагровело.

— Ты мне указывать будешь, дрянь? Забыла, кто тут главный? Я экономка самого барона Гельмута фон Крейца, а ты — никто! Ещё слово, и я вышвырну вас обеих на улицу, пусть барон решает, что с вами делать!

— Тогда почему ты так боишься, что я очнулась? — вырвалось у меня.

Я не знала, откуда взялись эти слова, но они попали в цель. Хильда на миг растерялась, её глаза сузились.

— Боюсь? Я? Ха! Да ты опять бредишь, Мариса! Лихорадка тебе мозги выжгла! — она ткнула пальцем в Лину. — А ты, мелюзга, вон отсюда! Иди чистить картошку, пока я не врезала по-настоящему!

Лина вздрогнула, но не двинулась, глядя на меня, будто ждала команды. Я покачала головой, едва заметно, и она, всхлипнув, попятилась к двери. Хильда схватила её за плечо, толкнув так, что кувшин упал и разбился. Глиняные осколки разлетелись по полу, а Лина вскрикнула, схватившись за руку.

— Прекрати! — крикнула я, и, собрав последние силы, встала на колени. Мир качнулся, но я удержалась за шершавую грязную стену. — Ты… не смеешь её трогать! Если барон узнает, что ты бьёшь ребёнка…

Хильда обернулась, её лицо было смесью ярости и насмешки.

— Барон? Да ему плевать на вас! Ты, Мариса, должна ему за еду, за крышу, за всё! А эта соплячка — просто лишний груз! Хочешь её защищать? Тогда вставай и иди работать, а не разлёживайся, как баронесса!

Я хотела ответить, но силы покинули меня. Горло сжалось, кашель раздирал грудь, и я осела обратно на тюфяк, задыхаясь. Лина, стоя у двери, плакала, шепча:

— Мариса, не надо, пожалуйста…

Хильда ухмыльнулась, явно довольная моим бессилием.

— Вот и сиди тихо, — бросила она, направляясь к выходу. — А ты, Лина, шевелись, не то пожалеешь!

Она хлопнула дверью, и сарай погрузилася в тишину, нарушаемую только моим хриплым дыханием и всхлипами Лины.

Я посмотрела на девочку. Она стояла, прижимая руку к груди, где, наверное, уже расцветал синяк. Мои глаза жгло, но не от лихорадки, а от гнева и боли.

— Иди сюда, — прошептала я, протянув руку.

Лина шагнула ко мне, но остановилась, боясь подойти ближе.

— Ты… ты ведь не умрёшь, Мариса? — её голос дрожал, как лист на ветру.

Я хотела сказать, что всё будет хорошо, но не могла лгать. Вместо этого я кивнула, чувствуя, как слабость снова тянет меня вниз.

— Не бойся, — выдавила я. — Всё… будет… хорошо…

Лина всхлипнула и вдруг бросилась ко мне, обняв так крепко, что я едва не задохнулась. Её волосы пахли пылью и чем-то кислым, но я прижала её к себе, как свою дочь, Соню, и закрыла глаза.

Однако сознание вновь стало ускользать. Голова закружилась, жар возвращался, и я почувствовала, как тьма снова накрывает меня удушливым саваном. Лина что-то шептала, но я уже не слышала. Мир растворился, и я провалилась в тишину.

Вонь ударила в нос, как кулаком. Гнилая солома, сырость, что-то кислое, будто кто-то разлил брагу и забыл убрать. Я закашлялась, и этот кашель — хриплый, рвущий горло — был первым, что вернуло меня к реальности. Глаза щипало, но я заставила их открыться.

Темнота, только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в стене. Я снова лежала на чём-то колючем, впивавшемся в спину, и тело ломило, как после марафона. Только вот марафоны я не бегала.

Да что же со мной?..

Я попыталась сесть, но голова закружилась, и я рухнула обратно, вцепившись в солому руками.

Руки… Я замерла, глядя на них.

Тонкие, с длинными пальцами, в мозолях, но молодые. Не мои. Мои были куда менее изящными, узловатыми, и кожа на них от питерских сквозняков постоянно трескалась. Эти руки точно чужие…

Я коснулась ими лица — скулы острые, кожа гладкая, волосы длинные, липкие от пота, русые с янтарным отливом. Совсем не похожи на седую паклю, в которую превратилась моя шевелюра после той ночи...

Сердце заколотилось. Нет… Это не я. Или я? А… кто я?..

— Ты в порядке? — голос, хрипловатый, но добрый, ворвался в мои мысли. — Хорошо, что ты очнулась, Мариса. Лихорадка тебя чуть не добила, но, к счастью, в этот раз боги были милостивы...

Я повернула голову, морщась от боли. В дверях сарая стояла женщина. Худая, с усталым лицом, седыми прядями в косе, в потрёпанном переднике и старомодном чепце. В руках она держала глиняную миску, от которой шёл пар.

— Кто вы?.. — вырвалось у меня. Господи, и голос-то не мой… Звонкий, молодой, с хрипотцой из-за недавнего кашля.

— Шайна я, — ответила женщина, присаживаясь на корточки рядом и протягивая мне миску. — Ты, видать, ещё не очнулась до конца, да?..

Она обеспокоенно посмотрела мне в глаза. Я не нашлась, что ответить, потому что сейчас полностью была уверена в том, кто я есть — Марина Горохова, сорока пяти лет от роду, библиотекарь из Санкт-Петербурга, вдова и мать, потерявшая своего единственного ребёнка… Но в то же время… я уже ни в чём не была уверена.

— Ничего-ничего, — стала успокаивать меня Шайна. — С Эйлой тоже так было… — она закусила губы, а потом с вымученной улыбкой добавила: — Ты давай поешь, Мариса. Тебе силы нужны.

Я осторожно забрала из её рук в свои ладони миску, но есть пока не стала.

— А Эйла — это кто? — спросила, всё ещё вертя в уме совсем другие размышления.

Женщина вздохнула и печально покачала головой:

— Сестра моя, мать Лины. Умерла от такой же вот лихорадки, Лину круглой сиротой оставила… Да ты и Лину, наверное, не помнишь…

— Помню, — ответила я и задумалась: как же это так — маленькая девочка, плакавшая тут, подле моей кровати с кувшином в руках, мне совсем не пригрезилась? А как же тогда моя прошлая жизнь в Питере?..

Прошлая… Прошлая жизнь…

— Что, не нравится похлёбка? — улыбнулась Шайна, заметив, что я так и сижу, не двигаясь.

— Нет, я… Я пытаюсь понять…

Женщина вновь протяжно выдохнула. В морщинках вокруг её глаз что-то блеснуло, похожее на слёзы. Однако Шайна не расплакалась, а просто сказала, тихо и ласково:

— Главное, что жива ты. С остальным уж как-нибудь разберёшься.

Я осторожно кивнула и несмело поднесла миску к губам, всё ещё не решаясь попробовать.

— Ешь-ешь, — подбодрила Шайна. — Я сама готовила. Овёс, капуста, чуть соли. Мяса нет. Но и это уже роскошь для таких, как мы.

Я попыталась улыбнуться в ответ и аккуратно принюхалась. Пахло съедобно, хоть и не борщом. Отпила глоток — пресное, но тёплое, и желудок, урча, потребовал ещё. Я пила, а Шайна наблюдала за мной и не торопила.

— Я вроде слышала про какого-то барона… — начала я, вытирая рот рукавом, немного утолив голод. Рукав был грубый, пропахший потом. А похлёбка и впрямь сносная, даже вкусная, с учётом того, как на самом деле я проголодалась.

— Барон Гельмут — хозяин этих земель, — объяснила Шайна. — Ты у него в долгу. Как и Лина. Как и я. Как и все мы.

— А… мама?.. — припомнила я слова Хильды.

— Мать твоя умерла, оставив заём, вот барон тебя и держит. Ты на пасеке работала, мёд для него собирала, пока не слегла от хвори.

То есть получается… я уже жила тут? Точнее не я, а некая Мариса… Но сейчас я оказалась Марисой…

Но ведь отчётливо помню, как, ещё будучи сама собой, спускалась в погреб. А потом поскользнулась на ступеньке, ударилась головой и…

Умерла?..

Неужели я… переместилась в какое-то другое тело после… смерти?..

Я сжала миску так, что пальцы побелели.

— Что это за заём? — спросила я, чувствуя, как во мне разливается какое-то новое чувство, совершенно необъяснимое — смесь отчаяния и принятия, одновременно. — И почему я должна за него расплачиваться?

— Потому что таков закон, — Шайна пожала плечами. — Барон долги не прощает. Не выплатишь — продаст. И тебя, и Лину. Лину, может, в бордель, а тебя… не знаю, куда. Ты девка крепкая, но после лихорадки теперь уж слабовата…

Я уставилась на неё, пытаясь осмыслить. Барон, долг, пасека, бордель? Это что, Средневековье какое-то? Я вспомнила книги из библиотеки: мне иногда попадались в руки таки — фэнтези, где героини попадали в другие миры. Но там были драконы, маги, принцы… А тут — сарай, вонь и похлёбка из овса. Я что, умерла и попала в кошмар?

— А этот мир… — начала я осторожно, — Эти земли…

— Герцогство, — подсказала Шайна. — Правит у нас герцог Эдмунд Рейхольд.

— Рейнхольд… — повторила я эхом. А затем спросила: — А тут есть… магия? Драконы?..

— Драконы? — Шайна вскинула брови, а затем тихонько рассмеялась. — Драконы — это ж сказки для детишек. Магия? Может, и есть, у жрецов в храмах, но нам, простым, её не видать. А наша жизнь суровая. Бароны правят, как хотят. Гельмут ещё не худший, но Хильда, его экономка, та ещё змея. Лину тиранит, да и всех, кто под руку попадёт. И никто ей не указ…

Я сглотнула, чувствуя, как страх сжимает горло.

Хильда… Лина…

Память Марисы вспыхнула у меня в голове (или правильнее сказать — в голове Марисы?..): Хильда — эта ведь так грубая толстая женщина с гневным лицом, не умеющая разговаривать никак иначе, кроме ора.

Я стиснула зубы. Если эта Хильда обижает Лину, я ей покажу, где пчёлы зимуют…

— Мне надо к Лине, — твёрдо заявила я, пытаясь встать. Ноги дрожали, но злость гнала вперёд. — Где она?

— Лежи, дурёха! — Шайна схватила меня за плечи. — Ты ведь еле жива! Хильда Лину в имении держит, но пока всё спокойно. А тебе пока о себе подумать надо. Иначе как вам с Линой сбежать удастся?

— Сбежать? — я посмотрела этой женщине прямо в глаза, уверенная, что ослышалась.

Однако Шайна, кажется, была абсолютно серьёзна. Сжав губы в тонкую линию, она некоторое время молчала, а затем начала говорить, спокойно и вкрадчиво:

— Я сердцем чую, что Хельда недоброе замыслила. Изведёт она и тебя, и девочку. А у меня уже никаких сил нет давать этой старой гадюке отпор.

— Тогда почему сама не сбежишь, если есть способ?

Шайна отрицательно качнула головой:

— Кому-то надо остаться, да и стара я для беготни. А вот вы с Линой ещё молодые. Вам ещё жить и жить. Лина тебя почти как сестрой почитает, больше меня любит, хотя я ей — родная тётка. Да только к тебе она сильнее привязана. И ты здоровая. Вон как с лихорадкой справилась. Ты ей надёжней опорой будешь. Сестру мою, Эйлу, эта жизнь доконала совсем. Не хочу, чтоб с тобой так же было. Да и с Линой тоже.

Я молчала, переваривая. Доброта Шайны была настоящей, искренней, подкреплённой горечью невосполнимой утраты. Я слишком хорошо знала эту горечь и могла прочесть в глазах других. Я сжала руку Шайны, чувствуя, как тепло её пальцев прогоняет последние крупицы страха и хвори.

— Спасибо, Шайна, — прошептала я.

— Наберись сил, — ответила она, вставая. — Я принесу еды завтра. А пока лежи. Если Хильда узнает, что ты очнулась, хуже будет.

Она ушла, оставив миску и кувшин с водой. Дверь скрипнула, и я осталась одна. Тишина давила, только мышь шуршала в углу. Я легла, глядя в щель между досок на потолке, где мерцала звезда.

Я умерла… И воскресла. Я была Мариной, но теперь стала Марисой. Этот мир — не мой, и бедная девочка Лина — не моя. Но я чувствовала, что непременно должна помочь этой девочке и себе выстоять наперекор всем обстоятельствам. Я вспомнила Соню, её смех, её косички. Я не спасла её, но Лину спасу. Должна спасти.

Я закрыла глаза, чувствуя, как память Марисы оживает. Улья, запах мёда, пчёлы, гудящие над лугами. Это было будто бы моё, но чужое. Воспоминания складывались одно за другим, как фрагменты причудливой мозаики. Это утомляло и это… восхищало.

Разве такое возможно?..

Впрочем, какая разница? Я уже здесь, и это не сон. Нам с Линой нужно убежать отсюда. А потом… потом разберусь, как жить дальше.

Я справлюсь. Ради Лины. Ради Сони. Ради себя.

Дорогие читатели!

Позвольте вам представить наших отважных героинь!

Марина Ивановна Горохова — 45 лет, библиотекарь.

Так выглядела наша героиня до того, как очутиться в совершенно новом мире.

Мариса Орвель — батрачка в доме барона Гельмута фон Крейца.

А вот в такую девушку она преобразилась.

Маленькая сирота Лина Селиван,

которой всего семь лет, но она уже видела немало горя...

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

ОБЯЗАТЕЛЬНО ПИШИТЕ, ЧТО ДУМАЕТЕ О ВИЗУАЛИЗАЦИИ ГЕРОИНЬ В КОММЕНТАХ!

Лихорадка уже отпустила, но ломота в суставах ещё давала о себе знать. С этой ломотой я и промучилась почти весь следующий день. Ко мне никто больше не заходил, но я ждала появления Шайны, уверенная, что она обязательно придёт, как обещала. Но Шайна всё не являлась, а время меж тем тянулось и тянулось, как резина, постепенно вызывая чувство тревоги.

Всё ли в порядки? Уж не случилось ли чего нехорошего?..

Я гнала от себя эти мысли, но они снова липли ко мне, точно назойливые мухи.

Наконец, раздался крип двери. Я подскочила на ноги, моментально позабыв о своём недуге, и чуть не рухнула — ноги едва дрожали, как у новорождённого телёнка. Шайна вошла, её лицо было бледнее обычного, а в руках — узелок, пахнущий хлебом.

— Мариса, собирайся, — сказала она, оглядываясь на дверь. — Хильда только что уехала по каким-то делам. Лучшего времени не будет. Надо бежать. Сейчас.

Я стиснула зубы. Всё-таки моё состояние ещё оставляло желать лучшего, но медлить не собиралась. Если сейчас действительно выдался шанс убраться подальше и увести с собой Лину, я это сделаю, чего бы мне ни стоило.

— А где Лина? — спросила я.

Шайна тем временем передала мне узелок. Я заглянула в него: кусок хлеба, сушёная рыба, фляга воды. Неплохой паёк для беглецов.

— Я проведу её к чёрному ходу, — ответила Шайна, помогая мне встать. — Ночью стража напьётся, пока Хильда в отъезде. Телега готова, я довезу вас до пасеки.

— Пасека?.. — я засомневалась. — А это точно хорошая идея?

— Точно, — Шайна кивнула. — Там никого не бывает, но есть какая-никакая хижина для жизни. А барон туда не суётся, считает, что мёд не стоит хлопот. Да через лес лишний раз никто не пойдёт ради заброшенных ульев.

— Хорошо, — сказала я, собираясь с духом. — Тогда пойдём.

Шайна вывела меня из сарая. Ночь была холодной, луна светила на головой, как громадный белый глаз без зрачка, веяло прохладой, и я куталась в шаль, которую мне дала Шайна. Мы крались вдоль стены имения, мимо конюшен, где фыркали лошади. Сердце колотилось, но я думала только о Лине. Шайна остановилась у низкой двери, заросшей плющом.

— Жди здесь, — шепнула она. — Я за Линой.

Я кивнула, прижавшись к стене.

Минуты тянулись, как часы. Что, если Хильда всё-таки не уехала или внезапно воротится? Или же кто-то из охраны что-нибудь заподозрит?..

Шайна вернулась, таща за руку девочку. Лина. Худенькая, с косичками, в рваном платье. Её глаза, огромные от страха, нашли мои, и волна облегчения накрыла меня так, что я едва не заплакала.

— Мариса! — пискнула она, бросаясь ко мне.

Я обняла её, чувствуя, как её дрожь проходит сквозь меня.

— Тише, милая, — шепнула я, гладя её волосы. — Всё будет хорошо.

— Хильда… она… — Лина всхлипнула, но Шайна шикнула:

— Потом! Бегом к телеге!

Мы добежали до конюшни, где стояла телега, укрытая сеном. Шайна помогла нам забраться, накрыв одеялом. Я прижимала Лину, чувствуя, как её сердце колотится. Телега тронулась, скрипя, и я покрепче сомкнула губы, чтобы не кашлять — лихорадка ещё держала за горло.

— Куда мы? — шепнула Лина, уткнувшись в меня.

— На пасеку, — ответила я. — Там безопасно.

— А пчёлы? Они не ужалят?

— Не ужалят, — я улыбнулась, хоть она не видела. — Пчёлы добрые, если их не злить. Как я.

Лина затихла. А я лежала и вслушивалась в ночь. Страх не отпускал. Хильда могла заметить пропажу. Но Шайна вела телегу уверенно, и я доверилась ей. Она рисковала всем — своей работой, своей безопасностью, может, даже жизнью. Почему? Из-за Лины, своей племянницы, дочери Эйлы, которую она не смогла спасти. Я чувствовала её боль, как свою. Потеря Сони разорвала моё сердце, и я знала, каково это — винить себя за то, что не защитила тех, кого любишь. Шайна была сильной, но её усталые глаза выдавали тоску. Я доверяла ей, но страх шептал: а что, если она ошиблась? Что, если пасека — не убежище, а ловушка?..

Телега скрипела, каждый ухаб отдавался болью в моих ноющих суставах, а сердце колотилось так, будто хотело переломать мне рёбра. Под грубым одеялом, укрытым сеном, мы были невидимы, но я чувствовала себя абсолютно беззащитной под взглядом луны, словно она могла выдать нас Хильде или барону.

Мои мысли путались. Я всё ещё не могла до конца поверить, что я теперь — Мариса Орвель, а не Марина Горохова. Память о моей доченьке, Соне, её заливистом смехе, её непослушных волосиках, вплеталась в образ Лины, и я цеплялась за это чувство, как за спасательный круг. Всё это не просто так, и я понимала, что, если уж судьба рспорядилась подобным образом, что дала мне вторую жизнь, значит, у меня точно есть миссия здесь, которую я обязана выполнить…

Телега внезапно качнулась, и я затаила дыхание. Кожа покрылась мурашками, и я крепче обняла Лину, словно могла укрыть её от всего мира.

— Всё будет хорошо, — шепнула я, больше для себя, чем для неё. Лина не ответила, но её пальцы сжали мою руку, и это придало мне сил.

Телега замедлилась, и я напряглась.

Шаги. Тяжёлые, мужские, с хрустом гравия под сапогами.

Мой пульс ускорился, кровь застучала в висках.

Кто это?.. Стража? Хильда?..

Я представила, как нас вытаскивают из телеги, как Хильда орёт, а Лину бьют… Мои ладони вспотели, несмотря на холод, и я стиснула зубы, чтобы не задрожать.

— Назовись! — рявкнул мужской голос, низкий и грубый, как рычание пса.

Телега остановилась, и я почувствовала, как Лина вздрогнула, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Шайна Селиван, — ответила Шайна, её голос был спокойным, но я уловила в нём напряжение, как натянутая струна. — Везу дрова лесничему, по приказу барона.

Я затаила дыхание, молясь, чтобы охранник поверил. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, но я боялась даже выдохнуть. Лина дрожала, её пальцы впились в мой рукав, и я гладила её спину, пытаясь успокоить, хотя сама была на грани паники.

Что, если он проверит телегу?.. Что, если заметит нас?..

Мысли вихрем кружились в голове, каждая хуже предыдущей. Желудок сжался, к горлу подкатил ком, и я зажмурилась, пытаясь отогнать самые худшие опасения, которое уже рисовало моё подсознание.

— Дрова? — в голосе охранника сквозило подозрение. — Посреди ночи? С каких пор барон так печётся о лечничем?

— Откуда же мне знать? — отрезала Шайна, добавив в голос лёгкую насмешку. — Я лишь исполняю то, что велено, а не задавать лишних вопросов. Чего и от тебя требуется. Или хочешь, чтобы я сказала барону, что ты задержал его приказ?

Я восхитилась её смелостью, но страх не отступал. Моя грудь сжималась, каждый звук — скрип телеги, шорох сена, фырканье лошади — казался предательским. Я представила лицо охранника: суровое, с холодными глазами, как у тех, кто не знает жалости. Может, он пьяный, как Шайна надеялась? Но его голос звучал трезво, и это пугало ещё больше.

Что, если он подкуплен Хильдой? Или просто любит власть? Я знала таких людей в своём мире — мелкие тираны, упивающиеся чужим страхом. Здесь, в этом суровом мире, они наверняка были не менее опасны.

— Не дерзи, женщина, — буркнул охранник, и я услышала, как он шагнул ближе. Сапоги хрустнули по гравию, и моё сердце пропустило удар. — Что там у тебя в телеге? Покажи.

Мир замер. Мои глаза распахнулись, хотя под одеялом была только тьма. Лина всхлипнула, и я прижала её сильнее, шепча одними губами: «Тише, тише». Мой страх стал осязаемым, как липкий сироп, заливающий лёгкие. Я не могла дышать, не могла думать.

Если он найдёт нас… Всё кончено. Лина попадёт к Хильде, а я… Я не знала, что со мной сделают, но воспоминания Марисы — боль, голод, крики Хильды — подсказывали, что ничего хорошего.

— Дрова, говорю же, — Шайна повысила голос, но я уловила в нём дрожь. — Хочешь копаться в щепках? Валяй, только барону потом сам объяснишь, почему задержал.

— Без тебя разберусь, — огрызнулся охранник. — Откинь сено. Живо.

Сердце стучало так громко, что я боялась, будто охранник услышит его. Лина дрожала в моих объятиях, её маленькие пальцы впились в мой рукав, и я чувствовала, как её дыхание становится прерывистым от страха. Тьма под одеялом была удушающей, липкой, как паутина. Прямо по закону подлости, захотелось кашлянуть, и я держалась буквально из последних сил.

Шайна молчала, и эта пауза длилась целую вечность. Я представила её лицо — усталое, с тонкими губами, сжатыми от напряжения, но с искрой упрямства в глазах.

— Ну? — рявкнул охранник, и я услышала, как он шагнул ещё ближе, очутившись в каких-то сантиметрах от телеги. — Или мне самому лезть туда?

Приступ кашля мог вот-вот вырваться наружу. Не передам, сколько усилий мне стоило удерживать этот позыв.

И вдруг раздался смех. Смеялась Шайна, да так заливисто, что опешили, кажется, все.

— Ох, Йохан, ничему тебя жизнь не учит! Помнишь, как ты в прошлом году сено переворачивал, а потом Хильда тебе за грязь в амбаре выволочку устроила. Хочешь ещё раз её гнев на себя навлечь?

Я замерла, пытаясь понять, блефует ли она. Но, похоже, Шайна точно знала, что делает.

Охранник буркнул что-то неразборчивое, и я услышала, как он сплюнул на землю.

— Не трынди, Шайна, — проворчал он, но уже без прежней уверенности. — Мне плевать на Хильду. Но если ты что-то мутное задумала…

— Мутное? — Шайна перебила его, и я почти видела, как она скрестила руки на груди, прищурившись. — Я выполняю свою работу. А ты, Йохан, вместо того чтобы выполнять свою, тут языком мелишь. Тебе напомнить, как прошлым летом барон приказал научить уму-разуму плетью бедолагу-Тома? А всё потому, что лясы точил вместо того, чтобы нести караул. Том, кажется, до сих пор ровно сидеть не может.

Шайна играла с огнём, но её голос не дрогнул.

Охранник молчал. Я представила, как он смотрит на Шайну, прикидывая, стоит ли связываться. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, кашель раздирал горло, но я боялась даже шевельнуться. Сено кололось, пот стекал по вискам.

— Ладно, проваливай, — внезапно буркнул Йохан. — Только не думай, что я за тобой не слежу, Шайна. Если что не так — сам доложу барону.

— Доложи, Йохан, доложи, — ответила Шайна с лёгкой насмешкой. — А пока не скучай тут.

Телега качнулась, и я услышала, как Шайна цокнула языком, подгоняя лошадь. Сапоги охранника хрустнули по гравию, удаляясь, и только тогда я позволила себе выдохнуть. И тут же пробрал кашель, который я так долго сдерживала. Видимо, услыхав меня, Шайна тоже принялась кашлять. И маскировка сработала.

Вскоре я услышала срежет закрывающихся ворот — мы покинули имение, мы выбрались…

Продолжая находиться под покрывалом и обнимая Лину, я вслушивалась в ночь: шорох листвы, далёкий лай собаки, скрип колёс. Через какое-то время — полчаса, может, час — телега замедлилась.

Шайна тихо позвала:

— Мариса, Лина, вылезайте. Мы в лесу. Здесь безопасно.

Я осторожно откинула ткань, и прохладный ночной воздух ударил в лицо, прогоняя остатки лихорадочного жара. Лина подняла голову, её глаза блестели в лунном свете. Я помогла ей выбраться из-под сена, и мы с ней сели на край телеги. Шайна, сидя на козлах, обернулась, её лицо было усталым, но в глазах мелькнула искра облегчения.

— Йохан — дурак, но осторожный, — сказала она, понизив голос. — Поверил, но, если Хильда вернётся раньше, чем я, начнёт задавать вопросы. Так что нам надо торопиться.

Я кивнула, обнимая Лину за плечи. Девочка прижалась ко мне, её косички ещё сильнее растрепались, и я стала прямо на ходу, почти наощупь переплетать их заново. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать ни об опасностях, ни о последствиях нашего побега.

— Сколько ещё ехать? — спросила я, глядя на тёмные силуэты деревьев, окружавших нас.

Лес был густым, с запахом сырости и хвои. Луна пробивалась сквозь ветви, отбрасывая пятна света на тропу.

— Часа три-четыре, — ответила Шайна, подгоняя лошадь. — А ты ещё не вспомнила ничего?

Я отрицательно качнула головой, а она вздохнула.

На самом деле, кое-что я помнила. Ну, в смысле, из памяти Марисы. Но её воспоминания были слишком фрагментарными — кажется, мне досталась только та часть её памяти, которая содержала только самые яркие, эмоциональные моменты. А было их немного, и подавляющее большинство связано с жизнью в имении. Как нетрудно догадаться — не самые радужные.

А та небольшая часть хороших моментов показывали привязанность Марисе к Лине. Можно сказать, переживания о девочке передалась мне по наследству. Впрочем, у меня имелись и личные причины волноваться за неё.

— Пасека на краю леса, у старого луга, — объяснила Шайна. — Так что дорога долгая. Укройтесь одеялом — ночи холодные.

Я укутала Лину, и сама потуже завернулась в шаль, снова взялась за причёску Лины. Когда с косичками было покончено, Лина подняла ко мне голову, её голос был тихим, почти шёпотом:

— Мариса… а что будет, если Хильда нас найдёт?

Я сглотнула, чувствуя, как страх сжимает горло. Лина смотрела на меня, и в её глазах была такая надежда, что я не могла позволить себе слабость.

— Она нас не найдёт, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Я позабочусь об этом. Обещаю.

Лина кивнула, но её взгляд всё ещё был полон сомнений. Я погладила её волосы.

— Расскажи мне о пчёлах, — вдруг попросила Лина. — Ты говорила, они добрые. Это правда?

Я улыбнулась, несмотря на усталость. Пчёлы. Они были частью моей прошлой жизни, частью Марисы, и, кажется, частью моего будущего.

— Правда, — ответила я. — Пчёлы — как маленькие труженицы. Они собирают нектар с цветов, делают мёд, и если их не трогать, они никогда не ужалят. Когда я была… — я запнулась, чуть не сказав «в Петербурге», — когда я работала на пасеке, я научилась с ними дружить. Надо просто быть спокойной и уважать их.

Лина слушала, её глаза расширились от любопытства.

— А мёд правда сладкий, как солнце? — спросила она, и я замерла. Эти слова… Соня говорила так же. Моя грудь сжалась, но я заставила себя улыбнуться.

— Да, милая. Как солнце. И я научу тебя, как его собирать, если захочешь.

Лина улыбнулась — впервые за эту ночь, и её улыбка была такой робкой, но настоящей, что на душе у меня моментально потеплело. Я посмотрела на Шайну, но она молчала, сосредоточенная на дороге. Но я видела, как её руки дрожат, сжимая вожжи. Она боялась не меньше нас, но не показывала этого.

— Шайна, — позвала я тихо. — Почему ты так рискуешь ради нас?

Она не ответила сразу, и я подумала, что она не услышала. Но затем она вздохнула, её голос был низким, почти шёпотом:

— Потому что Лина — всё, что у меня осталось от Эйлы. А ты… ты не сдаёшься, Мариса. Я вижу это в твоих глазах. Ты не такая, как другие. Если кто и может дать Лине шанс на будущее, так это ты.

Я сделала глубокий вдох. Шайна видела во мне силу, которой я сама не чувствовала. Но её вера придавала мне решимости.

Дорога тянулась бесконечно. Лес становился гуще, ветви цеплялись за телегу, а луна скрылась за тучами, оставив нас в почти полной темноте. Я постоянно вслушивалась в пространство: уханье совы, шорох листвы, иногда доносились звуки, которые, должно быть, принадлежали лесному зверью. А иногда мне казалось, что я слышу шаги за нами, но это был лишь ветер.

———————————————

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной! Надеюсь, вам нравится моя новая история. И я очень-очень прошу вас ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОСТАВИТЬ СЕРДЕЧКО КНИГЕ! Вам бесплатно, а мне приятно. А для книги - полезно.

ПРЯМО СЕЙЧАС СДЕЛАЙТЕ ЭТО, ЧТОБЫ НЕ ЗАБЫТЬ!

———————————————

А я с удовольствием напоминаю вам, что мой роман пишется в рамках литмоба "(у)Дачные попаданки"

Книги всех участников нашего писательского объединения вы найдёте

———————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Дорогие читатели, разрешите представить вам, как я вижу героев романа. Будет интересно узнать, совпадёт моё видение с вашим или нет.

Пишите в комментариях!

Шайна Селиван,

тётя Лины и организатор побега

Хильда Краух,

старая (и весьма неприятная) экономка в доме в доме барона Гельмута фон Крейца

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я решила спросить о лесничем, о котором Шайна упомянула, когда говорила с Йоханом.

— Шайна, — позвала тихо. — А кто такой этот лесничий? Ты сказала, что везёшь дрова ему…

Шайна не ответила сразу, и я подумала, что она не хочет говорить. Но затем она вздохнула и произнесла:

— Лесничий… Его зовут Ксавье. Странный он человек, Мариса. Угрюмый, нелюдимый, будто тень меж деревьев. Никто толком не знает, откуда он взялся. Пришёл в наши края лет пять назад, поселился в хижине у опушки, и с тех пор живёт там безвылазно. Ни с кем не общается. Барон его терпит, потому что Ксавье знает лес, как свои пять пальцев. Но люди его сторонятся.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как любопытство пересиливает усталость.

А ещё мне на ум пришло, что обман Шайны, когда она говорила с Йоханом, выглядел, мягко говоря, неправдоподобным. Ну, зачем лесничему дрова? Он же в лесу живёт… Вот что значит, нести околесицу с полной уверенностью — целое искусство…

— Слухи ходят, — проговорила Шайна задумчиво. — Говорят, у него жена умерла, и после этого он закрылся ото всех. Будто сердце у него окаменело. Кто-то болтает, что он вдовец с тяжёлым прошлым, кто-то — что он скрывается от закона. Но правды никто не знает, Мариса. Он не говорит, а спрашивать у него… — она усмехнулась. — Легче с кустом договориться. У него глаза такие, знаешь… Как будто через тебя смотрит, в самую душу. Не злой, но… холодный.

Я молчала, переваривая её слова. Ксавье. Имя звучало благородно, не как у крестьянина или батрака. Вдовец, скрывающийся в лесу, с тайной в прошлом… Почему-то его образ вызывал у меня не страх, а сочувствие. Я знала, каково это — потерять тех, кого любишь, и носить эту боль, как камень на груди. И я понимала, почему кто-то мог выбрать после тяжёлой утраты одиночество.

— А он… опасный? — спросила Лина, её голос был сонным, но любопытным.

Шайна покачала головой.

— Не думаю, малышка. Но Ксавье живёт своей жизнью, и чужие беды его не касаются.

Я кивнула, но в глубине души почувствовала укол разочарования. Мне хотелось верить, что в этом суровом мире есть кто-то, кто мог бы стать союзником. Но слова Шайны были ясны: рассчитывать придётся только на себя.

— Мариса… — позвала Лина. — А пчёлы спят по ночам?

Я улыбнулась:

— Спят, милая. Они сворачиваются в ульях, как ты под одеялом, и ждут утра, чтобы снова летать за нектаром.

— А если улей сломается? Они улетят?

— Скорее всего, — ответила я. — Но если улей починить и дать им медоносные цветы, они вернутся. Пчёлы любят свой дом.

Лина затихла, и я подумала, что она снова уснула. Но затем она прошептала:

— Я тоже хочу дом… как у пчёл.

Моя грудь сжалась. Я не знала, что ответить. У неё не было дома, как и у меня. Но я хотела дать ей это — место, где она будет в безопасности, где сможет смеяться, как Соня когда-то…

Часы тянулись, и я начала клевать носом, несмотря на холод и страх. Лихорадка отпустила, но слабость всё ещё держала меня в своих когтях. Я прижимала Лину, чувствуя её тепло, и это было единственным, что удерживало меня от отчаяния.

Наконец, небо начало светлеть. Тучи рассеялись, и первые лучи солнца пробились сквозь деревья, окрашивая лес в золотисто-розовый цвет. Телега замедлилась, и Шайна обернулась.

— Мы почти на месте, — сказала она. — Пасека за тем холмом.

Я выпрямилась, осторожно разбудила Лину. Девочка протёрла глаза, глядя на лес с робким любопытством. Наконец, маршрут подошёл к концу. Телега остановилась. Мы спрыгнули на землю. Ноги затекли, но свежий воздух прогонял остатки сна. Лес остался в стороне, и я видела впереди открытое пространство — луг, окружённый старыми дубами.

Пасека раскинулась перед нами. И зрелище это было поистине удручающим. Улья, когда-то, наверное, яркие, теперь стояли покосившиеся, с облупившейся краской и треснувшими досками. Некоторые были разбиты, словно кто-то колотил их топором. Сухая трава хрустела под ногами, ни одного цветка не было видно — только пыль да колючий бурьян. Хижина, о которой говорила Шайна, оказалась ветхой лачугой с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Всё кричало о запустении, как мой сад на даче после смерти Антона и Сони.

Лина сжала мою руку, её глаза были полны разочарования.

— Это… пасека? — прошептала она. — Тут же ничего нет…

Я сглотнула, чувствуя, как надежда тает. Но я не могла показать этого. Не перед Линой, не перед Шайной, которая рисковала всем, чтобы привезти нас сюда.

— Это наш новый дом, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Мы его починим. И обустроим. Будет у нас своё уютное гнёздышко. Правда, Лина?

Она посмотрела на меня, и её губы дрогнули в слабой улыбке. Я обняла её, глядя на Шайну.

— Почему всё так… высохло? — спросила я, обводя рукой луг.

Шайна вздохнула. Её лицо было мрачным, но она ответила спокойно:

— В герцогстве беда с водой последний год. Засуха. Говорят, подземные источники мелеют, а реки, что текли с гор, почти пересохли. Герцог Эдмунд велел строить каналы, но они до наших земель не дошли. Барон Гельмут жалуется, что казна пуста, и на орошение денег нет. Крестьяне еле сводят концы с концами, а луга… вот, видишь, во что превратились, — она стихла, а потом добавила уже бодрее: — Я захватила для тебя семена. Они там же — в узелке, под хлебом. Клевер, горчица. Может, всё-таки получится у тебя что-то вырастить.

— Спасибо, Шайна, — сказала я искренне. — Мы справимся.

Она кивнула, но её глаза были полны тревоги.

— Я вернусь, как смогу, — сказала она. — Привезу еды, может, инструменты. Но вы должны быть осторожны.

— Мы будем осторожны, — пообещала я. — А ты… береги себя.

Шайна улыбнулась — устало, но тепло.

— Берегите друг друга, — сказала она, глядя на Лину. — Ты, малышка, слушайся Марису. Она знает, что делает.

Лина кивнула, прижимаясь ко мне. Шайна забралась на телегу, взяла вожжи и посмотрела на нас в последний раз.

— Удачи, Мариса, — сказала она тихо. — И… прости, что не могу больше помочь.

— Ты и так сделала больше, чем могла, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Шайна цокнула языком, и телега тронулась, исчезая за холмом. Я смотрела ей вслед, пока скрип колёс не затих. Мы с Линой остались одни, посреди высохшего луга, под первыми лучами солнца, окрашивающими небо в алый цвет.

Я повернулась к Лине, взяла её за руку и сказала:

— Пойдём, милая. Пора обживать наш новый дом.

Она кивнула, и мы пошли к хижине, оставляя за собой следы в пыли. Пасека была в руинах, но я видела в ней не только запустение, но и возможность. Возможность начать заново.