Хозяйка пекарни и волшебник из Грюнфорта

Добро пожаловать к нам, на Север. А если точнее, то в страну Денмаре, где до сих пор живут сказки.

Зима в Денмаре не так сурова, как в Виэнема или в Скаанди, говорят нам учебники естествознания. Если открыть карту, то на ней Денмаре будет похожа на аккуратную буханку хлеба с отрезанной горбушкой – полуостровом Лезенди. Далеко не кроткое море Лёнмарк омывает Денмаре с северо-запада, а с остальных сторон – суша. И вот эту-то сушу с середины ноября и до начала марта заметает снегом. У здешних жителей есть даже определение многоснежности денмарской зимы! «Снега по колено», – говорят они, и значит, его выпало маловато. Или «сугробы по самые брови» – что, конечно, многовато.

В столице Денмаре, Даттё, «по брови» не бывает! Дай-то бог, если к Рождеству наметёт по пояс. Вот радости тогда! На площадях наряжают вековые ели, устраивают катания с гор, и повсюду продают еду. Особенно тут любят сладкие кексы, булочки с изюмом и пирожки! Вот почему в Даттё и его окрестностях так много кондитерских и пекарен.

Сказочного в городах Денмаре нынче не так уж много. Давным-давно в них рассказывают лишь старые-престарые волшебные истории, а новые словно и не родятся вовсе. Но стоит выйти за город, и начинаешь верить в эти мифы, легенды и сказки. Разве вон на той высокой горе не видятся вам причудливые башни, одна из которых с большими часами? Разве по реке нельзя добраться до резиденции Ледяного короля? И разве великаны до сих пор не бродят по лесу?

А ближе к Рождеству разве не выбираются отовсюду различные сказочные существа – гномы, маленькие и большие хвостатые тролли, смешливые и вечно занятые работой ниссе, помощники Рождественского деда?

И тогда особенно захватывающе звучат эти предания, сказки и волшебные рассказы! Самая поздняя из них датирована серединой позапрошлого века, и с тех пор, кажется, в Денмаре крупных чудес не происходило. Это история о вдове, хозяйки пекарни «Фру Ольсен», о горячем хлебе, который она пекла, о волшебстве, которое она дарила людям. И это история об угольщике Ларсе Магнуссоне, который, по слухам, был последним волшебником в пригороде Даттё. Этот пригород, Грюнфорт, до сих пор помнит и тролля, и Ледяного короля. Там и по сей день вам поднесут кружку какао и булочку с корицей – и расскажут сказку о хлебе и угольке, сказку длинную и интересную. В ней-то и творятся чудеса! Да ещё какие!

Но по правде сказать, многие верят, что в Грюнфорте, как и в Денмаре вообще, волшебство ещё осталось и чудеса случаются. Просто они ещё не созрели, чтобы стать настоящими сказками! Время покажет. Быть может, через полтораста лет современные истории тоже станут чудесными.

А пока что укутывайтесь потеплее в пледы, берите в руки кружки с какао и имбирные пряники с глазурью. Устраивайтесь поудобнее, смотрите на пламя очага и слушайте сказку про хозяйку пекарни и волшебника из Грюнфорта. Зимнюю, снежную, полную волшебных приключений, уюта и любви. Сказку, рассказанную сказочником из Даттё.

– Эй, соседка! – окликнул кто-то сзади. – Помочь?

Судя по голосу – одна из местных соседок. Немолодая и страсть какая любопытная. Наверное та, что накануне вечером помогала заносить вещи.

Инге Ольсен с удовольствием ответила бы, но во рту были гвозди, поэтому она просто помотала головой. Под ногами шатко переваливалась лесенка-стремянка с одной подломленной ножкой, в правой руке был крепко зажат молоток, левой Инге держала вывеску. По примете, кто вывеску прибьёт – тот в лавке и хозяин! Поэтому, наверное, соседка и не обиделась, а просто примолкла. Не оглядываясь на нее, Инге поправила тёплый платок, крест-накрест обвязанный поверх суконного жилета, и вбила первый гвоздь, потом второй.

– Хозяйка, а хозяйка! А на работу берёте? – совсем юный голос.

Во рту оставалось ещё два гвоздя. Инге покачала головой и вбила третий – едва не упала со стремянки, качнувшись взад-вперёд, обрела равновесие, схватившись за стену… Потом приставила четвёртый гвоздь к последнему углу вывески и размахнулась молотком, и тут новый голос послышался за спиной:

– Эээй, фру пекарь, доброго тебе дня! Уголь покупать будешь?

Уголь был ой как нужен! Но Инге не успела сказать «да!» или кивнуть – молоток словно сам собой хватанул по замерзшему пальцу вместо гвоздя. Последний выпал и зазвенел о мостовую.

– Шлёп вашу плешь, герр угольщик, – вырвалось у фру Ольсен. – Этак ведь и без ногтя можно остаться!

Продавец угля, совсем не старый и, как водится, чумазый, словно чёрт, белозубо улыбнулся и поднял гвоздь.

– Мы тут помочь тебе пытаемся, фру пекарь из города Даттё, – сказал он. – Но ежели ты думаешь, что на всю улицу одна такая красавица, то так и быть, отстанем. А только когда будешь торговать своими кренделями да булками – подумай, кому ты их будешь продавать, как не нам! Так что ты лучше не ругайся, ты лучше принимай помощь!

Инге огляделась. Оказывается, соседи по улице никуда не делись. И добродушная толстенькая тётушка, и щербатый паренек лет шестнадцати, её внучатый племянник – да-да, именно они помогали вчера молодой вдове разгружать телегу. И ещё человека три-четыре собралось возле старой пекарни. Все они притопывали да прихлопывали на холоде, и глазели на новенькую. Не то чтобы было на что посмотреть! Простое чёрное платье, серый фартук, такой широкий, что покрывал почти всю юбку, теплый платок вокруг тела да вдовий чепец. Не слишком худая, но вовсе не толстая – некогда толстеть, работы полно! Из красоты разве что гладкая молочная кожа да серые с еле заметными желтыми крапинками глаза.

А вдова смотрела на жителей пригорода и вспоминала. Почти двадцать лет назад родители Инге переехали из пригорода Сюрфорт в центр Даттё, где девочку отдали в городскую школу. Там на неё примерно так же смотрели другие мальчики и девочки. Им было лет по восемь-девять, а Инге уже исполнилось одиннадцать, но она ещё только-только выучила буквы. В церковной деревенской школе их учили петь и молиться, а считать девочка навострилась и без школы, но вот грамотой не владела. Мальчики и девочки глазели скорее сочувственно, некоторые даже предлагали помочь, но в их дружелюбии Инге чудился подвох. И не зря: позже её многие обижали, пришлось научиться и сквернословить, и драться.

Так было и теперь. Жители пригорода под названием Грюнфорт обступили Инге, а она думала, что у них есть какие-то свои причины ей вредить. Из толстых шарфов торчали красные носы, в воздух вырывался белый пар: ноябрь начался с бесснежных холодов, что поделаешь. И было страшновато и весело. Ну не драться же, в самом деле, с людьми из пригорода?

– Так что, хозяйка? Будем дружить? – угольщик протянул Инге руку. – И до речи, я вовсе не плешивый!

Шляпу он не снял, но его нельзя было в этом винить: холодно! Впрочем, его темные густые волосы были видны и из-под полей!

Инге спустилась с лесенки и оказалась вровень с новыми соседями. Пожала сначала чумазую руку угольщика, а потом все остальные, гладкие и шершавые, холодные и тёплые, в перчатках, варежках и без них. Рук прибывало по мере пожимания, и оказалось, что их хозяева вовсе не враждебно настроенные люди.

– Уголь нужен, – сказала Инге, неожиданно для себя находя силы улыбаться, – и дрова не помешают, а еще печника бы, а то труба дымит. И помощник нужен, чем шустрее, тем лучше. Быстро ли вы бегаете, молодой человек? – спросила она у того паренька, который предлагал помощь. – И хорошо бы узнать, где ближайшая мельница! И если кто есть, чтобы помочь конюшню в порядок привести, милости прошу! Отплачу пиром на весь мир, в воскресенье после мессы.

– Вот это по-нашему, – обрадовалась тётушка. – Ну, давай знакомиться! Тебя-то, мы уж вчера прознали, Инге Ольсен зовут. А я вот фру Тью-Нила Ильссон, или проще: тётушка Тьюли, а это внучатый племянник мой...

– Нильс Ильссон, тётушка Тьюли, я помню! – ответила с улыбкой Инге.

И выдержала ещё один круг знакомств и рукопожатий.

К вечеру большая печь в пекарне больше не дымила, пони Инге был накормлен, обихожен и вычищен юным Нильсом Ильссоном, мука заняла почётное место в кладовой, а в кухне поселилась черная кошка с белоснежными носочками и белым пятном на мордочке. Счастливая расцветка! А с кошкой ещё и котёнок – вылитая мамаша, только хвостик тоненький и лапки не в носочках, а в чулочках беленьких!

Вывеску Инге прибила надёжно и крепко, дверь смазала и покрасила, и теперь пила в кухне чай. Компанию ей составляли кошка с котенком, тётушка Ильссон и угольщик.

– Неужто прямо завтра и начнёшь? – вопрошала старушка. – Обжилась бы с недельку, со всеми бы познакомилась. Тут поблизости есть два богатых двора, зажиточных, а ещё выше по улице доходные дома, там уж никто хлеба не печёт. Да и у нас уже не то, что встарь! Теперь не каждая хозяйка хлебы ставит, иные работают с утра до ночи, другие просто ленятся. Да и я уж не всякий раз их ставлю, гоняю внука в Сюрфорт, ближе-то пекарни у нас не было по сей день. А руки-то, да и ноги, и спина уж не те! Вот и покупаем. Спасибо боженьке, денег хватает.

– А чем живёте, тётушка Тьюли? – спросила Инге осторожно.

– А кроликами да шерстью кроличьей, – охотно ответила тётушка, – держу пушистых, вычесываю, пряду, а потом вяжу носки, шапки да варежки. Самый товар сейчас, вот-вот снег ляжет, морозы придут! Мать Нильса мне помогает, и тётки его тоже, да и сам он помощник хоть куда. Вы не смотрите, что он у нас дурачок, руки у него работящие, всё сделает.

– Да и не дурачок он, – сказал весёлый угольщик, которого, как уже узнала Инге, звали Лассе.

Отмывшись, он стал не таким чумазым. Только в уголках глаз да в мелких морщинках, да под ногтями оставалась ещё угольная пыль. А так был он парень хоть куда: темные волосы торчком, рот до ушей, глаза озорные, зубы белые.

– Не дурачок он, а мечтатель, – продолжил Лассе. – Если б учился в школе, то уже бы и закончил, в Академию бы поступил. А там и стал бы настоящим изобретателем. Может, и в небо бы полетел.

– Ага, где ж нам денег-то столько взять, чтобы Академии за нашего Нильса платить, – вздохнула тётушка Тьюли. – К тому ж его и в школу-то не взяли! Привела его Малин, племянница моя, а там его спрашивают: что знаешь? А он говорит: знаю, что старуха Беа ведьма, и что Ледяной Король нынче в зеркало смотрел на неё, и она молодая становилась. И ещё говорит, знаю, что старый тролль на горе проснулся, снова будет пытаться часы на ратуше остановить. И вот так-то давай сказки плести! Ну так его спрашивают: ты хоть буквы-цифры знаешь? А он до трёх на своих пальцах сосчитать не может, только знай сказки про пальцы сочиняет.

– А ещё, – добавил угольщик Лассе, – он вам, тётушка, механическую чесалку сделал и самокрутящееся веретено.

– Ведьминские штучки, колдовские, боюсь я ими пользоваться, – махнула рукой тётушка. – Вон пусть идёт в услужение к фру пекарь, а я себе дочку Перниллину пристрою шерсть чесать да прясть. Пернилла – это моя старшая, – пояснила она для Инге. – Не пытайся всех запомнить, само потом в памяти отложится. Нас тут в Грюнфорте всё-таки несколько сотен, небось за один раз не выучишь!

– Пойдём-ка, тётушка Тьюли, пусть фру пекарь отдохнёт, – сказал вдруг Лассе. – Гляди, у неё уж глаза слипаются.

Инге поняла, что и правда вот-вот уснёт. За последние несколько дней она не высыпалась, то одно, то другое – поиск подходящей недорогой лавочки, оформление документов, переезд, обустройство на новом месте... До сна ли тут? Да и плохо ей в последнее время спалось, чуть закроешь глаза, и начинают одолевать разные думы, по большей части невесёлые!

– Так во сколько завтра внука-то сюда пригнать? – встрепенулась тётушка Тьюли. – Спозаранку или спать до полудня будешь?

Инге прикинула, сможет ли завтра начать прямо с утра, и смело сказала:

– Спозаранку присылайте, тётушка! До рассвета.

А сама решила, что приготовит Нильсу ту комнатку, что над сараем, чтобы не приходилось ему тратить время на путь до пекарни. Да и ей спокойней будет, что не одна тут с кошками да мышками.

– Так до утра, – сказала на прощание тётушка Тьюли. – Ночи тебе спокойной, снов хороших.

А весёлый угольщик Лассе в третий раз пожал руку Инге и, подмигнув, сказал:

– На новом месте приснись жених невесте.

Снились Инге, однако, вовсе никакие не женихи, а большие ледяные часы на высокой горе. Тяжело ворочались огромные стрелки, и при каждом их движении с часов падал сугроб. Лёгкий, как перинка. Падал и разлетался белыми хлопьями. А на чистом снегу кто-то чёрные следы оставил. Уж не угольщик ли?

Осенью, да ещё поздней, солнце встаёт неохотно, выползает из густого овсяного киселя низко стелющихся облаков, и смотрит одним глазом: а стоит ли вообще подниматься выше?

Примерно так же смотрел на печку потомок большого рода Ильссонов, Нильс-младший Ильссон, рыжий вихрастый подросток, высокий, с крупными руками и ногами и с пытливым взглядом бледно-голубых глаз. Красивая фру Ольсен разрешила ему работать, но мальчик сомневался, что ему этого так уж хочется. Одно дело помогать в охотку, и совсем другое – изо дня в день делать одно и то же. Покормить Пончика, натаскать воды из колодца, принести в кухню из кладовки муку, помочь Инге тесто замешивать...

Тут же мысли Нильса перекинулись на важное. А что, если сделать такой механизм: крутишь одну ручку, а в трёх бадьях враз тесто замешивается? Нет, в трёх сразу может и не получиться. Как говорит дядюшка Хендрисен? Сначала задача поменьше, потом побольше. Пусть одна мешалка. Можно выточить колёсики, как в ручной мельнице, а вместо мололки вставить деревянные весёлки, какими и размешивают жидкое тесто.

А если тесто густое? Которое руками месят? Тогда как же? Нильс призадумался ещё глубже, но ничего изобрести не успел, потому что красивая фру Ольсен окликнула:

– Ну что, помощничек, не проснулся ещё, поди?

И оказалось, что она уже и Пончика покормила, и кошке с котёнком сметаны дала, вчера соседи принесли, и на стол оладушки выставила. А тесто она ещё накануне, перед сном, поставила, вот как. Так что будут нынче булочки с изюмом, пирожки с ливером и ржаные лепешки.

– Пока небогато, но у нас и прилавков толковых ещё нет. Вот не мог бы ты сказать, кто сумел бы нам сколотить парочку? А ещё подумай-ка вот над чем: видела я в аптеке полку такую, которая крутится, и люди могут её туда-сюда вертеть. Все товары на виду, крутишь и выбираешь. Вот как бы нам такую сделать? Только в аптеке она из стекла, а нам бы подошла деревянная, чтобы с неё булочки да пирожные не соскакивали.

Мешалка тут же оказалась на втором месте после вертящейся полочки. Нильс доложил Инге, что столяр в Грюнфорте один, зато работает быстро да исправно, а сегодня можно просто выставить два стола, да на них продавать.

Так и сделали.

Лавочка пока выглядела убого.

Но вчерашние помощники полы уже помыли, занавески на два окна повесили, а уж когда свежим хлебом запахло, то сюда потянулись все носы с округи. Ржаные лепёшки, да оладушки, да пшеничные булочки с изюмом – всё пахло так, что и тролли в горах, небось, повернули свои огромные уродливые головы в сторону Даттё.

Так что Нильс взял на себя труд встать у стола в ожидании покупателей. Инге проверила, чисты ли его руки, а заодно нос и уши. Как будто чистые уши делают человека счастливее! Или как будто он ушами станет хлеб продавать!

– Вы не беспокойтесь, фру Инге, я со вчера мытый, – заверил её Нильс.

– Придётся поверить, – улыбнулась она. – Что ж, давай подождём первых покупателей. Говорят, как первая покупка пройдёт – такой потом и весь день будет!

– А ещё говорят, надо монетку по полу прокатить от порога до прилавка, – оживился Нильс. – И дорожку сахаром или мукой сделать...

– Монетку давай прокатим, а вот насчёт сахара не знаю, – ответила красивая фру Ольсен, – не люблю я едой разбрасываться, с детства не приучена. Баловство одно!

– Вот и бабушка так говорит, – вздохнул Нильс. – А я из-за этого не могу проверить примету!

– А ты что же, в приметы веришь? Твоя бабушка про тебя рассказывала так, будто бы ты и в сказки веришь, и в легенды!

– Так ведь это и впрямь есть, – Нильс уж было решил, что фру Инге, как и все, над ним посмеется, но она потрепала ему вихрастую голову и ушла за ещё одной корзинкой хлеба.

Он проводил её взглядом. У Инге фигура была как у молодой девушки, разве что в бёдрах пошире, и вся она вызывала в Нильсе приятное волнение. Волосы русые, под тёмный чепец убранные, только на лбу несколько волнистых прядок, и глаза серые, ничуть не печальные, как можно было бы подумать, зная, что Инге Ольсен вдова.

Нет, она не была унылой серой тенью – улыбчивая, деловитая, бойкая. И Нильс подумал, что надо бы выспросить, что за муж у фру Инге был.

Может, он был волшебник. Или, к примеру, альв. У такой женщины не мог быть простой муж-бюргер с толстым брюхом, или мастеровой, или рабочий с грубыми руками и добрым сердцем. Нет, скорее волшебник.

Тут в лавку вошёл первый посетитель. Сердце у Нильса Ильссона так и подпрыгнуло: вот она, примета! Вон какой человек важный зашёл – сам главный Сёренсен, из дома с красной черепичной крышей! У Сёренсенов большая семья: четыре деда, да десять отцов, да четырнадцать сыновей. А уж дочерей, внуков да внучек без счёта! Богаты Сёренсены, и дом у них огромный, почти как замки древних альвов, большой да просторный. Ходят Сёренсены в сапогах, а не в башмаках. Это если ходят, потому что чаще ездят верхом или в коляске, запряжённой двумя лошадьми. По обычаю Денмаре, если в доме места не хватало, к нему пристраивали что-нибудь с боков или сверху, так вот – большой дом семейства Сёренсенов за последние тридцать лет был облеплен пристроями со всех сторон так, что уже и не ясно было, где там первоначальная часть.

Вот так посетитель! Один из четырёх дедов, самый старый. Борода почти до пояса, штаны красные плисовые до колен, сапоги узорные. Поверх белой рубахи – белый бараний тулупчик нараспашку. Рано ещё в тулупы да шубы рядиться, но богачам всё можно.

– Доброго вам дня, герр Сёренсен, – сказал Нильс, поклонившись.

– Что тут у вас? Открыты, что ли, уже? – спросил богатый старик.

– Открыты, – ответил Нильс. – Булочки вот с изюмом, да лепёшки ржаные, да оладушки...

Старик Сёренсен взял из корзинки булочку, помял толстыми пальцами. Понюхал, поморщился. Но мелкую монетку в подставленную плошку бросил. Левой рукой бороду придержал, чтоб не мешалась, а правой булочку в рот сунул. Пожевал, нахмурился.

– Вкусно, – сказал. – Вели-ка хозяйке к вечеру для Сёренсенов дюжину пирогов испечь.

– С чем же? – спросила с порога пекарни фру Инге. – Пока у меня только яблоки да свинина.

– С творогом и изюмом испеки, творог у старой фрекен Педерсен возьмёшь, – загнул указательный палец старик, – с яблоками и взбитыми сливками, с мясом и луком. По четыре больших пирога каждого вида. Справишься, что ли?

– Уж и не знаю как, – насмешливо округлила серые глаза фру Инге. – Итого с вас будет по кроне за каждый пирог, герр Сёренсен. К шести вечера приходите. И задаток пожалуйте, на творог, сливки да корицу. Живи я тут подольше, не попросила бы, но я только первый день открыта.

Нильс втянул голову в плечи.

Храбрая фру Ольсен! Разве кто-либо смеет разговаривать так с самым главным Сёренсеном?

Но старик ничего, улыбнулся в бороду и взял из корзинки, которую всё ещё держала в руках Инге, румяную ржаную лепёшку, а взамен положил на стол четыре кроны.

– Только сливки хорошие возьми, зубастенькая.

– Как это вы его не испугались? – удивлённо хлопнул ресницами Нильс, едва самый главный Сёренсен вышел.

– И не таких видали, – ответила фру Инге. – Ну что ж, если уж гадать по первому покупателю, работы будет просто невпроворот, Нильс, но и денег тоже! Поэтому вот тебе деньги, беги к фру Педерсен, а потом в бакалейную лавку. Полтора фунта творога, галлон молока, две кварты сливок, два фунта сахара, четверть фунта изюма, два пакетика молотой корицы. Да загляни в зеленную, возьми там лука. У кого тут яйца можно купить, знаешь? Для начала потребуется две дюжины. Беги-беги, мне скоро понадобится и другая твоя помощь. Встанешь у прилавка, пока я буду печь пироги. Где-то были у меня ваниль и кардамон...

Кажется, Нильс-младший Ильссон из большого семейства Ильссонов ошибся – эта работа скучной не будет. Запряг Пончика в одноколку и поехал к фру Педерсен, а потом по лавкам: такую уйму покупок в руках не утащить.

На обратном пути он свернул к бабушке и спросил, где та держит взбивалку для крема, которой так никогда и не пользовалась, а ведь он для неё делал! Хорошо, что не выкинула.

Дюжина больших пирогов! Ну, теперь эта дюжина будет сниться Инге целый месяц! Она так утопталась по кухне, что под конец уселась на стул с двумя подушками и принялась катать тесто сидя. Нильс крутился как волчок, но успевал и в лавке, и в пекарне – удивительно, как добрая тётушка Тьюли решила расстаться с мальчишкой. Помощник оказался таким ценным, что сама Инге ни за что бы его теперь не отпустила! Он даже два раза спас булочки с изюмом от пригорания.

А в лавке нынче в честь открытия было людно – кажется, все соседи заглянули, чтобы поддержать начинание новенькой. Ржаных лепёшек продалось пятьдесят две штуки, булочек – одиннадцать противней, оладьи и пирожки разошлись в первый же час, и больше уж Инге с ними не возилась. Спрашивали вафли, слойки, денмарский пирог, яблочные пироги со взбитыми сливками, ванильные кренделя, миндальные пирожные и простой хлеб. Нильс всё записывал, но Инге сомневалась, что в ближайшее время сумеет столько всего напечь.

Когда пироги герра Сёренсена на больших фанерных листах были погружены в телегу и отбыли к большому дому, Инге сняла башмаки, чулки, вдовий чепец и села на пороге дома. Тихо застонала, выставив гудящие ноги на прохладную ступеньку крыльца. И как по волшебству, их темноты вышел чумазый Лассе, сел рядом и спросил:

– Не застудишься, фру пекарь?

И, не дожидаясь ответа, снял пропахшую дымом куртку, накрыл ею голые ступни.

– Устала?

– Есть немного, – ответила Инге. – Но если сравнивать с тем, как жила раньше, то всё равно хорошо. Тихо здесь.

– Тихо?! – изумился угольщик. – Да у тебя тут целый день толчея была.

– Тихо, – повторила Инге. – В доме свекрови всегда было шумно – ругань, крики, хохот, плач. Как Улаф мой умер, так ни дня покоя не знала.

– А давно он...

– Давненько, – ответила Инге. – Больше года прошло. Еле отвязалась я от своей прежней жизни – всё не пускала она меня.

И, спохватившись, что жалуется человеку, которого не знает вовсе, да ещё мужчине, отодвинулась и поджала губы. Да и не стоит начинать обживаться на новом месте с шашней. Пусть даже и с Лассе, парнем приятным да симпатичным! Нет, не стоит, хоть и тянет её к нему. Нравится ей, как он зубоскалит да смеётся, но всё это ничего не значит. Попадёшь в ловушку – потом уж не выбраться. Инге это уже выучила на примере Ульфа и его семьи, больше уж не хотела связываться.

– Хорошо, что отпустила, – сказал парень и кивнул. – Здесь жизнь для тебя непривычная, но по всему видать, что тебе тут лучше.

– Ты меня, что ли, жалеешь, герр угольщик? – спросила Инге, чуть помолчав.

– Я тобой восхищаюсь, фру пекарь, – засмеялся Лассе. – Гулять со мной пойдёшь?

– Гулять?! Я с ног валюсь, – Инге вдруг тоже засмеялась, хотя и собиралась держаться с ним холодно.

– А я подожду, пока отдохнёшь, – ответил Лассе.

Но она отказалась.

– Ваши здешние красотки небось по тебе сохнут, вот и иди к ним. К чему тебе чужая, да ещё вдова?

Он пожал плечами.

– Это уж не тебе решать, к чему, – сказал он, – да и не замуж зову, фру пекарь, а пройтись по Грюнфорту. Сейчас фонарщик фонари зажжёт, красиво будет.

И придвинулся ближе, взял за руку.

– Пойдешь? – в самое ухо шепнул, едва касаясь мочки губами.

И уху, и шее сделалось горячо и приятно. Давненько она не ощущала ничего подобного!

– Шлёп твою плешь, герр угольщик, – проворчала Инге, смущённая этими заигрываниями. – Не пойду! Уходи от греха подальше, не готова я в свою жизнь пускать всяких чумазых...

Лассе встал с крыльца, принял из рук женщины свою куртку.

– Всяких чумазых? – спросил, будто бы ничуть не обидевшись. – Ну так я умоюсь. А ты не сиди тут босая, фру пекарь. И смотри, метлу от порога убери: осень уже к зиме поворачивает, неровен час ведьма на ней покатается, потом всю удачу из дома выметешь.

Вот глазастый, и метлу заприметил. А и правда, убрать надо на ночь.

– Завтра уголь привезу, фру пекарь. Чумазый буду как чёрт, ты уж не обессудь! Но гулять снова позову, непременно. Знаешь ведь: делу время, а потехе час. Найди себе такой час, фру пекарь, глядишь, и работа потом не такой тяжелой покажется.

– Да не тяжёлая она, – ответила Инге. – Хорошая, добрая работа.

– И от доброй работы устаёшь порой так, что глаза бы её не видели. Потому и отдыхать надо. Правильно отдыхать, а не падать от неё замертво. Поняла меня, фру пекарь?

– Иди уж, мудрец, – сказала Инге. – Погоди вот, привыкну ко всем, может, и пойду погулять. А с тобой или нет – время покажет.

Едва Лассе ушёл, как по ногам стало сквозить. И то: заканчивался октябрь, ноябрь подступал к Даттё и его окрестностям. Вот уже и листья все с деревьев осыпались, и снег иногда вечерами начинал падать, правда, ещё неуверенно, словно раздумывал: а нужен ли он здесь, такой холодный гость? И хоть нынче день выдался не такой уж холодный, а сидеть разгорячённой после пекарни на сквозняке не стоило. Инге поднялась и, тяжело ступая, вернулась в дом. Дверь заперла, занавески задёрнула, хоть и знала: не любят в пригороде да и повсюду в Денмаре, когда окна закрыты. Считают, что совесть нечиста, если ты в свой дом с улицы заглянуть не даёшь.

Да только Инге уже так давно не хватало уединения, что решила она пока что этот обычай без внимания оставить. Посидела ещё немного с чашкой чая и булочкой, а потом поднялась по лестнице в мансарду. Справа была выделенная для Нильса комнатка, что над сараем, а слева, прямо над пекарней – её спальня, собственная. И ни с кем она её делить не собиралась, вот что! Ей и одной хорошо. Не для того настояла на своей доле наследства от Ульфа Ольсена, не для того уехала от родни подальше, чтобы снова в тот же хомут шею совать.

Легла, а кровать большая, пустая, холодная. Бельё, ничем не согретое, так и липнет к телу, словно снежный покров.

И снова снег снился Инге, а на снегу чёрные следы. И большие часы на горе. И страшный смех – подумалось отчего-то, что так смеётся тролль.

И ещё приснилось, что Ледяной Король смотрит с горы, смотрит и думает: а не зайти ли к вдове Ольсен за хлебом, не остудить ли её горячее сердце? Подумалось: когда-то ведь и сердце Ульфа остыло. Не стало меж ними тепла, остался лишь трескучий мороз.

Утром у неё болели все мышцы и что-то противно поскрипывало в спине, но Инге и не думала валяться в кровати. Она проверила поставленную с вечера квашню, поставила в печь первую партию пшеничного хлеба и наскоро замесила тесто для хрустящих вафель. Вафельница у неё была всего одна, но зато на две вафли сразу. Инге вручила её Нильсу, и он заступил на своё почётное место у горячей плиты. А сама хозяйка, наскоро перекусив корочкой вчерашней лепёшки, сдобренной доброй порцией сливочного масла, отправилась прибираться в лавке.

Ох и натоптали же тут накануне! Сколько же народу тут прошлось... Да ещё, как вспомнила фру пекарь, как назло, было грязно: прошёл дождь, дороги развезло, а перед домом никто ведь не удосужился соорудить настил. Надо будет хотя бы несколько досок прикупить у столяра, чтоб люди могли пройти сюда, не пачкая башмаков и не принося грязь в лавку. По большей части она теперь уже высохла, и по полу там и сям валялись коричневато-серые комья.

Жалея, что не помыла здесь ещё вчера, Инге с усердием взялась за щётку, а потом за тряпку. И уже почти домыла, когда в спине, и без того уставшей, что-то звонко хрустнуло.

– Ай, – сказала Инге с выражением крайнего отчаяния.

И именно в этот момент кто-то дёрнул за шнурок с той стороны. Брякнул колокольчик.

– Открыто, – жалобно проговорила Инге, и в дверь всунулась дочиста отмытая физиономия Лассе.

– Уголь привёз, – сказал он, сверкая розовыми, гладко выбритыми щеками.

Запахло душистым мылом, которым в этих краях пользовались только по большим праздникам. В будние дни достаточно было и обычного, пахнущего резко и не слишком приятно.

И гадать было незачем, для кого такие усилия и траты, но Инге было не до сверкающего Лассе.

– Ох, – выразительно сказала она, не в силах даже разогнуться и опираясь на щётку, словно столетняя старушка на клюку.

– Фру Ольсен, – крикнул из пекарни Нильс. –Тесто для вафель кончается, будете творить ещё? И хлебы поспели, вытаскивайте, я один на всё не разорвусь!

– Оооох, – вырвалось у Инге.

– Герр угольщик всё понял, – сказал Лассе. – Сейчас пойду спасать хлеб, а потом уж возьмусь за тебя, фру пекарь. Извини, придётся снова за тебя похвататься. Немытыми руками!

Инге была уже на всё согласна.

Ох, стыд-то какой, подумала Инге пять минут спустя. Даже не просто стыд, а настоящая стыдобища!

Подумала, потому что стояла, опираясь руками на стол, а мужские руки гладили её спину и вдоль, и поперёк, особенно поясницу. Гладили, иногда нажимая на самые больные места, и тогда спину обдавало приятным жаром.

А потом вдруг Лассе тяжело задышал сзади и, пошатнувшись, навалился на неё всем телом.

Инге в гневе оттолкнула его и выпрямилась, даже забыв подивиться, что поясницу больше не ломит.

– Это уже…

– Прости, фру пекарь, – сказал угольщик и отстранился. – Не рассчитал силу. Я ведь не Магнус.

Она не поняла этих слов. Магнус? К чему это? Но как только Лассе отодвинулся, так прервался тёплый исцеляющий поток, и между ними снова потёк привычный холодок. «В жизни больше его к себе не подпущу, стыд-то какой! А ну как соседи увидят?» – подумала Инге, но тут Лассе вдруг снова прижался сзади, и его правая рука легла на женщине живот, да так низко, что она вся задрожала. Всего на ладонь ниже уже совсем неприлично будет, да и этого достаточно, чтобы…

– Руки убери, – гневно сказала вдова.

– Ты не подумай дурного, фру пекарь, а только мой огонь такой – его прямо к больному приложить надо, – сказал угольщик виновато. – Ты уж потерпи, сейчас уже отпущу тебя.

– Ну так прикладывай к больной спине, – возмутилась Инге, едва дыша от неловкости. – А то суёшься, куда не просят!

– Знахарю виднее, где больное место, фру пекарь, – заметил Лассе. – А я всё ж кое-что умею да знаю, так-то, фру пекарь! Ты уж потерпи, тогда всё пройдёт.

И, наконец, убрал ладони с живота. А вместе с ними ушла и вся боль, вот прямо до капельки – а то ведь, стыдно признаться, но и живот Инге беспокоил, особенно как перетрудится или тяжёлого перетаскает. А теперь всё как новенькое было! Даже руки-ноги стали меньше болеть, и плечи ныть перестали, и ступни, вчера натруженные.

– Меня, кроме мужа, никто так и не трогал никогда, – проворчала Инге, не зная, как его так отблагодарить, чтобы не подумал, что теперь можно её при каждом случае хватать. Мужчины, они ведь такие: вот Ульф когда её сватал – едва дала себя поцеловать, тут же под юбку полез, насилу отбилась. – Да и ты не думай, что раз потрогал, то всё тебе можно...

– Угу, – невнятно ответил Лассе и вытер со лба пот. – Не думаю, фру пекарь.

Только тут Инге посмотрела на него внимательней. Как-то поубавилось у него блеска и румянца, побледнел, даже будто бы осунулся, и глаза словно пеплом подёрнулись. Так, может, он не прижался в первый-то раз, а пошатнулся и еле на ногах удержался?

– Эй, ты чего это? – удивилась и даже чуточку испугалась Инге. – Или тебя самого прихватило, господин знахарь?

– Угольщик я, угольщик. Когда уголь жгу – много тепла от огня вбираю, вот и отдаю его потом, – отшутился Лассе, да только как-то очень уж вяло.

– Давай-ка я тебе в благодарность молока налью да хлеба свежего дам, – сказала Инге, – спина-то как новенькая стала! Тебе бы целителем быть, а не угольщиком, особенно если придумаешь, как не хвататься за те места, которые порядочная женщина никому не показывает.

– Моё дело уголь жечь да продавать, – улыбнулся Лассе, как привязанный, следуя за хозяйкой в пекарню. – Вот ты почём нынче уголь купишь, хозяйка?

***

Едва Лассе разгрузил две больших корзины угля в кладовую и ушёл через дверь со стороны пекарни, как в лавку явилась первая покупательница. Востроносенькая, хорошенькая, в ярко-зелёной юбке с плиссировкой, зелёной в полоску кофте и тёплой душегрейке, подбитой беличьим мехом. Из-под плиссированного, в оборках, бело-зелёного чепца выбивались рыжие прядки. Корзинку девица украсила зелёными и красными лентами. Хороша-то хороша, да только на лице у девушки не хватало выражения приязни и доброты.

– Доброго вам дня, фру пекарь, – снисходительно сказала красавица, – вы вчера вафель обещали, так есть они теперь или как?

Вафель Инге не обещала и, если бы не Нильс, ещё и не начала бы их печь. И, кстати, она ведь хотела сделать вторую порцию сладкого теста на них!

Девушка получила дюжину хрустящих, свёрнутых трубочкой вафель – Инге мысленно сделала для себя заметку, что надо бы заказать в Даттё коробки для сладостей, чтобы не мялись и не ломались они в корзинах хозяек. Девица расплатилась по двадцать пять эре за каждую вафлю и заметила:

– Дороговато берёте, фру пекарь. Или нуждаетесь так сильно?

– Дешевле только бесплатно, – пожала плечами Инге. – За десять эре могу сладких сухариков предложить, десяток на монетку.

– Ну-ну, – сказала девушка. – А себя почём предлагаете, что угольщик от вас не вылезает?

Краска так и бросилась молодой вдове в лицо. Не иначе, востроносенькая подглядела за их почти непристойной сценой, когда Лассе держал Инге так, как не всякий муж будет жену держать, да ещё сзади прижимался! Пойдёт теперь об Инге дурная слава на весь пригород!

Захотелось ответить этой вздорной девице что-нибудь обидное. Спросить, кто она угольщику – уж не запасная ли совесть? Или, к примеру, заметить, что некоторых и бесплатно никто не возьмёт, с таким-то характером. Но удобный момент, чем дольше соображала Инге, тем дальше уходил, и она так ничего и не сказала. Только аккуратно уложила вафли в украшенную ленточками корзинку да накрыла промасленной бумагой, чтоб не отсырели да не утратили хрусткость.

– Доброго вам дня, и ещё приходите, – нашла в себе силы выдавить на прощание.

Девица только фыркнула, а от двери повернулась и сказала:

– Я дочь герра Брёнссона. Если хотите, чтоб у вас покупали – не заглядывайтесь на угольщика.

– Не мелковата ли по вам пташка, фрекен Брёнссон? – не выдержала Инге. – Вам только за принцев собираться замуж, ну или хотя бы за кого из сыновей губернатора, а угольщик чумазый вам на что?

– Вы ничего не знаете, – понимающе протянула девица. – Ничего, да? Ну так тем более, не лезьте к нему. Его заберу я, фру пекарь. Вы даже можете готовиться к тому, что в начале зимы придётся печь свадебный хлеб.

– Мне ещё и жениховский не заказывали, – буркнула Инге, глядя, как за фрекен Брёнссон закрывается дверь.

Был такой обычай: как родители будущих жениха и невесты сговорятся, так молодой человек невесте дарит небольшой каравай. Украшают его обычно лодочкой и маяком, как знаками женского и мужского естества, и фигурки эти вылепляют из сахара, а иногда и вырезают из дерева, чтоб хранились дольше.

В старину, говорят, жених сам этот хлеб выпекал, уж как получится, но потом стали это дело поручать пекарям или кондитерам. Пускай с таким важным делом возятся те, кто умеет! И каравай красивее да вкуснее будет, и жениху руки пачкать не придется. И права была Инге: если ты через месяц-другой замуж собираешься, то самое время жениховского хлеба от суженого ждать.

Только вдруг он уже дарил? Инге здесь всего третий день. И впрямь ничего ещё не знает.

И в сердце что-то захолонуло, как представила она весёлого, улыбчивого Лассе рядом с этой надушенной девицей, похожей на подушечку, обшитую рюшами да лентами. Пышная оболочка! А внутри пуха да пера недоложили: всё только напоказ, без смысла и пользы.

Как бы то ни было, а день явно начался не с того. Вчера Инге проснулась полная сил, и всё удавалось, и день пролетел хоть и в хлопотах, а удачно. Маленькая казна молодой вдовы изрядно пополнилась, а уж знакомство с Сёренсенами удалось на славу. Хотелось бы ещё знать, понравились ли большому семейству пироги. Настроение у Инге вчера было прекрасное, так что же произошло за ночь? Как так быстро всё испортилось-то?

Но долго размышлять было некогда. Пока народ ещё не толпился в лавке, следовало пойти в пекарню и поставить в печь партию булок, замесить песочное тесто на денмарский пирог и оставить его отдыхать под полотенцем, и сделать ещё множество дел. Успеет ли она, сможет ли? Работы был непочатый край! Но если ничего не делать, то ничего и не успеешь, рассудила фру пекарь. И принялась за дело.

Первым делом сменила Нильса, поставив его за столиком мечтать и изобретать мешалки, крутилки, взбивалки и прочие полезные вещи, а также ждать покупателей. А уж потом взялась за остальное.

Вдова Инге Ольсен подозревала, что сама немного волшебница. Ещё до замужества она всегда готовила быстро и вкусно, с малолетства научившись выпекать разнообразные пирожки и булочки. А какие пышные бисквиты ей удавались! Мечтою же Инге был торт. Свадебный торт, какой она видела всего однажды и даже не успела как следует рассмотреть. Она забежала в кондитерскую, удрав из школы, решила подсластить свою горькую жизнь парой пончиков в сахарной пудре, и увидала, как два помощника кондитера упаковывают в огромную бело-розовую коробку с прозрачной крышкой-куполом торт высотой чуть ли не со стол! В нём было пять ярусов и бесчисленное количество кремовых роз. Отдельно в маленькой коробочке помощница кондитера, милая полненькая девушка, держала сахарных человечков, изображающих жениха и невесту.

Инге тогда было двенадцать лет, и та роскошная кондитерская на углу была для неё сказочным дворцом. Король, наверное, и тот не жил так роскошно, как толстый кондитер герр Шпульк в этом дворце! Здесь высились целые горы сладостей и плескались океаны крема, и воздушные башни из безе стояли среди полянок из розовых и зелёных марципанов. Там продавалось и то, что попроще. Прилавок с хлебом и булочками был в кондитерской самым скромным! Но и возле него всегда толпился народ. А как там пахло!

Именно во дворце герра Шпулька в Инге и зародилась искорка волшебства, которая сейчас помогала ей месить тесто и создавать пышные аппетитные буханочки и маленькие румяные пирожки с повидлом. Большой денмарский пирог уже стоял на столе, ожидая, пока Нильс разрежет его на аккуратные небольшие порции, которые можно будет продавать по пятьдесят эре. Аромат ванили и корицы смешивался с сытным, добротным запахом тёплого хлеба.

И виделись, виделись Инге маленькие золотые искорки магии в каждом движении и в каждом кусочке хлеба или пирога.

Пусть её маленький домик с мансардой не походил на огромную шикарную кондитерскую! Он и состоял-то всего лишь из пекарни, половину которой занимала огромная печь с чугунными блинами плиты, да из лавочки размером с небольшую комнатушку, так что наверху, в мансарде, помещалось всего лишь две комнатки, третья была надстроена над сараем. Но Инге в своих мечтах уже обустраивала и перестраивала здесь всё, и мысленно расширяла стены лавочки. Хозяйка представляла, где встанет прилавок, а где – стойка с вертящимися полочками, на которой она разложит красивые пирожные. И мысленно видела большой стеллаж с разнообразными караваями, кренделями и крендельками, буханками и батонами. И всё это будет создано ей, Инге Ольсен, сумевшей, наконец, обрести свободу.

А торт... в этом пригороде тоже наверняка кому-нибудь может понадобиться огромный свадебный торт. В семье Сёренсенов, к примеру, много дочерей и внучек, да и другие семейства не обделены молодыми девицами и парнями. Не только жениховские и свадебные караваи будет печь Инге, настанет время и для большого торта!

Она поставила в печь полдюжины новых караваев и внезапно замерла.

Представилось ей, как до блеска отмытый угольщик Лассе в тёмно-зелёном полосатом сюртуке и бархатных зелёных штанах до колен, в белых чулках и башмаках с пряжками, сидит рядом с востроносой девицей в полосатой бело-зелёной кофте и огромном плиссированном чепце. Сидят они и целуются, а перед ними, ещё нетронутый, стоит прекрасный свадебный торт с розовыми цветами из крема...

Рассердилась Инге, ударила по столу кулаком. Рассердилась не на девицу и не на Лассе, а на себя: за мысли свои глупые. Решила не думать об этом, а мечтать только о самом простом, отложив торт на потом.

И день прошёл неплохо, хоть и покупали в основном хлеб, и вафли разошлись очень быстро, а пирога Нильс и Инге даже попробовать не успели. К вечеру остались у них нераспроданными булочки и несколько пирожков, первые завернули в полотенце да поставили в остывающую печь, а пирожками славно поужинали.

– К слову, – сказал Нильс, – вы бы поставили на ночь молока для домового гнома. И один пирожок ему испеките завтра, фру Ольсен, но только чтоб отдельно. Пусть видит, что вы о нём помните!

Инге и не думала помнить о гноме, но почему-то молоко и пирожок поставила. Повыше, чтобы кошка с котёнком не достали.

– Спасибо тебе, Нильс, – промолвила она. – Ты лучший на свете помощник. Без тебя я бы и половину дел сегодня не сделала.

– Послезавтра воскресенье, – сказал паренек, – в церкви увижу столяра, попросим у него крутящуюся полку сделать. Я уже и чертёж почти закончил.

Он сорвался с места так быстро, что Инге и ахнуть не успела. Глядь, а Нильс уже из комнаты своей вернулся, листок бумаги принёс.

А на ней карандашиком – действительно, чертёж. Не хуже учителя искусств из средней школы в Даттё нарисовал Нильс стойку с крутящимися полочками, а рядом начертил, как она устроена. Только Инге быстро запуталась во всех этих чёрточках да значках.

– Ничего, столяр человек толковый, враз поймёт, – заверил женщину помощник. – Главное, чтобы у него нашлись такие инструменты, чтобы полочки круглые выпилить. Небось не самое простое дело. Но, конечно, можно и квадратные, в крайнем случае, сделать, с закруглёнными углами.

– А мне кажется, что по краям бортики бы не помешали, – вставила Инге. – Только сумеет ли столяр всё это?

– Ну, глаза боятся, а руки делают, – пожал плечами Нильс.

Ноябрь никогда не был любимым месяцем Инге: то дождь, то снег, то слякоть, то мороз – и притом по семь раз на дню! Нынче он стоял довольно тёплый – для ноября, разумеется! – и каждый день сердце ждало чего-то. То ли свежего ветра с моря, то ли заморозков и снегов. Беспокоили сны – жутковатые и непонятные, повторяющиеся, с белыми сугробами да чёрными следами. Зато радовали соседи! Кто приходил каждый день за свежим хлебом, кто навещал через два-три дня и предлагал помочь. В первое своё воскресенье в Грюнфорте молодая вдова действительно закатила пир на весь мир – они с Нильсом и тётушкой Тьюли поставили перед лавкой несколько столов, одолженных в соседних домах, и накрыли щедро да вкусно. Пирожки, оладьи с вареньем, мясной хлеб, зельц с горчицей, горячий сырный суп в горшочках, булочки и печенье – всё свежее, вкусное, жаль только, на холодном воздухе остывало быстро. Но никто не жаловался! Пир удался, а после него от покупателей у фру Ольсен отбоя не было.

Инге перезнакомилась со многими и даже выучила, кого из грюнфортцев как зовут. Хендрисены, Педерсены, Ильссоны и Грюны, Ульфсены, Ганссены, Вильссоны и прочие заглядывали кто заказать пирогов на семейный праздник, кто попить чайку, а кто спросить, как у Инге здоровье. Только Ларс Магнуссон – добродушный, весёлый и красивый угольщик Лассе – стал у неё в лавке редким гостем. Зато фрекен Брёнссон зачастила.

Однажды, в первую пятницу ноября, когда все кругом варили рождественский эль, она пришла и принялась ругаться за то, что на вчерашнем хлебе, купленном её младшей сестрой, оказался уголёк. Пристал к корке снизу, испачкал девушке руку.

– Видишь? – фрекен Брёнссон поднесла свои белые пальчики к самым глазам вдовы. – Грязь! Прямо под ноготь забилась, и не вычистишь.

– Вот как, – равнодушно ответила фру Ольсен, – а как же Лассе?

– А что – Лассе? – воинственно вздёрнула острый подбородочек фрекен Брёнссон. – Я тебе уже сказала, фру пекарь, дело решённое. Он мне обещал, что женится на мне, чтоб спасти от…

Тут она вдруг запнулась, прикрыла рот рукой, будто сказала лишнего, и отвернулась.

– Нет уж, постой, фрекен Брёнссон, – сказала Инге спокойно. – Постой, поговорим! Как ты с ним жить собралась, если из-за крошечного уголька и пятнышка на ногте два дня успокоиться не можешь? Пришла жаловаться, так давай до конца выкладывай. Ну? Он весь как уголёк, весь мажется, как ты его до себя допустишь?

– А не будет он больше угольщиком, моя семья тканями да нитками торгует, а не углем, – заявила девушка. – Так что и руки его больше не будут чёрными. А ты о нём и не вспоминай, фру пекарь, мы с детства вместе и всегда вместе будем, даже если он пока и не думает про это!

– Ты бы сначала у него спросила, – сказала Инге мрачно. – Ишь, решила за человека – с кем ему быть да кем ему быть, разве можно так?

– Он мне обещал, обещал! – тоном капризной девочки, требующей леденец, выкрикнула фрекен Брёнссон. – Мы с детства вместе!

– С детства? Не смеши меня, – сказала Инге. – Он же старше тебя лет на десять.

– Ну и что? Глупая фру пекарь! Зато ты его старше… тоже лет на десять! Старуха толстая! В зеркало себя видела? Щёки толстые, красные, одежда старая, волосы растрёпанные! А туда же, на моего жениха зарится!

Инге была не толще барышни и точно не старше угольщика! Судя по всему, они были сверстниками. Да и не зарилась она на Лассе: даже не думала о нем, как о женихе. Не считая того стыдного случая, он больше и не касался её, а только иногда приходил поболтать, да приносил уголь, да ещё, случалось, покупал свежего хлеба, хотя мог бы получить его и так. Инге хотелось с ним просто дружить, она уже и погулять с ним всё-таки согласилась бы, если б он не запропал куда-то. Видно, сидит в лесу у угольной ямы, товар свой на зиму запасает, пока снега нет.

Фрекен Брёнссон выскочила прочь, даже не потребовав назад пятьдесят эре за испорченный угольком хлеб. Хотя что там, разве хлеб можно испортить такой малостью? Инге даже нравилось, когда к корочке приставал уголь, от него по-особенному тепло и приятно пахло.

В дверях девушка столкнулась лицом к лицу с доброй тётушкой Тьюли, которая шла в гости напиться чаю. И не с пустыми руками! В одной руке она несла большую банку яблочного джема, а в другой – кувшинчик брусничной наливки.

– Что это вы сделали с Метте, что она скачет, будто бешеная коза? – удивлённо спросила тётушка Тьюли.

– Коза и есть, – высунулся из пекарни Нильс. – Взяла себе в голову, что Лассе-угольщик на ней женится, и донимает этим нашу фру Инге. Как будто ей есть дело до него и до фрекен Брёнссон!

– Вот как, – сказала бабушка добродушно, ставя на прилавок и банку, и кувшинчик. – А ведь когда ей было пять лет, а Ларсу Магнуссону четырнадцать, они и впрямь дружили. Помнится, её старший брат Ольгер, который года на два младше, чем Лассе, всё время должен был приглядывать за младшими, а вместо этого убегал лазить по старой усадьбе или воровать яблоки в саду у фру Ульфсен! А Лассе за его братиками и сестричками приглядывал! Вот тогда-то он и пообещал жениться на Метте.

– Очень мило, – сказала Инге, сердясь неизвестно на что. – Да только он, думаю, давно про это забыл, а она прямо-таки кричит на каждом углу, что заберёт его в свой дом, будто Лассе – бездомный кот, а не человек.

– Так-то он, конечно, человек, но ведь из рода Магнуссонов, а это считай уже само по себе чудно, – пожала плечами тётушка Тьюли. – Ну а пообещал, конечно, неспроста, а потому что девчушка с малолетства была вот на Нильса нашего похожа. Потом, конечно, выросла да посерьёзнее стала, в отличие от моего внучатого племянничка…

– Чего это? – буркнул Нильс, которому сравнение с Метте Брёнссон пришлось не по душе. – Чем она может быть на меня похожа?!

– Да выдумками своими, – ответила старушка. – Вечно выдумывала: то про часы волшебные рассказывала, то что её тролль с высокой горы хочет забрать. В жёны, видишь ли. То, что её папаша-то стал самым богатым купцом не просто так, а потому что своё сердце продал.

– Это кому же? – ахнула Инге.

– Да опять же троллю, – махнула рукой тётушка Тьюли.

И пошла ставить чайник на плиту. Договорила уже из пекарни, через открытую дверь:

– Мол, повстречался её отцу разбойник. Ограбил и попытался убить. И вот, пока Леве Брёнссон раненый на земле лежал, шёл мимо тролль. Это я не выдумываю, это всё давным-давно Метте рассказывала, она такая болтушка была, страсть! Как её Лассе терпел, ума не приложу? И вот, значит, лежит Леве, помирает, а тролль тут как тут. Тот самый тролль, с высокой горы. «Жить, говорит, хочешь?» – «Хочу, – отвечает Брёнссон. – Очень хочу!» – «Будешь ты живой, да удачливый в торговле, да богатый, богаче Сёренсена! – говорит тролль. – Но за это я у тебя заберу две вещи. Твоё сердце и то, о чём первом твоя жена скажет, когда домой вернёшься!» Испугался, говорила Метте, Леве Брёнссон, да и сказал: «Как же я без сердца?» – «А оно у тебя ранено, – сказал тролль, – всё равно надолго его не хватит. А я тебе часы в грудь вложу, будут тикать вместо сердца. Ну и уговор соблюдай, а не то часы остановлю!» Метте Брёнссон, конечно, не так складно рассказывала, но я точно излагаю, уж поверь! Плакала она тогда много и тролля боялась, что он придёт за нею.

– Так жена Леве что же, про дочь с ним заговорила? – спросила Инге, подходя к столу в пекарне с гостинцами Тьюли.

– Вот про это не ведаю. Знаю только, что никакой Метте тогда у них ещё не было. Может, сказала, что беременна, а может, просто девчонку этим сызмальства пугали, чтобы послушная была, а она и поверила. Только вот Лассе всегда за ней как за родной приглядывал. Дружили они. Не удивлюсь, ежели поженятся, – с этими словами старушка Тьюли потрогала чайник и, сочтя, что он уже достаточно горячий, принялась наливать чай по белым толстостенным кружкам.

Инге помолчала, а затем налила себе брусничной наливки в маленький стаканчик. Выпила залпом, не чувствуя вкуса, только и осталась после наливки горчинка на губах.

Сказки, конечно. А только такие сказки, после которых некоторые девицы себе что-то очень глупое в голову вбивают и пытаются другим то же самое внушить. Только не вязалось у Инге в голове, как они вместе будут: Метте Брёнссон и Ларс Магнуссон.

Не пара, совсем не пара.