Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов

— Госпожа Клара! Госпожа Клара!

Я открываю глаза. Кто-то колотит в дверь, детский голос на грани паники. Клара? Какая Клара?

Это сон. Странный сон после двойной смены.

Мои руки первыми понимают, что что-то не так. Нет привычной усталости в пальцах после четырнадцати часов нарезки овощей. Не болит поясница. А главное — на правом предплечье нет свежего ожога от вчерашней карамели. Вчера я обожглась, доставая крем-брюле из духовки. Точно обожглась. Шеф еще ругался, что я работаю без перчаток.

Я поднимаю руки к лицу — они тонкие, бледные, с длинными пальцами. Не мои крепкие руки повара с короткими ногтями и вечными порезами от ножа.

Что за чертовщина?

— Госпожа Клара! Тесса опять залезла на башню, и Лили плачет, и каша убежала!

Каша убежала? Какая еще каша? Я сажусь в кровати — и только сейчас замечаю потолок с темными деревянными балками, каменные стены, витражное окно с цветными стеклами. Это точно не моя квартира-студия над рестораном.

Господи, где я? И кто такая Клара? Я же Таня. Татьяна Сергеева, тридцать лет, су-шеф в "Медном котелке". Я вчера закрывала кухню, проверяла холодильники, выключала плиты...

Стук становится отчаяннее. Я откидываю тяжелое шерстяное одеяло и встаю. Ноги касаются холодного каменного пола, и я вздрагиваю. Даже ноги не мои — изящные, без мозолей от двенадцатичасовых смен на кухне.

Так, Таня, не паникуй. Думай логически. Варианты: это сон. Это галлюцинация от переутомления. Это... черт, я не знаю, что это.

— Я... я уже иду! — кричу я, и голос тоже чужой. Выше, мелодичнее.

— Наконец-то! — облегченно выдыхает ребенок за дверью. — Госпожа Агата никогда так долго не спала! То есть... простите. Вы же не госпожа Агата. Вы новая.

Агата? Еще кто-то, кого я должна знать, но не знаю. Голова идет кругом.

Ладно, кто бы там ни был за дверью — это ребенок. Испуганный ребенок. Сначала помоги ему, потом будешь разбираться с остальным. Я озираюсь по сторонам, ища хоть что-то знакомое. Комната большая, с тяжелой деревянной мебелью. На стуле висит серое шерстяное платье, рядом — белый передник. Форма горничной? Нет, слишком добротная ткань.

Я подхожу к зеркалу в резной раме — и замираю. На меня смотрит незнакомая женщина лет тридцати. Длинные золотистые волосы, серые глаза, тонкие черты лица. Красивая в той сдержанной манере, которую я всегда связывала с учительницами литературы.

Это не я. Это точно не я. У меня были короткие русые волосы — удобнее под поварской колпак. У меня были карие глаза отца. У меня был шрам на брови от неудачного падения в детстве. Ничего этого нет.

— Госпожа Клара? — голос за дверью становится неуверенным. — Вы в порядке?

Нет, я совершенно не в порядке. Я Татьяна Сергеева, су-шеф в ресторане «Медный котелок», и я понятия не имею, как оказалась в теле этой Клары и что мне теперь делать.

Но за дверью ребенок. Испуганный ребенок, которому нужна помощь. Профессиональная деформация — на кухне тоже никого не волнует, что у тебя проблемы, когда горит заказ.

Глубокий вдох. Я всегда хорошо работала в стрессовых ситуациях — это главное качество любого повара. Разберусь по ходу дела.

— Да, все хорошо, — говорю я, натягивая платье. Оно село идеально, будто сшито на меня. На эту меня. — Сейчас выйду. Как тебя зовут?

— Тео, госпожа Клара. — В голосе мальчика недоумение. — Я же вчера весь вечер вам помогал вещи разбирать...

Я застегиваю последнюю пуговицу и открываю дверь. На пороге стоит мальчик лет десяти — растрепанные темные волосы, огромные карие глаза, в которых смешались паника и удивление.

— Прости, Тео. Я... плохо спала. Голова кружится немного. — Это даже не ложь. Голова действительно кружится от попытки понять происходящее. — Ты сказал, каша убежала?

Он кивает так энергично, что волосы падают на глаза.

— Она кипит и кипит, и пена по всей плите! Я не знаю, как её остановить! Госпожа Агата всегда сама готовила завтрак, она не учила нас... Но госпожа Агата уехала вчера утром, а вы приехали только к вечеру, и мы весь день сами...

Так, информация: Агата уехала вчера. Клара — то есть я? — приехала вечером. Новая смотрительница чего-то. Дети были одни целый день. И сейчас каша убегает.

Каша. Ну хоть что-то знакомое в этом безумии.

— Веди меня на кухню, — говорю я, и впервые с пробуждения чувствую твердую почву под ногами. Кухня — это я понимаю. С кашей я справлюсь. А там посмотрим.

Тео срывается с места, и я бегу за ним по каменному коридору. Босые ноги мерзнут, но останавливаться некогда. Мы проносимся мимо арочных окон, мимо закрытых дверей, спускаемся по винтовой лестнице.

Замок. Я в настоящем замке. С каменными стенами, винтовыми лестницами и витражами. Как в фильмах про средневековье. Только это не съемки, и я не статист.

И тут я слышу — детский плач и запах горелого молока.

— Быстрее! — Тео хватает меня за руку — мою новую, чужую руку — и тянет вперед.

Мы влетаем в кухню, и я на секунду замираю. Это кухня из моих снов — огромная, с каменными сводами, с печью размером с мою бывшую квартиру. И посреди этого великолепия — хаос. На плите действительно убегает каша, расплескивая пенные лужи по чугунной поверхности. У стола сидит девочка лет шести и плачет в голос. А в открытое окно я вижу фигурку на башне — еще один ребенок машет оттуда руками.

Так, приоритеты. Огонь, плачущий ребенок, ребенок на башне. В таком порядке.

— Сначала огонь, — командую я, хватая прихватку. Руки двигаются сами — тридцать лет Татьяны против нового тела Клары. Татьяна побеждает. Я сдвигаю котел с огня, сбавляю жар в печи. — Тео, открой все окна, здесь дым. И дай малышке... как тебя зовут, милая?

— Ли-ли-лили, — всхлипывает девочка.

— Дай Лили воды. Холодной. И сядь с ней рядом.

Я возвращаюсь к каше. Овсянка, судя по всему. Перевариться не успела, но молоко пригорело ко дну. Ладно, не катастрофа. Я видала и хуже — помню, как стажер умудрился поджечь суп. Суп!

— Тео, где у вас мед?

— В кладовой, но госпожа Агата всегда говорила, что сладкое с утра...

— Госпожа Агата уехала, — напоминаю я, перекладывая спасенную часть каши в чистый котелок. И слава богу, судя по всему. Не кормить детей сладким — это что за садизм? — Теперь здесь я. А у Лили слезы, и их нужно подсластить. Неси мед. И корицу, если найдешь.

Он смотрит на меня так, будто я предложила подать на завтрак дракона, но бежит в кладовую.

Я подхожу к Лили, присаживаюсь на корточки.

— Почему мы плачем, малышка?

— Тесса сказала, что спрыгнет с башни и полетит, как птица, — шепчет она. — А люди не летают. Они падают.

О господи. Ребенок собирается прыгнуть с башни. Это же средневековье или что-то похожее — никакой скорой помощи, никаких травмпунктов.

— Тео! — кричу я. — Где лестница на башню?

— Через малый зал, потом направо! Но Тесса никого не слушает, она...

Я уже бегу.

Почему дети такие? Почему им обязательно нужно проверить все самые идиотские теории на практике?

Малый зал оказывается совсем не малым — каменное пространство с высоченным потолком и гобеленами на стенах. Позже разглядишь. Сейчас — ребенок. Направо — узкая дверь. Винтовая лестница уходит вверх, и я карабкаюсь по стертым ступеням, подол платья путается в ногах.

Надо было хоть туфли надеть. Или что тут носят — башмаки?

— Тесса! — кричу я. — Не делай глупостей!

— Я не делаю глупостей! — доносится сверху звонкий голос. — Я проверяю теорию!

Господи, дай мне сил. Теорию она проверяет. В мое время хоть интернет был, дети могли посмотреть на YouTube, как другие идиоты прыгают, и успокоиться.

Последний поворот — и я вываливаюсь на площадку башни. Ветер бьет в лицо, развевает волосы. А на самом краю каменного парапета стоит девочка. Темные волосы, как у Тео, то же упрямое лицо. Руки раскинуты в стороны.

— Птицы же летают, — объясняет она мне совершенно спокойно. — И у них кости тяжелее, чем у меня. Я проверяла в библиотеке.

Не делать резких движений. Не паниковать. Вспомни, как ты успокаивала стажера, когда он чуть не отрубил себе палец.

Я медленно приближаюсь.

— Интересная теория, — говорю я, стараясь звучать буднично. Как будто дети на краю башни — это нормально. — Но ты забыла про перья. И форму крыльев. Аэродинамика же.

Тесса оборачивается, и я едва не кричу — одна нога соскальзывает с края.

— Аэро-что? Госпожа Агата такого слова не знала.

— Аэродинамика. Наука о том, как предметы движутся в воздухе. — Еще шаг ближе. Спокойно, Таня. Ты вытаскивала из плиты горящие противни, справишься и с ребенком-самоубийцей. — Спускайся, расскажу. И покажу, как сделать бумажный самолетик, который полетит лучше любой птицы.

— Бумажный самолетик? — в её голосе впервые звучит детское любопытство вместо безрассудной бравады. — Это магия?

— Лучше. Это физика. — Я протягиваю руку. Только бы схватить её, пока не передумала. — Идем, Лили плачет внизу. Думает, ты разобьешься.

— Лили всегда плачет, — фыркает Тесса, но берет мою руку и спрыгивает с парапета. Внутрь площадки, слава богу. — Она боится всего. Даже пауков! Будто паук может что-то сделать человеку.

Я крепко держу её ладонь, пока мы спускаемся. Детскую, теплую, живую ладонь. Господи, она же могла разбиться. Эти дети совсем без присмотра, что ли?

— Знаешь, — говорю я, — в моем... там, откуда я родом, есть пауки размером с тарелку. И ядовитые.

— Правда? — Тесса подпрыгивает от восторга. — А вы видели?

— В зоопарке, — честно отвечаю я, вспоминая московский зоопарк, куда мы ходили на выездной урок биологии. Сто лет назад. В прошлой жизни. В буквальном смысле прошлой.

Мы возвращаемся на кухню, где Тео утешает Лили, а каша медленно остывает на плите. При виде Тессы Лили бросается к ней и обнимает за пояс.

— Дура! — всхлипывает она. — Ты дура, Тесса!

— Сама дура, — автоматически отвечает Тесса, но гладит малышку по голове. — Всё же хорошо. Новая госпожа обещала научить меня делать самолетики.

Новая госпожа. Значит, я теперь их госпожа в каком-то средневековом замке. Татьяна Сергеева, у которой даже своей кошки не было, потому что некогда было ухаживать.

— Сначала завтрак, — говорю я, возвращаясь к плите. Каша спасена, но пресная. Нужно что-то сделать, чтобы дети поели. — Тео, ты принес мед?

Он кивает и подает глиняный горшок. Я добавляю мед, корицу, которую он тоже нашел, и щепотку соли. Дети смотрят, как завороженные.

— Госпожа Агата говорила, что еда — это топливо, — тихо произносит Тео. — Что незачем её украшать.

— Госпожа Агата ошибалась, — отвечаю я, разливая кашу по мискам. — Еда — это забота. Это тепло. Это... любовь, если хотите.

Они переглядываются. Наверное, слово «любовь» здесь не часто звучало. Что за жизнь у этих детей была с той Агатой?

— Садитесь, — командую я. — И рассказывайте. Госпожа Агата... она давно здесь работала?

— Всю мою жизнь, — отвечает Тео, первым пробуя кашу. Его глаза расширяются. — Это... это вкусно!

— Конечно, вкусно, — фыркает Тесса, но тоже ест с явным удовольствием. — Агата была здесь лет двадцать. После госпожи Матильды.

— А вы все давно здесь живете? — осторожно спрашиваю я, садясь с ними за стол.

— Мы с Тео — с рождения практически, — Тесса машет ложкой. — В приюте святой Элизабет всю жизнь. Лили привезли прошлой зимой. А остальные... по-разному.

Приют. Значит, я в сиротском приюте. И я, судя по всему, новая смотрительница. Клара — новая смотрительница приюта святой Элизабет. А я — Татьяна в теле Клары. Господи, как в это вообще можно поверить?

— А остальные дети ещё спят?

— Да, — кивает Тео. — Восемь нас всего. Марта и Роза — им по двенадцать, они в дальней спальне. Томас — ему пятнадцать, он почти взрослый, осенью уйдет в подмастерья к кузнецу. И малыши — Грета и Робин, им по четыре года.

Восемь детей. Огромный замок. И я, которая понятия не имею, как справляться со всем этим. Я даже за младшей сестрой не могла нормально присмотреть, когда родители на дачу уезжали.

— Госпожа Клара, — тихо спрашивает Лили, — а почему вы босиком?

Я смотрю на свои ноги. И правда, босые. В спешке забыла про обувь. Профессионально.

— Потому что я торопилась спасать Тессу от полета, — отвечаю я.

— Я бы не упала, — бормочет Тесса, но в её голосе нет уверенности.

— Госпожа Агата говорила, что появляться на кухне неодетой неприлично, — добавляет Тео.

Госпожа Агата много чего говорила, судя по всему. И ничего хорошего.

Я сажусь с ними за стол, наливаю себе каши тоже. Странно, но есть хочется. Это новое тело голодное. Интересно, когда Клара последний раз ела?

— Дети, — говорю я медленно, — давайте договоримся. Я... я не госпожа Агата. Я всё делаю по-другому. И мне нужно время, чтобы освоиться. Вы поможете мне?

Пожалуйста, не спрашивайте почему. Не спрашивайте, откуда я. Не спрашивайте ничего, на что я не смогу ответить.

Они кивают, серьезные, как на военном совете.

— А вы научите нас готовить? — спрашивает Тесса. — Чтобы каша больше не убегала?

— Научу, — обещаю я. И понимаю — что бы ни случилось, как бы я ни попала в это тело и этот мир, эти дети сейчас зависят от меня. И я не могу их подвести. Не имею права.

За окном раздается колокольный звон. Тео вскакивает.

— Утренняя молитва! Мы опаздываем! Госпожа Агата всегда водила нас в часовню в семь!

Часовня. Молитва. Средневековье, судя по всему, или что-то похожее. И я понятия не имею, какие тут молитвы читают. Отче наш? Или что-то местное?

— Это обязательно? — спрашиваю я.

Дети смотрят на меня, как на сумасшедшую.

— Это же утренняя молитва, — повторяет Тео, будто это всё объясняет.

Ладно. Разберемся по ходу дела. Как и со всем остальным в этом безумном утре. Главное — не выдать себя. Что бы ни случилось, эти дети не должны узнать, что их новая смотрительница — самозванка из другого мира, которая понятия не имеет, что делает.

— Конечно, — говорю я, вставая. — Только я сначала обуюсь. Тео, покажешь мне дорогу? После вчерашнего... переезда я еще не совсем ориентируюсь в замке.

— Конечно, госпожа Клара! — Тео расплывается в улыбке. — Я покажу вам всё! И часовню, и библиотеку, и тайный ход в западной башне, и...

— Тео, — одергивает его Тесса. — Потом. Сейчас мы опаздываем.

Тайные ходы. Библиотека. Восемь детей. Средневековый замок. Утренние молитвы. И я — Татьяна Сергеева, московский повар, которая каким-то чудом должна справиться со всем этим.

Ну что ж. Начнем с молитвы.