Хозяйка поместья Вудсборн

Скрежет сминаемого металла. Этот звук, кажется, навсегда впечатался в мой мозг. Я помню его так же отчетливо, как и яркий свет фар чëрного внедорожника, вылетевшего на мою полосу. Будь он неладен! Потом была боль и наступила темнота. Наверное, я потеряла сознание… 

Первым ко мне вернулось осязание. Ткань, касающаяся кожи, была тяжелой и прохладной, как шелк, но пахла не свежестью кондиционера, а чем-то пудровым, сладковато-приторным, вроде увядших цветов. Голова гудела от тупой, ноющей боли, будто после самой грандиозной попойки в моей жизни, хотя я не пила уже лет пять, ведя здоровый образ жизни.

Я попыталась открыть глаза. С огромным усилием мне удалось разлепить их на крошечную щелочку.

Боже мой, где я? Это больница? Но почему тогда здесь так… старомодно? И к тому же, роскошно. Высоченный потолок с потрескавшейся лепниной, массивный шкаф из темного дерева с тусклой резьбой, туалетный столик с посеребренным зеркалом, которое, кажется, не протирали месяцами. Воздух был спертым, тяжелым.

Я попыталась сесть. И вот тут начался настоящий кошмар.

Мое тело… оно не слушалось. Руки, которые я с трудом подняла перед лицом, я не узнавала. Они были пухлыми, белыми, с короткими, обломанными ногтями. Кожа была мягкой, но какой-то рыхлой, дряблой. Я с ужасом опустила взгляд ниже. Пододеяльник из плотного дамаста топорщился на большом животе и массивных бедрах. Это было не мое тело! Мое тело, которое я лепила годами, изнуряя себя диетами и тренировками, исчезло.

Паника ледяной волной прокатилась по венам. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Дыхание перехватило. Я рванулась с кровати, но неповоротливое, чужое тело подвело меня. Ноги запутались в одеяле, и я с глухим стуком повалилась на мягкий, но пыльный ковер.

— Черт, черт, черт! — прохрипела я, но даже голос был не моим. Он был выше, слабее, с какой-то одышкой.

Кое-как поднявшись на четвереньки, а затем, опираясь на край кровати, я пошатываясь, двинулась к туалетному столику. Сердце стучало так громко, что закладывало уши. Я боялась. Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я вцепилась пухлыми пальцами в край столика и заставила себя поднять глаза.

Из тусклого, заляпанного зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая женщина. Ей было лет двадцать пять, не больше, но выглядела она старше. У неё было широкое, одутловатое лицо с двойным подбородком, который плавно перетекал в шею, и тусклые, мышиного цвета волосы, спутанные и безжизненные. Но хуже всего были глаза. Большие, водянисто-голубые, с красными прожилками, они смотрели на мир с выражением забитого, несчастного существа. В них не было ни искры, ни огня, ни даже намека на волю. Пустота.

— Нет… — выдох сорвался с чужих, полных губ. — Кто ты? Кто?! 

Я отшатнулась от зеркала, споткнулась о ножку стула и снова рухнула на пол. Тело было тяжелым, непослушным. Я ударилась больно, но физическая боль была ничем по сравнению с леденящим ужасом, который сковал мою душу.

Это не я. Я — Инна. Мне тридцать два. У меня была своя успешная фирма по ландшафтному дизайну. А ещё черные, как смоль, волосы, стрижка-боб, зеленые глаза и тело, которому могли бы позавидовать двадцатилетние. Я бегала марафоны. Я занималась йогой. Я не ела сахар и глютен. А это… это чудовище в зеркале…

Я зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Может, это кома? Галлюцинация, порожденная умирающим мозгом? Я должна проснуться. Сейчас я открою глаза и увижу белый потолок больничной палаты, услышу писк приборов.

Я медленно открыла глаза.

Ничего не изменилось. Все та же холодная, роскошная спальня. Все то же тяжелое, чужое тело.

В дверь резко, без всякой деликатности, постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, она со скрипом отворилась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в строгом темном платье и белоснежном накрахмаленном переднике. Ее седеющие волосы были туго стянуты в пучок, а лицо с тонкими, поджатыми губами не выражало ничего, кроме застарелого раздражения.

Она окинула меня, валяющуюся на полу, презрительным взглядом.

— Подъем, миледи. Уже почти полдень. Неужели собираетесь весь день провести на полу?

Миледи? Что за бред?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый звук. Голова кружилась.

— Кто… кто вы? — прошептала я, и голос этот, высокий и слабый, снова резанул по ушам.

Женщина закатила глаза так театрально, что в любой другой ситуации я бы рассмеялась.

— Что с вами сегодня, миледи? Опять всю ночь читали свои глупые романы при свечах? Я Мирта, ваша горничная. Служу вам уже третий год. Или вы и это изволили забыть?

Мирта. Горничная. Миледи. Слова складывались в безумную, невозможную картину. Я в каком-то другом мире? Или в прошлом? Или мне так сильно прилетело по голове, что я сошла с ума?! 

— Где я? — мой голос окреп, в нем зазвенели нотки паники.

Мирта тяжело вздохнула, словно я была самым утомительным созданием на свете.

— В собственном доме, миледи. В поместье Вудсборн. Где же еще? Прошу вас, встаньте. Негоже хозяйке валяться на ковре, как мешку с картошкой.

Она даже не попыталась мне помочь. Просто стояла и смотрела, скрестив руки на груди. Унизительно. Я, Инна, которая никогда ни от кого не зависела, теперь не могла даже подняться с пола без посторонней помощи! Стиснув зубы, я опёрлась о ножку туалетного столика и, кряхтя от натуги, медленно, с огромным усилием, поднялась на ноги. Мышцы, которых, казалось, не было вовсе, ныли. Дыхание сбилось от такого простого действия.

— Я… я не помню, — пробормотала я, вцепившись в столик, чтобы не упасть снова. — Я ничего не помню.

Это была полуправда. Я прекрасно помнила свою жизнь. Но я понятия не имела, кто эта женщина в зеркале и что это за место.

Мирта хмыкнула.

— Неудивительно, с вашим-то образом жизни. Небось, ночью с кровати слетели. Может, удар головой пойдет вам на пользу.

Она говорила со мной с таким откровенным пренебрежением, будто я была не ее госпожой, а нашкодившей собачонкой. И это задело меня до глубины души, пробившись даже сквозь толстый слой шока и ужаса.

Я посмотрела на нее, потом на свое отражение, и задала самый страшный вопрос:

— Как… как меня зовут?

На этот раз на лице Мирты отразилось нечто похожее на брезгливое удивление. Она оглядела меня с ног до головы, словно оценивая масштаб катастрофы.

— Леди Сесилия, — процедила она. — Леди Сесилия Вудсборн. Неужели вы и собственное имя забыли от переедания?

Леди Сесилия. Все вставало на свои места. Эта несчастная, заплывшая жиром женщина, которую презирают даже слуги — это теперь я. Душа Инны, запертая в теле Сесилии.

Пока я переваривала эту чудовищную информацию, Мирта вышла из комнаты и через минуту вернулась, неся тяжелый серебряный поднос. Она с грохотом поставила его на небольшой столик у окна, едва не расплескав содержимое чашки.

— Ваш завтрак, миледи.

Запах ударил мне в нос, и к горлу подступила тошнота. На огромной тарелке громоздилась гора жирного, скворчащего бекона, рядом в луже топленого масла плавали два яйца-глазуньи с жидкими, ярко-оранжевыми желтками. Огромная, пышная булочка, щедро смазанная чем-то блестящим, лежала рядом с горкой сливочного масла и вазочкой с густым клубничным джемом. В большой чашке дымился кофе, в который, судя по запаху, щедро плеснули сливок. Это был не завтрак, а инфаркт на тарелке! Завтрак человека, который отчаянно пытается заесть свою боль и одиночество.

— Кухарка постаралась, добавила побольше масла в яичницу, как вы любите, — ядовито добавила Мирта, с удовлетворением наблюдая за моим позеленевшим лицом.

Я смотрела на эту еду с отвращением. Мой обычный завтрак — это смузи из шпината и сельдерея или овсянка на воде со свежими ягодами. Одна мысль о том, чтобы съесть эту гору жира, вызывала рвотный позыв. Это какая же нагрузка на сердце! 

— Убери это, — прохрипела я.

Мирта удивленно вскинула брови.

— Что так, миледи? Аппетита нет? — в ее голосе сквозила откровенная насмешка. — Ничего, к обеду проснется. У вас он всегда просыпается.

Она не сделала ни малейшего движения, чтобы убрать поднос. Наоборот, она с каким-то злорадством смотрела, как я борюсь с тошнотой.

— Я сказала, убери, — повторила я, стараясь придать слабому голосу Сесилии хоть немного твëрдости, который был в моем собственном.

Мирта фыркнула, но спорить не стала. Она явно считала это очередным капризом своей сумасбродной хозяйки.

— Как прикажете, — бросила она. — Шторы раздвинуть? Или так и будете сидеть в потемках, жалея себя?

Не дожидаясь ответа, она резким движением дернула за шнур. Тяжелые бордовые шторы с шелестом разъехались, и комнату залил яркий, безжалостный дневной свет. Он высветил каждую пылинку в воздухе, каждую царапину на полировке мебели, каждый грязный развод на зеркале. И всю излишнюю полноту моего нового тела.

— Лорд вчера поздно вернулся, — сообщила Мирта, направляясь к выходу. Ее голос стал суше и холоднее. — Был не в духе. Так что советую вам сегодня не попадаться ему на глаза. Это будет лучше для всех.

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня одну в оглушительной тишине.

Лорд. Мой… муж? Муж этой Сесилии. Мужчина, который, судя по всему, презирает ее не меньше, чем слуги.

Я медленно подошла к окну. За ним раскинулся огромный, некогда прекрасный, а теперь заросший и запущенный парк. Вековые дубы, дикие заросли роз, затянутый ряской пруд. Красиво и грустно. Как и весь этот дом. Как и вся жизнь женщины, в чьем теле я оказалась.

Я снова посмотрела на свое отражение, на этот раз в оконном стекле. Бледное, рыхлое лицо, испуганные глаза... Я попала в автокатастрофу. Это я помнила точно. Но я не умерла. Меня выбросило сюда, в эту чужую, несчастную жизнь. Зачем? В наказание? Или в качестве второго шанса?

Шок начал отступать, уступая место холодной, звенящей ярости. Ярости на водителя внедорожника, на судьбу, на этот мир, на Мирту, на неизвестного мне лорда. И еще… проснулось странное чувство. Жгучая, острая жалость к женщине, которая жила здесь до меня. К бедной, забитой Сесилии, которая так отчаялась, что позволила себе и своему дому прийти в такое запустение. Которая, возможно, просто сдалась и умерла от тоски, освободив место для меня.

Я сжала пухлые кулаки. Ногти, хоть и короткие, впились в мягкую ладонь.

Нет. Я не она. Я — Инна. И я не умею сдаваться. Если это мой второй шанс, я его использую. Если это тюрьма, я из нее выберусь. Но для начала… для начала нужно понять, куда я вообще попала. И что стало с той, чье тело я теперь занимаю.

Мой взгляд скользнул по комнате, ища хоть какую-то зацепку, хоть что-то личное, что могло бы рассказать мне о Сесилии. И я увидела его. На прикроватной тумбочке, под стопкой сентиментальных романов, лежал небольшой, обтянутый потертой кожей дневник с маленьким золотым замочком.

Вот он, ключ к разгадке. И, возможно, ключ к моему будущему.

Дневник Сесилии. Он манил меня, обещая ответы, которых я жаждала больше, чем глотка свежего воздуха.

Я, пошатываясь, подошла к кровати и опустилась на ее край. Матрас жалобно скрипнул и прогнулся под моим новым весом. Я взяла в руки дневник. Кожа была мягкой, потертой на уголках от частого использования. На обложке не было ни имени, ни даты — только маленький, изящный замочек из потускневшего золота. Закрыто. Ну разумеется.

Где человек, который боится всего мира, будет хранить ключ от своих самых сокровенных тайн?

Мой взгляд снова обежал комнату. Может в шкафу? Я открыла массивную дверцу гардероба. Внутри висели ряды платьев. Темно-серые, грязно-коричневые, уныло-бордовые. Все они были сшиты из тяжелых, дорогих тканей, но фасон… Фасон был один — бесформенный мешок, призванный скрыть, а не подчеркнуть. Ни одной яркой ленты, ни одного смелого выреза. Это была одежда человека, который отчаянно хотел стать невидимым. В карманах было пусто.

Я двинулась к туалетному столику. На его поверхности в беспорядке были разбросаны баночки с густым, жирным кремом, пудреница с самой светлой пудрой и флакончик духов с тяжелым, удушающе-сладким запахом увядающих лилий. Ни помады, ни румян. Ничего, что могло бы придать лицу живости. Словно Сесилия сознательно стирала с себя все краски жизни.

Я принялась выдвигать ящички. В первом — спутанные ленты для волос тех же унылых цветов, что и платья. Во втором — несколько пар перчаток и носовые платки с вышитой монограммой «С.В.». Третий оказался заперт. Дернув посильнее, я поняла, что он не поддастся. Возможно, ключ от дневника и ящика — один и тот же.

Оставалось одно место. Маленькая, изящная шкатулка для драгоценностей, стоявшая в стороне. Она была единственным красивым и ухоженным предметом в этой комнате. Я открыла крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало несколько украшений: тонкая жемчужная нить, простые серебряные сережки и… вот он. Крошечный золотой ключик на тонкой цепочке. Слишком маленький для ящика, но идеально подходящий к замку дневника.

Мои пальцы, непривычно пухлые и неуклюжие, дрожали, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Щелчок! Я сделала глубокий, прерывистый вдох и открыла первую страницу.

Почерк Сесилии был мелким, округлым и очень ровным, почти каллиграфическим. Почерк хорошей девочки, которую учили угождать. Но чем дальше я листала, тем более неровными и скачущими становились буквы, а на некоторых страницах виднелись расплывшиеся пятна — следы слез.

Я начала читать.

«Десятое число месяца Цветов. Сегодня отец сообщил мне новость, которая изменит всю мою жизнь. Он сказал, что я выхожу замуж. За лорда Алистера Вудсборна! Я видела его лишь однажды, на зимнем балу у герцога. Он так красив, так высок и серьезен. Похож на принца из моих любимых сказок. Отец сказал, что это большая удача для нашей семьи. Что лорд Вудсборн богат и влиятелен, и этот брак спасет наше родовое гнездо от разорения. Я знаю, что это мой долг. Но в глубине души я так надеюсь… Я надеюсь, что смогу ему понравиться. Что мы сможем стать счастливы. Разве я многого прошу?»

Жалость кольнула сердце. Бедная, наивная девочка. Ее продали, как породистую кобылу, чтобы поправить финансовые дела семьи, а она мечтала о сказке. Я горько усмехнулась. Я-то в своей жизни давно поняла, что принцы существуют только в книжках, а в реальности мужчина, который «спасает» тебя, рано или поздно выставит счет.

Я перелистнула несколько страниц. Свадьба, переезд. Сухие, формальные записи, в которых сквозь вежливые фразы сквозило разочарование. А потом я нашла то, что искала. Запись, сделанная дрожащей рукой.

«Первое число месяца Жатвы. Сегодня была наша первая ночь в качестве мужа и жены. Я так волновалась, что не могла дышать. Надела лучшую сорочку, которую сшила для меня мама. Он вошел в спальню, даже не взглянув на меня. Он пах вином и чужими женскими духами. Он сказал… он сказал: "Давайте исполним наш долг, леди Сесилия, и покончим с этим фарсом". Фарсом. Нашу свадьбу он назвал фарсом. Было больно и унизительно. Когда все закончилось, он просто встал, оделся и ушел в свои покои. Я плакала до самого утра. Кажется, мой принц оказался чудовищем».

Я с силой захлопнула дневник. Воздух застрял в легких. Какой же мразью нужно быть, чтобы так поступить с молодой, напуганной девушкой в ее брачную ночь? Этот Алистер Вудсборн рисовался в моем воображении холодным, жестоким подонком. И жалость к Сесилии сменилась жгучей, праведной злостью.

Снова открыв дневник, я стала листать дальше, пропуская недели унылых описаний погоды и съеденных обедов. Меня интересовали люди. Те, кто довел ее до такого состояния.

«Двадцатое число месяца Жатвы. Сегодня я впервые попыталась отдать распоряжения на кухне. Я лишь хотела попросить испечь яблочный пирог, как пекла моя мама. Кухарка, миссис Гейбл, посмотрела на меня так, будто я попросила ее подать мне на ужин жареного дракона. А потом я услышала, как она шепталась с горничной, Миртой. Они назвали меня "деревенщиной". Сказали, что мои вкусы под стать моему происхождению. "Тощая была, а теперь разъедается на хозяйских харчах, как свинья перед забоем". Мне стало так стыдно, что я убежала в свою комнату и не выходила до самого вечера. Больше я на кухню не ходила».

Мирта. Ну конечно, эта змея была здесь с самого начала. Я сжала кулаки. Теперь ее презрение было мне понятно. Они с самого начала не видели в Сесилии хозяйку. Они видели в ней бедную родственницу, выскочку, которую можно безнаказанно унижать. И никто, абсолютно никто ее не защитил.

Следующие записи были пронизаны одиночеством. Муж ее игнорировал, появляясь лишь на официальных ужинах, где вел себя с ней подчеркнуто холодно. Слуги не замечали. Гости, друзья мужа, смотрели на нее свысока. И тогда в дневнике все чаще стало появляться одно слово. Еда.

«Пятое число месяца Огня. Сегодня был ужин с гостями. Лорд Нортвуд и его супруга. Она была в таком красивом синем платье, и все восхищались ее тонкой талией. Я сидела в своем сером платье, и мне казалось, что я огромное, бесформенное пятно. Я не проронила ни слова за весь вечер. Алистер ни разу на меня не посмотрел. Когда все разъехались, я спустилась на кухню. Там оставался шоколадный торт. Я съела три больших куска. Это было единственное приятное событие за весь день. Когда я ем, мне не так одиноко. Сладкий вкус на языке заглушает горечь в душе. Хотя бы на несколько минут».

Я закрыла глаза. Я видела эту картину так ясно: тихая, темная кухня, одинокая, несчастная девушка, которая жадно поглощает торт, давясь слезами. Это было ее лекарство. Ее способ справиться с болью. И с каждым съеденным куском она все больше ненавидела себя, все глубже погружалась в пучину отчаяния. И чем больше она становилась, тем сильнее ее презирали окружающие. Замкнутый круг ада.

Я дошла почти до конца дневника. Последние страницы были исписаны совсем другим почерком — буквы прыгали, слова были написаны с нажимом, словно она впечатывала свою боль в бумагу.

«Двенадцатое число месяца Холода. Сегодня я видела его. В городе. Он выходил из ювелирной лавки с баронессой де Винтер. Она смеялась, прижимаясь к его руке. На ее шее сверкало новое колье — изумруды, под цвет ее глаз. Он никогда ничего мне не дарил, кроме обручального кольца, которое кажется мне кандалами. Он посмотрел прямо на меня, сквозь стекло кареты. В его взгляде не было ни стыда, ни сожаления. Только холодное раздражение. Словно я была досадной помехой, которая посмела напомнить о своем существовании. Он даже не скрывает своих любовниц. Весь город сплетничает об этом. А я — лишь посмешище. Пустое место в собственном доме».

Вот оно. Последний гвоздь в крышку гроба ее самооценки. Публичное унижение. Не просто пренебрежение за закрытыми дверями, а демонстративное неуважение на глазах у всего света.

Последняя запись была сделана всего несколько дней назад. Всего два предложения.

«Я больше не могу. Эта пустота внутри стала больше, чем я сама. Кажется, я просто исчезаю. Сердце… болит всё чаще. Я хочу развода, но родители отвернулись от меня. Идти мне некуда».

И все. Дальше — чистые листы.

Она не исчезла. Она умерла. От горя, от тоски, от разбитого сердца. Ее тихая, слабая душа просто не выдержала и угасла, освободив это тело. Для меня.

Я сидела в тишине, прижимая к себе дневник. Это была уже не просто чужая история. Это было мое наследство. Наследство из боли, унижения и отчаяния. И во мне не осталось ни капли шока или страха. Только два всепоглощающих чувства.

Первое — безграничная, щемящая жалость к Сесилии. К девушке, у которой украли жизнь. Ее сломали, растоптали и выбросили, как ненужную вещь. Она не была слабой. Она просто была одна против всех.

А второе чувство… это была ярость. Холодная, чистая, концентрированная ярость. На ее отца, который променял счастье дочери на мешок золота. На слуг, которые травили ее мелкими унижениями каждый день. И больше всего — на него. На лорда Алистера Вудсборна. На этого ледяного принца с душой чудовища, который методично и хладнокровно уничтожил свою жену.

Я медленно поднялась на ноги. Подошла к зеркалу и снова посмотрела на отражение. На это одутловатое лицо, на эти несчастные глаза. Но теперь я видела не чужое, отталкивающее тело. Я видела результат того, что они все сделали с Сесилией.

— Нет, — прошептала я своему отражению, и голос, хоть и был чужим, прозвучал твердо. — Ты не исчезла. И я не позволю им забыть о тебе! 

Они считали ее тихой, забитой деревенщиной. Они привыкли, что она молчит и глотает обиды. Они думали, что сломали ее окончательно.

Что ж, у меня для них плохие новости.

Тихая леди Сесилия умерла. А на ее месте родилась очень, очень злая Инна. И она собирается превратить их уютный маленький ад в свое собственное королевство. Они хотели, чтобы хозяйка дома стала тенью? Они ее получат. Только не той тенью, что прячется по углам. А той, что накрывает все и заставляет трепетать от страха.

Я положила дневник обратно в ящик туалетного столика. Но на этот раз не заперла. Это прошлое. А мое будущее начинается прямо сейчас. И первым делом я наведу порядок. В этом доме. В этой жизни. И в этом теле.

Пора было начинать инспекцию моих новых владений. И знакомиться с врагами в лицо.

Ярость — отличное топливо. Она прогоняет апатию, сжигает жалость к себе и заставляет двигаться. Пока я читала дневник Сесилии, я сидела, сгорбившись под тяжестью чужой боли. Но теперь, когда последняя страница была перевернута, я выпрямилась. Мое новое, тяжелое тело налилось решимость. 

Хватит сидеть в этой пыльной гробнице, которую Сесилия считала своей спальней. Пора познакомиться с моим новым домом.

Я подошла к двери и впервые за все это странное утро взялась за ручку с твердым намерением выйти. Дверь недовольно скрипнула, словно жалуясь, что ее потревожили. Я вышла в длинный, широкий коридор второго этажа. Здесь было темнее, чем в спальне. Солнечный свет едва пробивался сквозь высокое арочное окно в конце коридора, стекло которого было покрыто таким толстым слоем грязи, что казалось матовым. Вдоль стен висели портреты каких-то суровых, бородатых мужчин и женщин с кислыми лицами. Предки Вудсборнов, надо полагать. Они смотрели на меня с немым укором, и казалось, их глаза следят за каждым моим шагом.

Я двинулась к главной лестнице. Мои шаги были почти бесшумны на толстом ковре. И тут я услышала голоса. Тоненькие, хихикающие. Они доносились из-за поворота. Я замедлила шаг, превратившись в слух.

— …и тогда он говорит, представляешь, Полли, говорит: «Твои волосы пахнут сеном на рассвете!» — пропищал один голос.

— Ой, Дженни, врет он все! — ответил второй, заливаясь смехом. — Конюх Том всем так говорит! Он на прошлой неделе мне то же самое про сено заливал!

— Да ну тебя! А я-то уж подумала…

Я завернула за угол.

Две молоденькие горничные в серых форменных платьях стояли, прислонившись к стене. Одна, рыженькая и веснушчатая, держала в руках стопку чистого, как ей казалось, белья. Вторая, темненькая и хорошенькая, лениво обмахивалась пыльной метелкой из перьев, гоняя пыль с места на место. При моем появлении они замерли, как пара напуганных мышек. Хихиканье оборвалось на полуслове. Их глаза округлились, и они торопливо сделали неуклюжий реверанс, едва не уронив белье и метелку.

— Миледи! — пискнула рыженькая Полли.

Я ничего не ответила. Просто остановилась и посмотрела на них. Сверху вниз. Медленно. Я видела их растерянность. Они явно не ожидали увидеть меня здесь. Судя по дневнику Сесилии, она редко покидала свои покои до обеда, а то и до ужина. Я окинула взглядом их форму: передник у одной был помят, у второй — с небольшим пятном. Волосы выбились из-под чепчиков. Они не ждали хозяйского взгляда. Они вообще не ждали, что их кто-то будет контролировать.

Я молча смотрела на них секунд десять. Этого оказалось достаточно. Девчонки покраснели, начали ежиться под моим взглядом. Темненькая Дженни вдруг спохватилась и начала ожесточенно тереть метелкой ближайшую вазу, поднимая в воздух целое облако пыли.

Не проронив ни слова, я пошла дальше, к лестнице. Я слышала, как за спиной они испуганно зашептались.

— Что это с ней сегодня?

— Не знаю… Никогда так не смотрела… жуть…

Я позволила себе легкую, мстительную улыбку. Правильно, девочки. Привыкайте. В этом доме появился новый босс.

Я спустилась по широкой дубовой лестнице в главный холл. И на мгновение замерла, пораженная. Даже в таком запустении это место было великолепно. Огромное пространство, высоченные потолки, уходящие в сумрак второго этажа. Гигантская хрустальная люстра, которая, будь она чистой, сверкала бы тысячами огней, сейчас висела под потолком, как огромный, затянутый паутиной скелет. Мраморные плиты пола были тусклыми и покрытыми слоем пыли. На стенах, обшитых темными дубовыми панелями, виднелись светлые прямоугольники — здесь когда-то висели картины, но их, видимо, сняли.

Я провела пальцем по перилам. На руке остался толстый серый слой грязи. Я с отвращением вытерла руку о платье. Все равно оно было таким же унылым, как и все вокруг.

Из холла вело несколько дверей. Я наугад толкнула первую. Это оказалась гостиная или что-то вроде салона. Мебель из дорогого дерева была накрыта белыми чехлами, которые из белых давно превратились в серые. Камин был холодным, в нем чернели остатки давно прогоревших поленьев. В углу стоял рояль с закрытой крышкой, тоже покрытый слоем пыли.

В комнате находился мужчина. Высокий, худой, с абсолютно бесстрастным лицом, он методично протирал маленькую серебряную шкатулку. Это был единственный блестящий предмет во всей комнате. Вокруг него царил хаос запустения, а он сосредоточенно наводил глянец на крошечный, ничего не значащий предмет.

Он заметил меня не сразу. Лишь когда я кашлянула, он медленно поднял голову.

— Миледи, — произнес он ровным, без всякого выражения голосом и слегка поклонился. — Чем могу служить?

— Кто вы? — спросила я. Мой голос все еще звучал слабо, но я старалась говорить ровно.

— Дженнингс, миледи. Дворецкий. — его брови удивлённо поползли вверх. 

Ах, вот значит как. Дворецкий. Главный после хозяина. И судя по его виду, такой же холодный и бесчувственный, как его лорд.

— Эту комнату часто используют? — спросила я, обводя взглядом пыльные чехлы.

— Лорд Алистер иногда принимает здесь деловых партнеров, миледи, — ответил он, делая ударение на имени мужа. Словно подчеркивая, что я к этому не имею никакого отношения.

— Понятно, — кивнула я. — А почему мебель накрыта?

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Чтобы не пылилась, миледи.

Иронично. Мебель накрыта, чтобы не пылилась, в комнате, где пыль лежит слоями на всем остальном! Он даже не счел нужным придумать более правдоподобное оправдание. Он просто не считал меня достойной того, чтобы распинаться.

Я снова кивнула и вышла, оставив Дженнингса наедине с его сияющей шкатулкой посреди царства пыли. Запомнила. Дженнингс. Союзник Мирты. Или просто еще один человек, которому на все плевать.

Следующая дверь вела в библиотеку. И здесь мое сердце сжалось от новой волны жалости к Сесилии. Это была комната ее мечты, я была уверена. Огромные стеллажи от пола до потолка, заставленные тысячами книг в кожаных переплетах. Уютные кресла у окна, выходящего в сад. Письменный стол из красного дерева. Но и здесь царило запустение. Книги стояли неровными рядами, некоторые были вытащены и брошены на стопках. Воздух был спертым, пах пылью и старой бумагой. На столе лежала открытая книга — какой-то сентиментальный роман, я узнала его по обложке, такие же валялись у Сесилии в спальне. Она приходила сюда, пряталась в выдуманных мирах, потому что ее собственный был невыносим.

Я провела рукой по корешкам книг. Здесь было все: от серьезных философских трактатов до сборников стихов. Это была сокровищница. Заброшенная сокровищница.

Выйдя из библиотеки, я направилась туда, откуда доносился приглушенный звон посуды. Столовая.

Это была еще одна огромная, официальная комната с длинным обеденным столом, который мог вместить человек тридцать. Сейчас за ним могли бы усесться разве что призраки. Те самые две горничные, Полли и Дженни, которых я встретила в коридоре, теперь раскладывали приборы. Делали они это лениво, со стуком опуская вилки и ножи на стол, и снова о чем-то хихикали.

Я вошла и молча остановилась у двери, наблюдая. Они заметили меня не сразу.

— …а он мне такой, я, говорит, для тебя звезду с неба… — щебетала Дженни, небрежно бросая салфетку рядом с тарелкой.

— Ой, да какая звезда, ему бы сена в конюшне вовремя убрать! — фыркнула Полли.

Они рассмеялись, и в этот момент Полли подняла глаза и увидела меня. Смех застрял у нее в горле.

— Миледи! — она толкнула подругу локтем.

Дженни обернулась и тоже замерла.

Я медленно подошла к столу. Взяла в руку вилку. Она была из тяжелого, дорогого серебра, с выгравированным гербом Вудсборнов. И она была тусклой, с темными пятнами. Я повертела ее в пальцах, чувствуя неприятную, шероховатую поверхность.

— Почему это не начищено? — спросила я тихо.

Девушки переглянулись. На их лицах был написан испуг.

— Мы… мы не успели, миледи, — пролепетала Полли.

— Не успели? — повторила я, все так же тихо. — Сейчас полдень. Вы накрываете к ужину? Или к обеду?

— К ужину… для лорда, — выдавила Дженни.

— Значит, у вас было полдня, чтобы начистить серебро. Почему вы этого не сделали?

Полли закусила губу и опустила глаза. Было видно, что она отчаянно ищет оправдание. И она его нашла. Самое худшее из всех возможных.

— Миссис Мирта сказала… она сказала, что для вас и так сойдет… А для лорда мы бы потом… начистили.

Внутри меня все похолодело. Вот оно. Черным по белому. Для меня — и так сойдет. Я для них была человеком второго сорта в собственном доме. Не хозяйкой, а приживалкой, которую можно кормить из грязной посуды.

— Что здесь происходит?

Голос Мирты, резкий и скрипучий, раздался от двери. Она стояла на пороге, подбоченясь, и смотрела на меня с нескрываемым раздражением.

— Миледи, что вы здесь делаете? Вы мешаете девушкам готовиться к ужину лорда.

Я медленно повернулась к ней. Вилка все еще была в моей руке. Я чувствовала ее неприятный рельеф. 

— Я — хозяйка этого дома, Мирта, — произнесла я, удивляясь спокойствию в своем голосе. — Я могу находиться там, где сочту нужным.

Мирта презрительно хмыкнула. Она шагнула в комнату, и две горничные тут же спрятались за ее прямую спину.

— Конечно, миледи, — процедила она, глядя на меня в упор. — Только обычно ваши… интересы… не распространяются дальше вашей спальни и тарелки с пирожными.

Это был прямой удар. Наглый, жестокий и публичный, на глазах у младших слуг. Она показывала им, что меня можно не уважать. Что я — никто.

Сесилия на ее месте расплакалась бы и убежала. Я видела это в ее дневнике десятки раз. Но я не Сесилия.

Я посмотрела ей прямо в глаза. В ее взгляде была уверенность в собственной безнаказанности. Она привыкла, что я — слабое, безвольное существо. Я не стала кричать. Не стала спорить. Я просто молча смотрела на нее. А потом медленно, с расстановкой, разжала пальцы.

Серебряная вилка с громким, резким звоном упала на мраморный пол.

Дзынь!

Этот звук эхом пронесся по огромной, пустой столовой. Все три женщины вздрогнули. Мирта, Дженни, Полли. Они смотрели то на вилку, валяющуюся у моих ног, то на меня. А я просто смотрела на Мирту. В моем взгляде не было слез или обиды. Только холод. Ледяное, спокойное обещание проблем. 

Не говоря больше ни слова, я развернулась и пошла к выходу. Я прошла мимо остолбеневшей Мирты, чувствуя, как ее взгляд буравит мне спину.

Я не оглянулась.

Инспекция была окончена. Диагноз поставлен. Дом не просто запущен. Он болен. Он отравлен пренебрежением, ленью и откровенной ненавистью к своей хозяйке. И эта болезнь, как раковая опухоль, пустила метастазы в каждый угол, в каждого слугу. Это была не просто пыль на мебели. Это была гниль в самой основе этого дома.

Что ж, осмотр окончен. Пора начинать генеральную уборку.

И я начну не с пыли. Я начну с людей.

Звон упавшей вилки еще долго отдавался у меня в ушах, пока я шла прочь из столовой. Я не вернулась в свою пыльную спальню-тюрьму. Это было бы поражением. Признанием того, что Мирта права, и мое место — в четырех стенах, наедине с пирожными и жалостью к себе. Нет. Я хозяйка этого дома. И я буду вести себя соответственно.

Я свернула в библиотеку, единственное место во всем этом огромном, запущенном поместье, которое вызвало во мне что-то кроме отвращения и злости. Здесь, среди тысяч молчаливых свидетелей чужих историй, я чувствовала себя… спокойнее. Я опустилась в одно из глубоких кожаных кресел у окна, и оно недовольно скрипнуло, принимая мой вес.

Время шло. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо за окном в нежно-розовые и золотистые тона. Эта красота резко контрастировала с унынием, царившим внутри. Я не читала. Я просто сидела, смотрела на заросший сад и ждала. Ждала встречи с главным архитектором этого персонального ада. С моим мужем. Лордом Алистером Вудсборном.

Я знала, что он должен вернуться вечером. Мирта об этом упомянула, да и весь дом, казалось, затаил дыхание в ожидании своего хозяина. После моей выходки в столовой наступила странная, напряженная тишина. Слуги передвигались по дому почти на цыпочках, их перешептывания прекратились. Они ждали, чем все это закончится. Ждали, когда вернется лорд и поставит взбунтовавшуюся женушку на место.

Когда сумерки окончательно сгустились, в холле послышалась торопливая возня. Дворецкий Дженнингс, которого я не видела со времени нашей встречи в гостиной, прошел мимо библиотеки, неся зажженный канделябр. Его бесстрастное лицо было непроницаемо, но движения стали более четкими и быстрыми. В доме зажигали огни. Для него.

Я поднялась с кресла и вышла из библиотеки в главный холл. Я не собиралась прятаться. Я встала у подножия широкой лестницы, на самом видном месте. Руки были сложены перед собой, подбородок слегка приподнят. Я позаимствовала эту позу из своей прошлой жизни — так я себя держала на сложных переговорах. Она говорила: «Я здесь. Я спокойна. И я готова ко всему». Хотя внутри у меня все скручивалось от тревожного ожидания. Каким он был, этот человек? Чудовищем из дневника Сесилии? Или просто холодным эгоистом?

Спустя, как мне показалось, целую вечность, снаружи донесся стук копыт и скрип останавливающегося экипажа. Затем — громкий стук в парадную дверь. Дженнингс, который, оказывается, все это время неподвижно стоял у входа, как восковая фигура, распахнул тяжелые створки.

На пороге стоял он.

Лорд Алистер Вудсборн.

В первую секунду у меня перехватило дыхание. Дневник Сесилии не врал. Он был красив. Даже слишком. Высокий, широкоплечий, с идеально прямой осанкой. Темные, почти черные волосы были коротко острижены и аккуратно уложены. Лицо — словно высеченное из мрамора: высокие скулы, прямой нос, упрямый волевой подбородок. На нем был идеально скроенный темный дорожный костюм, на котором, в отличие от всего в этом доме, не было ни единой пылинки. Он был воплощением порядка и контроля посреди всеобщего запустения. 

Он шагнул внутрь, снимая на ходу перчатки. Дженнингс бесшумно принял у него плащ. 

— Доброго вечера, милорд, — произнес дворецкий своим ровным, безэмоциональным голосом.

— Дженнингс, — коротко бросил в ответ Алистер. Его голос был низким, бархатным, но абсолютно лишенным тепла.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд был устремлен куда-то вперед, сквозь меня, сквозь стены этого дома. Он прошел в центр холла, и только тогда его глаза, холодные, как зимнее небо, скользнули по моей фигуре.

Это не был добрый взгляд. Это была оценка. Быстрая, мимолетная, лишенная всякого интереса. Так смотрят на предмет мебели, который стоит не на своем месте. Он на долю секунды задержал на мне взгляд, и в его глазах не отразилось ничего: ни удивления, ни раздражения, ни любопытства. Пустота.

— Леди Сесилия, — произнес он.

Вот и всё приветствие! Просто констатация факта. «Стул. Стол. Леди Сесилия». Мое имя, произнесенное его ледяным голосом, заставило меня поежиться. 

Я молчала. Что я могла сказать? «Привет, я не твоя жена, а попаданка из другого мира, а ты — первостатейный козел, который довел свою жену до смерти»? Поэтому, я просто смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Я хотела, чтобы он увидел. Увидел, что я не потуплю взор, как это, скорее всего, всегда делала Сесилия.

Он, кажется, даже не заметил моего вызывающего молчания. Или ему было все равно. Словно мое присутствие было не более значимым, чем скрип половицы под его сапогом.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к одной из дверей, ведущих из холла. К своему кабинету, как я догадалась. Его шаги гулко отдавались в тишине. У самой двери он остановился, но не обернулся.

— Дженнингс, ужин через час. В моем кабинете, — бросил он через плечо.

— Слушаюсь, милорд.

Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. Щелкнул замок.

И все. Спектакль окончен.

Я осталась стоять посреди холла, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мои мышцы. Из разных углов, словно тараканы после того, как погасили свет, начали появляться слуги. Мирта выскользнула из коридора, ведущего к кухне, и бросила на меня быстрый, злорадный взгляд. Две горничные, Полли и Дженни, выглянули из-за угла. В их глазах читалось разочарование. Они ждали скандала. Ждали, что лорд устроит мне разнос за дневные выходки. А он меня даже не заметил.

Для них это было доказательством моей ничтожности. Он не стал меня ругать не потому, что не знал о моих действиях — я была уверена, что Мирта или Дженнингс уже доложили ему обо всем, — а потому, что я была ему настолько безразлична, что даже скандал со мной был ниже его достоинства.

Я медленно выдохнула.

Теперь я поняла. Поняла, почему Сесилия сломалась. Ее убил не жестокий тиран. Не крики и побои. Ее убило вот это. Это оглушающее, всепоглощающее безразличие. Ледяная пустота в глазах человека, с которым ты делишь дом и фамилию. Невозможно бороться с тем, кто тебя не замечает. Невозможно достучаться до того, кто возвел вокруг себя стену из льда. Он не ненавидел ее. Ненавидеть — это тоже чувство. Он ее просто… не видел. Она была для него функцией, досадным условием брачного контракта, которое он выполнил в первую ночь и с тех пор старался игнорировать.

Я посмотрела на закрытую дверь его кабинета. За ней сидел мой враг. И он был куда опаснее, чем я думала. Не потому, что он был силен или жесток. А потому, что ему было все равно. Победить такого противника в открытом бою невозможно. Он просто не явится на поле битвы.

Мирта, самодовольно ухмыляясь, прошла мимо меня.

— Ужин для вас подадут в малой столовой, миледи, — процедила она. — Как обычно.

Как обычно. В одиночестве. Пока ее муж будет есть в своем кабинете.

— Нет, — сказала я. Голос прозвучал на удивление громко в притихшем холле.

Мирта остановилась и медленно обернулась. На ее лице было написано откровенное недоумение.

— Что, простите?

— Я сказала нет, — повторила я, глядя ей прямо в глаза. — Я не голодна. Можете передать на кухню, что сегодня я ужинать не буду.

На лице Мирты отразилась целая гамма чувств. Сначала шок — ведь леди Сесилия никогда не пропускала ужин. Потом подозрение — не заболела ли? И, наконец, плохо скрытое торжество. Она, видимо, решила, что я наконец-то сломалась под тяжестью хозяйского пренебрежения. Что ж, пусть пока так думает.

— Как будет угодно, миледи, — сказала она с фальшивым сочувствием и, развернувшись, ушла.

Я осталась одна в огромном, холодном холле. Безразличие мужа не сломило меня. Наоборот. Оно меня разозлило еще больше. Оно подстегнуло мою решимость.

Он считает меня пустым местом? Предметом мебели? Отлично. Посмотрим, что он скажет, когда эта мебель вдруг начнет двигаться, говорить и устанавливать свои собственные правила. Он хочет игнорировать меня? Прекрасно. Это развязывает мне руки. Пока он сидит в своем кабинете, в своем ледяном мире, я заберу себе все остальное. Этот дом. Этих слуг. Эту жизнь.

Я медленно повернулась и пошла вверх по лестнице, в свою комнату.

Я закрыла за собой дверь спальни, и прислонилась к холодному дереву, тяжело дыша. В коридоре — тишина. В доме — тишина. Весь мир замер в ожидании, пока хозяин отужинает в своем кабинете. А я… я была заперта в этой комнате, в этом теле, с яростью, которая горела так ярко, что, казалось, могла бы сжечь этот дом дотла.

Его безразличие. Это было хуже удара. Хуже оскорбления. Это было полное, абсолютное обнуление меня как личности. Леди Сесилия. Просто слово. Звук. Не имеющий за собой никакого веса.

Сон этой ночью был невозможен. Адреналин бурлил в крови, мозг работал с лихорадочной скоростью, прокручивая раз за разом сцену в холле. Его ледяные глаза. Его пренебрежительный тон. Ясно. Война объявлена. Вернее, он даже не знал, что находится на войне. Он думал, что давно победил, раздавив волю своей жены и превратив ее в покорную тень.

Я отошла от двери и заходила по комнате. Вперед-назад, вперед-назад. Мягкий ковер поглощал звук моих шагов, но я чувствовала, как под весом этого тела протестующе скрипят половицы. Каждый шаг был напоминанием о том, в какой я ловушке.

Но я не собиралась биться головой о стены. Я была деловой женщиной. Стратегом. Когда я сталкивалась с проблемой в своей прошлой жизни, я не впадала в панику. Я брала лист бумаги и составляла план. Четкий, пошаговый, помогающий мне увидеть решение проблемы со всех сторон. 

Я подошла к изящному письменному столу Сесилии. Он был завален какими-то счетами от модисток и недописанными письмами к матери, полными фальшивого оптимизма. Я сгребла все это в одну кучу и безжалостно сбросила на пол. Мне нужен был чистый лист.

В ящике стола я нашла стопку дорогой гербовой бумаги, чернильницу и перо. Пальцы, все еще чужие и неуклюжие, с трудом ухватили тонкий стержень. Я макнула перо в чернила и на мгновение замерла над девственно-чистой страницей. 

Вверху я крупно, с нажимом вывела: «ПРОЕКТ "ВОЗРОЖДЕНИЕ"».

И ниже, первый пункт. Самый важный. Самый сложный.

1. ИНСТРУМЕНТ.

Я встала из-за стола и подошла к большому зеркалу в полный рост, которое стояло в углу. Я заставила себя посмотреть. Не отворачиваясь. Не морщась от отвращения. Я смотрела на себя глазами инженера, оценивающего запущенный механизм.

Это тело. Тело Сесилии. В этом мире это был мой единственный актив. Мое оружие. И сейчас оно было в ужасном состоянии. Рыхлое, слабое, тяжелое. Оно было физическим воплощением ее отчаяния. Оно кричало всему миру: «Мне больно, я несчастна, я сдалась».

Мой тренер по кикбоксингу, суровый бывший военный по имени Макс, говорил мне: «Твое тело — это твоя броня, Инна. Если в ней дыры, тебя пристрелят первой».

Я не могу внушать уважение или страх, выглядя как заплаканный пудинг. Я не могу управлять поместьем, задыхаясь после подъема по лестнице. Я не могу противостоять ледяному лорду, если при одном взгляде на себя мне хочется плакать! 

— Так, — прошептала я своему отражению. — С чего начнем, леди Вудсборн?

Женщина в зеркале смотрела на меня испуганными, водянистыми глазами Сесилии. Но я заставила себя увидеть в них свой родной стальной блеск. 

— Начнем с топлива, — ответила я сама себе.

Я вернулась к столу и записала под первым пунктом:

а) Питание. Конец жирным завтракам. Конец пирожным в полночь. С завтрашнего дня — только то, что я прикажу приготовить. Овсянка. Яйца. Овощи. Никакого сахара, никакой дряни. Кухня — первая территория, которую я должна отвоевать.

Я представила себе лицо Мирты, когда я потребую овсянку на воде. Или сварливой кухарки, чье имя я узнала из дневника — миссис Гейбл. Она, наверное, решит, что я сошла с ума. Прекрасно. Пусть так и думают.

б) Движение. Это тело атрофировано от бездействия. Каждый день, с самого рассвета — физическая нагрузка. Пробежка по парку. Да, пробежка. Пусть слуги смотрят и шепчутся. Пусть считают меня сумасшедшей. Их мнение — последнее, что меня волнует. Мне нужна выносливость. Мне нужна сила.

Я вспомнила огромный запущенный парк. Идеальное место. Там меня никто не потревожит. По крайней мере, поначалу.

Это будет сложно. Я знала это. Первые недели будут пыткой. Мышцы будут гореть, легкие — разрываться. Но я помнила то чувство, когда преодолеваешь себя. Ту эйфорию после марафона. И я знала, что смогу. Потому что моя мотивация была сильнее любой боли. Я боролась не за кубики на прессе. Я боролась за свою жизнь! 

Я обвела первый пункт жирной рамкой. Это была основа всего. Без исправного инструмента все остальные планы были обречены на провал.

Теперь второе.

2. ПОЛЕ БИТВЫ.

Поле битвы — это дом. Поместье Вудсборн. Сейчас это не мой дом. Это территория врага. Я здесь чужая. Прислуга меня не воспринимает. Нужно это исправить. 

а) Разведка. Я уже начала это сегодня. Нужно продолжить. Обойти каждый угол. Каждую кладовую, каждый погреб, конюшню. Я должна знать это место лучше, чем кто-либо другой. Я должна знать, где воруют, где лентяйничают, где прячут недопитую бутылку вина.

б) Иерархия. Нужно понять, кто есть кто.

Я взяла еще один лист и начертила схему.

Враги (явные):

Мирта (экономка/горничная). Главный идеолог. Умная, язвительная, пользуется авторитетом. Нужно лишить ее власти. Найти повод для увольнения или перевести на другую, менее значимую должность. Или… перевербовать? Маловероятно.

Миссис Гейбл (кухарка). Союзница Мирты. Контролирует кухню. 

Нейтралы/Колеблющиеся:

Дженнингс (дворецкий). Холодный профессионал. Ему, кажется, наплевать на все, кроме приказов лорда. Если я смогу доказать свою компетентность, он может перейти на мою сторону. Или, по крайней мере, не будет мешать. Он уважает силу и порядок. Я должна дать ему и то, и другое.

Полли и Дженни (горничные). Глуповатые девчонки. Идут за тем, кто сильнее. Сейчас это Мирта. Если я покажу свою власть, они будут первыми, кто перебежит на мою сторону. Их можно использовать для сбора сплетен.

Союзники:

— (поставила прочерк). 

Я посмотрела на пустую графу. У меня не было союзников. Ни одного. Я была одна. Что ж, значит, придется их создавать. Справедливая оплата за хорошую работу. Похвала. Защита от тирании Мирты. Люди любят не только кнут, но и пряник.

— Я не буду кричать, — пробормотала я, обдумывая тактику. — Кричат от бессилия. Я буду говорить тихо. Буду отдавать четкие, ясные приказы. И я буду требовать их неукоснительного исполнения. Один раз. Второй раз я буду наказывать.

Я отложила перо. План по захвату дома был ясен. Он потребует времени и терпения. Но у меня их было в избытке.

И наконец, самый главный пункт. Вершина пирамиды. Причина всего этого веселья. 

3. ПРОТИВНИК.

Я написала это слово и долго смотрела на него. Лорд Алистер Вудсборн. Мой муж. Хозяин дома. Мой тюремщик.

Что с ним делать?

Первая мысль, которая пришла мне в голову, была простой и очевидной. Развод. Сбежать из этой золотой клетки. Вернуть себе свободу.

Но я тут же отбросила эту мысль. Для этого мира я — леди Сесилия. Дочь обедневшего барона, без денег, без влияния. Куда я пойду? На что буду жить? В этом мире, который казался застывшим где-то в девятнадцатом веке, разведенная женщина, ушедшая от мужа-лорда, — это изгой. Конец репутации, конец любой надежде на нормальную жизнь. Это был бы прыжок из огня да в полымя.

Значит, побег — не вариант.

Тогда, может, борьба? Устроить ему скандал? Обвинить во всем?

Я вспомнила его ледяные глаза. Ему будет все равно. Он просто отвернется и уйдет. Или, что еще хуже, закроет меня в этом поместье окончательно, лишив даже призрачной свободы передвижения. Играть в истеричку — это путь Сесилии. Путь, который привел ее в могилу. Нет, это не мой путь.

Тогда что?

Я откинулась на спинку стула, глядя в темное окно. Если я не могу уйти и не могу бороться с ним в открытую, остается только один путь. Стать для него необходимой. Стать настолько ценной, что игнорировать меня будет просто невыгодно.

Он бизнесмен, прагматик до мозга костей. Это было видно по его поведению. Он заключил выгодную сделку — получил титулованную жену, возможно, выполнив чье-то условие. И теперь он просто списал этот «актив» со счетов как убыточный.

Моя задача — доказать ему, что он ошибся в расчетах. А значит, нужно:

а) Стать идеальной хозяйкой. Этот дом — его собственность. Его лицо. Сейчас он в ужасном состоянии. Я приведу его в идеальный порядок. Я заставлю его сиять. Когда к нему приедут гости, они будут восхищаться не только его богатством, но и порядком. Он будет знать, что это — моя заслуга.

б) Оптимизировать расходы. Он ценит деньги. Я уверена, что слуги воруют не только продукты, но и деньги из бюджета поместья. Я проведу полный аудит. Я найду все дыры и залатаю их. Я докажу ему, что могу управлять этим поместьем эффективнее, чем его управляющий.

в) Стать равной. Я не буду лезть к нему с разговорами. Не буду просить у него внимания. Я буду говорить с ним на его языке — на языке фактов, цифр и результатов. Я стану не просто женой. Я стану его партнером. Не в постели. В делах. Партнером, которого он будет вынужден уважать! 

Я дописала последний пункт и отложила перо. Рука затекла. За окном небо на востоке начало светлеть. Ночь прошла, а я не сомкнула глаз. Но я не чувствовала усталости. Наоборот, я ощущала невероятный прилив сил.

У меня был план.

Три пункта. Три этапа одной большой войны. Сначала — укрепить свои позиции, отвоевав собственное тело. Затем — захватить плацдарм, подчинив себе дом и прислугу. И только потом, когда я буду стоять на ногах твердо, я начну наступление на главную цитадель — на ледяное сердце лорда Алистера Вудсборна.

Я встала и подошла к окну. Первый робкий луч солнца коснулся заросших верхушек деревьев в парке. Начинался новый день. Мой первый настоящий день в этом мире.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. На грустное, опухшее лицо Сесилии.

— Что ж, леди Вудсборн, — тихо сказала я. — Настало утро новой жизни. Пора на пробежку.

И впервые за все это время я улыбнулась.

Начать нужно было немедленно.

Я подошла к шнурку звонка и решительно дернула. Где-то в недрах дома раздался тихий, дребезжащий звук. Я знала, что по утрам ко мне приходит не Мирта, а одна из молодых горничных. Кажется, ее звали Полли. Рыженькая, веснушчатая. Та, что вчера хихикала в коридоре. Идеальная аудитория для первого акта моего спектакля.

Прошло минут десять, прежде чем за дверью послышались торопливые, шаркающие шаги. Затем — робкий стук.

— Войдите, — сказала я громко и четко.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная рыжая голова. Полли была явно заспанная, ее чепчик съехал набок, а на лице читалось откровенное недоумение. Обычно Сесилия просыпалась не раньше десяти, а то и одиннадцати.

— Миледи? — пролепетала она, протирая глаза. — Вы… вы уже проснулись? Я думала, мне послышалось…

— Я проснулась, Полли, — ответила я спокойно, глядя на нее в упор. — Доброе утро.

— Д-доброе утро, миледи, — она сделала неуклюжий реверанс, окончательно входя в комнату. — Я… я сейчас принесу ваш завтрак. Миссис Гейбл как раз испекла свежие сдобные булочки с корицей. Ваши любимые.

Она уже развернулась, чтобы убежать на кухню за привычной порцией холестерина, но мой голос остановил ее.

— Подожди.

Полли замерла. Я видела ее растерянный взгляд, отражающийся в зеркале.

— Я не буду сдобную булочку, — произнесла я медленно, с расстановкой. — Передай миссис Гейбл, что я хочу овсяную кашу. На воде. Без сахара и без масла. И одно вареное яйцо. Вкрутую.

Полли медленно обернулась. На ее веснушчатом лице застыло такое выражение, будто я попросила ее принести мне на завтрак жабу. Она открыла рот, потом закрыла.

— Овсянку… миледи? На воде? Но такое же есть невозможно! 

— Именно так, — подтвердила я, невозмутимо встречая ее взгляд. — Ты меня не поняла?

— Н-нет, я поняла, миледи, просто… — она запнулась, не зная, как выразить свое изумление. — Вы уверены? Может, вам нездоровится?

— Я чувствую себя превосходно, Полли. Именно поэтому я хочу овсянку. И еще принеси мне, пожалуйста, стакан чистой воды. Не сока. Не молока. Воды. А теперь иди. Я жду.

Я отвернулась к окну, давая ей понять, что разговор окончен. Я слышала, как она еще секунду постояла в нерешительности, а потом пулей вылетела из комнаты. Я усмехнулась. Новость о странном завтраке леди Вудсборн разнесется по кухне быстрее, чем огонь по сухому сену. Отлично. Пусть привыкают. В этом доме все меняется.

Пока Полли бегала на кухню, сея панику, я подошла к гардеробу. Для пробежки нужна была подходящая одежда. Я перебрала вешалки. Шелк, бархат, тяжелая шерсть. Бесформенные, длинные, неудобные платья, в которых можно было только сидеть или медленно ходить. Ничего даже отдаленно напоминающего спортивную одежду.

Придется импровизировать.

Я нашла самое простое платье. Оно было из темно-зеленой, плотной хлопковой ткани. Почти без отделки, с длинными рукавами и высоким воротником. Судя по всему, Сесилия надевала его в самые мрачные дни. Но для моих целей оно подходило идеально. Ткань была прочной и не такой громоздкой, как у остальных.

Я сняла с себя тяжелую шелковую ночную сорочку и принялась облачаться в это платье. Это была пытка. Оно было сшито по меркам Сесилии, но, видимо, давно. Сейчас оно трещало по швам, обтягивая мое новое тело, как вторая кожа. Я с трудом застегнула пуговицы на груди. Дышать стало тяжело.

Нужно было что-то делать с волосами. Длинные, тусклые пряди Сесилии будут мешать. Я нашла на туалетном столике ленту и туго, как только смогла, заплела их в косу. Затем я отыскала самые прочные и разношенные туфли на низком каблуке. Не кроссовки, конечно, но лучше, чем ничего.

Когда Полли вернулась с подносом, я была готова. Она вошла в комнату и застыла на пороге, глядя на меня во все глаза.

— Миледи! Куда вы собрались в такую рань? И… в этом платье?

На ее лице был написан неподдельный ужас. Видимо, этот наряд считался верхом неприличия или предназначался для траура.

— Я иду гулять, — ответила я, подходя к столику, на котором она оставила мой завтрак.

На тарелке действительно лежала серая, безрадостная масса овсянки, а рядом — одинокое яйцо. Стакан с водой выглядел единственным привлекательным предметом на подносе.

— Гулять? — переспросила Полли, будто я сказала, что собираюсь лететь на Луну. — Но… в парк? Одна?

— Да. А теперь, будь добра, помоги мне.

Я повернулась к ней спиной.

— Расстегни нижние три пуговицы на спине.

— Но миледи…

— Просто сделай это, Полли, — мой тон стал жестче.

Ее пальцы дрожали, когда она возилась с пуговицами.

— И еще, — продолжила я, когда она справилась. — Возьми ножницы и разрежь юбку по боковым швам. Примерно на фут от подола.

Тут горничная, кажется, чуть не лишилась чувств.

— Разрезать?! Миледи, это же… это же платье! Его нельзя… Неприлично! 

— Полли, — я медленно обернулась и посмотрела ей в глаза. Мой взгляд был холодным и тяжелым. — Я отдала тебе приказ. Ты будешь его выполнять или мне найти того, кто будет?

Она сглотнула, ее веснушчатое лицо побледнело. Не говоря ни слова, она взяла с туалетного столика маленькие ножницы для рукоделия, опустилась на колени и принялась кромсать подол. Звук рвущейся ткани был музыкой для моих ушей. Это был звук разрушения старой жизни Сесилии.

Когда она закончила, платье стало выглядеть еще более странно, но теперь я хотя бы могла свободно двигать ногами.

— Спасибо, — сказала я, и в моем голосе даже прозвучала нотка тепла. Она это заслужила. — А теперь мой завтрак.

Я села за стол и принялась за овсянку. Она была пресной, клейкой и отвратительной. Но я ела. Медленно, методично, ложку за ложкой. Это было мое лекарство. Яйцо я съела за три укуса, запив все стаканом прохладной воды. Никогда еще вода не казалась мне такой вкусной.

Полли все это время стояла у двери, наблюдая за мной, как за диковинным зверем в цирке. Она не понимала ровным счетом ничего.

Встав из-за стола, я направилась к выходу.

— Миледи, может, не стоит? — снова попыталась она. — Лорд Алистер… он не одобрит, если узнает…

— Лорд Алистер спит, — отрезала я. — А я иду гулять. Если кто-то будет меня искать, скажи, что я в парке.

Я вышла из комнаты, оставив ее стоять с открытым ртом посреди спальни.

Спускаться по главной лестнице в предрассветной тишине было странно. Дом еще спал. Лишь на первом этаже я встретила того самого конюха Тома, о котором сплетничали горничные. Он нес ведро с водой и, увидев меня, замер на месте, выронив челюсть. Я кивнула ему, как будто это было в порядке вещей — хозяйка дома в разорванном платье крадется на улицу на рассвете. Он неловко поклонился, расплескав воду.

Я вышла через боковую дверь и вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, свежим, пах мокрой травой и землей. Мир только просыпался. Это было мое время. Время, когда никто не будет на меня смотреть.

Я вышла на заросшую аллею и… побежала.

Вернее, это была жалкая пародия на бег.

Первые десять метров дались мне легко, на одном лишь упрямстве. А потом начался ад. Мои легкие, не привыкшие к нагрузке, тут же загорелись огнем. Каждый вдох был как глоток раскаленного воздуха. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Ноги, слабые и ватные, подкашивались. Тяжелое тело раскачивалось из стороны в сторону, каждый шаг отдавался болью в коленях и лодыжках.

Через пятьдесят метров я остановилась, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Горло драло, в глазах потемнело. Это было унизительно. Я, Инна, которая пробегала десять километров, не сбив дыхания, теперь не могла одолеть и ста метров.

«Сдавайся, — шептал предательский голос в голове. — Это бессмысленно. Ты никогда не приведешь это тело в порядок. Иди обратно в свою комнату. Съешь булочку. Тебе станет легче».

— Нет! — прохрипела я вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к призраку Сесилии, чей страх и апатия все еще жили в этом теле.

Я выпрямилась. Посмотрела на длинную, уходящую вдаль аллею. Моя цель была там — у старого дуба на том конце. Может, километр. Может, чуть больше.

Я не побежала. Я пошла. Быстрым шагом, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Вдох через нос, выдох через рот. Шаг. Еще шаг. Когда дыхание немного восстановилось, я снова перешла на медленный, шаркающий бег. Трусцой.

Это была пытка. Каждый мускул кричал от боли. Пот градом катился по лицу, смешиваясь со слезами — слезами злости и бессилия. Слуги, которые начали выходить на улицу по своим делам, смотрели на меня, как на привидение. Садовник, подстригавший кусты, замер с ножницами в руках. Две прачки, несшие корзину с бельем, остановились и принялись открыто на меня пялиться и шептаться.

Я видела их взгляды. Видела их усмешки. Сумасшедшая леди. Толстая, неуклюжая, в рваном платье, пытается бегать. Какое посмешище.

Их презрение подхлестнуло меня лучше любого допинга.

«Смотрите, — думала я, сжимая кулаки. — Смотрите внимательно. Смейтесь сейчас. Потому что очень скоро вы будете смотреть на меня совсем по-другому».

Я не сдавалась. Я бежала. Потом шла. Потом снова бежала. Метр за метром. Шаг за шагом. Когда я наконец, шатаясь, добралась до старого дуба, у меня не было сил даже стоять. Я просто рухнула на мокрую от росы траву, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Я сделала это. Я дошла.

Я сидела, пытаясь восстановить дыхание, и смотрела на поместье, которое возвышалось надо мной, огромное, серое, неприступное. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заиграли на грязных окнах, создавая иллюзию сияния.

Это была моя первая победа. Маленькая, жалкая, незаметная ни для кого, кроме меня. Но она была. Я бросила вызов этому телу, этому дому, этому миру. И я не проиграла.

Сегодня я еле дошла до этого дуба. Но придет день, когда я буду оббегать весь этот парк, не сбив дыхания. Придет день, когда слуги будут смотреть на меня не с насмешкой, а со страхом и уважением. Придет день, когда холодный лорд, мой муж, будет вынужден меня заметить! 

Я знала, что путь будет долгим и мучительным. Но глядя на этот огромный, спящий дом, я чувствовала не страх, а азарт.

Игра началась. И я только что сделала свой первый ход.

Обратный путь от старого дуба был не легче, но теперь меня вела вперед не только ярость, но и маленькое, теплое чувство триумфа. Я дошла. Я смогла. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах, но эта боль доказывала, что этот неповоротливый механизм, мое новое тело, еще можно заставить работать.

Когда я, мокрая от пота и росы, с растрепанными волосами и грязным подолом, вошла в дом через ту же боковую дверь, меня уже ждали. Не буквально, конечно. Никто не стоял с полотенцем и приветственной улыбкой. Но атмосфера в доме изменилась. Она звенела от напряжения и подавленных перешептываний. Моя утренняя выходка произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Я шла по коридорам, и из-за каждого угла на меня устремлялись любопытные, шокированные, насмешливые взгляды. Я не обращала на них внимания. Я шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Моя цель — спальня. Мне нужно было смыть с себя грязь и пот и переодеться. Но мой путь лежал через кухню. И я знала, что следующая битва состоится именно там. Пункт первый, подпункт «а». Питание. Контроль над тем, что попадает в мое тело.

Кухня в поместье Вудсборн располагалась в полуподвальном помещении. Еще на подходе я почувствовала густые, тяжелые запахи: жареного бекона, пекущегося хлеба и чего-то сладкого, с корицей. Запах старой жизни Сесилии. Запах, который еще вчера утром показался бы ей раем, а сегодня вызывал у меня лишь легкую тошноту.

Я остановилась у приоткрытой двери и прислушалась.

— …я вам говорю, она рехнулась! — это был резкий, скрипучий голос, который я не знала. — Овсянка! На воде! Да коней и то лучше кормят! А потом… Полли говорит, она платье на себе порвала и в парк побежала! Как полоумная!

— Ш-ш-ш, миссис Гейбл, тише, вдруг услышит, — пропищала испуганная Полли.

— И пусть слышит! — пророкотал бас. — Что она мне сделает? Пожалуется лорду? Так он ее и слушать не станет! Он вчера даже ужинать с ней не сел. Сказал Дженнингсу, чтоб ее близко не было.

Я стиснула зубы. Так вот оно что. Мой «муж» не просто меня игнорирует. Он отдает прямые приказы держать меня подальше. И, разумеется, это известно всем слугам. Прекрасно. Просто прекрасно.

Я сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

Кухня была огромной. Потолки с закопченными балками, гигантский очаг, в котором мог бы зажариться целый бык, медные кастрюли и сковороды всех размеров, развешанные на стенах. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный мукой, овощами и кусками мяса. Здесь было жарко, шумно и пахло едой.

Все, кто был на кухне, — а их было человек пять, — замерли и уставились на меня. Полли пискнула и спряталась за спину огромной, тучной женщины в белоснежном, но заляпанном жиром переднике.

Это, без сомнения, была она. Миссис Гейбл. Хозяйка этого царства жира и холестерина.

Она была почти одного роста со мной, но вдвое шире. Ее лицо, красное от жара плиты, было суровым и властным. Маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки смотрели на меня без

малейшего намека на почтение. В руке она держала большой тесак для мяса.

— Миледи, — произнесла она. Ее голос был таким же тяжелым, как и еда, которую она готовила. Это было не приветствие, а вызов. — Чем обязаны такой честью? Неужели оголодали после прогулки? Могу предложить чудесную булочку. Свежую, еще теплую. Вкусную! 

Она махнула тесаком в сторону подноса, на котором громоздилась гора румяных, источающих аромат корицы булочек. Тех самых, что Полли назвала моими «любимыми».

Я медленно вошла в кухню. Мой вид, должно быть, был ужасен. Растрепанная, в грязном, порванном платье. Я видела усмешки на лицах кухонных девчонок. Миссис Гейбл даже не пыталась скрыть своего презрения. Она смотрела на меня, как на нечто чужеродное, что ввалилось в ее чистую вотчину.

— Нет, спасибо, миссис Гейбл, — ответила я спокойно, останавливаясь у большого стола. Я окинула взглядом царивший на нем беспорядок. — Я не голодна.

— Да что вы говорите, — хмыкнула она, с шумом опуская тесак на разделочную доску. — Никогда бы не подумала.

Ее подчиненные тихонько хихикнули.

— Я пришла поговорить о моем меню, — продолжила я, игнорируя ее выпад.

— О вашем меню? — кухарка уперла руки в бока. Ее огромная фигура, казалось, заполнила собой все пространство. — А что с ним не так? Вы всегда были довольны. Чем больше масла и сахара, тем шире ваша улыбка, разве не так, миледи?

Это была открытая, наглая грубость. Она унижала меня перед всеми, будучи абсолютно уверенной в своей безнаказанности. Сесилия бы уже залилась краской и убежала, чтобы заесть обиду той самой булочкой. Но я не Сесилия.

Я сделала то, чего она от меня точно не ожидала. Я улыбнулась. Легкой, почти дружелюбной улыбкой.

— Вы правы, миссис Гейбл. Я была очень… довольна, — я сделала паузу, обводя взглядом ее владения. — Но времена меняются. И мои вкусы тоже.

Я подошла к столу и взяла в руки пучок свежей зелени. Петрушка, укроп, базилик.

— С сегодняшнего дня я бы хотела, чтобы мое питание было другим. Более… легким. Диетичным. 

Миссис Гейбл фыркнула.

— «Легким»? Это как та овсянка на воде? Миледи, вы же с голоду помрете на такой еде. Лорд не одобрит, если его леди отощает.

— Лорд, — произнесла я, перебирая пальцами ароматные листья базилика, — ест то, что считает нужным. А я буду есть то, что считаю нужным я. И с этого дня вы будете готовить для меня отдельно.

Я подняла на нее глаза. Моя улыбка исчезла.

— На обед я хочу овощной суп. Без жирного мяса и без сливок. Просто бульон и много овощей. И кусок отварной куриной грудки. Без кожи и без соуса. На ужин — салат из свежих овощей и запеченную рыбу. Это ясно?

На кухне повисла тишина. Было слышно только, как потрескивают дрова в очаге. Кухарка смотрела на меня, ее лицо из красного стало багровым.

— Но… у нас по плану сегодня на обед жареная свинина, а на ужин — пирог с почками! — выпалила она. — Я не могу переделывать все меню из-за ваших… капризов!

— Я не прошу вас переделывать меню для всего дома, — возразила я терпеливо, как будто объясняла что-то ребенку. — Я прошу приготовить одну порцию для меня. У вас ведь хватит на это времени и продуктов, не так ли? Или мне стоит проверить ваши кладовые и бухгалтерские книги?

При упоминании книг ее глаза-бусинки на мгновение сузились. Я попала в точку. Я была уверена, что с отчетностью здесь далеко не все в порядке.

— Я хозяйка этого дома, миссис Гейбл, — продолжила я уже тише, но так, чтобы слышал каждый. — И я буду есть то, что считаю полезным для своего здоровья. А вы — кухарка. И ваша работа — готовить то, что вам приказывают. Или я ошибаюсь?

Она молчала, тяжело дыша и испепеляя меня взглядом. Она искала, что ответить, но не находила. Я не кричала. Не устраивала истерику. Я говорила с ней спокойно, логично и с позиции власти, о которой она, кажется, забыла.

— Я составлю для вас подробное меню на неделю, чтобы вам было проще, — добавила я, нанося последний удар. — Я оставлю его на вашем столе сегодня вечером.

Не дожидаясь ответа, я развернулась. Мой взгляд упал на небольшую полку у окна. Среди банок со специями и засушенными пучками чеснока стояло несколько потрепанных книг. Я подошла ближе. «Кулинарная книга для экономной хозяйки», «Сто лучших пирогов нашего графства» и… вот оно. «Лечебные травы и растения. Сборник полезных рецептов для здоровья и долголетия».

Я взяла в руки старую книгу в потертом кожаном переплете. Открыла ее. Страницы пахли сухими травами и временем. Внутри были подробные описания растений с искусными рисунками от руки. Мята для успокоения, ромашка от бессонницы, шиповник для сил…

— Это… это еще от матери лорда Алистера осталось, — пробормотала миссис Гейбл мне в спину. В ее голосе уже не было прежней наглости, только сбитое с толку ворчание. — Она все увлекалась этим… колдовством.

Я пропустила ее слова мимо ушей. Я держала в руках настоящее сокровище. Знания. Знания, которые помогут мне восстановить этот организм. А может, и не только.

— Я возьму ее на время, — сказала я, не оборачиваясь. — Мне нужно ее изучить.

С книгой в руках я направилась к выходу.

— Миледи! — окликнула она меня у самой двери.

Я остановилась, но не обернулась.

— Что?

— Ваш обед, — процедила она сквозь зубы, и я поняла, что она только что проглотила свою гордость. — Будет готов, как вы приказали.

Я позволила себе еще одну легкую улыбку, которую никто не видел.

— Я в этом не сомневалась, миссис Гейбл. Благодарю. 

И я вышла, оставив за спиной оглушенную, побежденную армию кухарок и звонкую тишину.

Это была вторая победа за одно утро. Я отвоевала свое право решать, что мне есть. Я показала силу одному из главных оппозиционеров в стане прислуги. Кто молодец? Я молодец! 

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я прижимала к себе старую книгу о травах. Мышцы все еще болели после пробежки, но я почти не замечала этого. Я чувствовала, как внутри меня, на пепелище жизни леди Сесилии, пробивается первый, хрупкий, но упрямый росток.

Росток новой жизни. Моей жизни.

Приняв ванну — холодную, бодрящую, а не горячую и расслабляющую, как, я была уверена, любила Сесилия, — я почувствовала себя почти человеком. Боль в мышцах никуда не делась, но стала тупой, ноющей, приятной. Я переоделась в другое платье, такое же бесформенное и унылое, как и предыдущее, но хотя бы чистое.

Я села в кресло у окна, положив на колени свой трофей — книгу о травах. Ее страницы были желтыми и хрупкими от времени. Я листала их, вдыхая пряный аромат и рассматривая изящные, детальные рисунки. Розмарин для памяти, лаванда для сна, зверобой от тоски… В моем мире, мире биодобавок и синтетических витаминов, это казалось сказкой. Здесь же, судя по всему, это была обыденность. Практическое знание.

Мой взгляд скользнул по комнате и остановился на подоконнике. Там, в простом глиняном горшке, стояло нечто, что когда-то, видимо, было цветком. Сейчас это было жалкое зрелище: пожухлый, сухой стебель, с которого свисали несколько коричневых, скрученных листочков. Он был так же мертв, как и все в этой комнате. Как и его бывшая хозяйка.

Я подошла к нему. В графине на столике оставалась вода после моего завтрака. Я взяла его и вылила немного в сухую, потрескавшуюся землю. Вода тут же впиталась, не оставив и следа.

— Бедняга, — прошептала я, прикасаясь кончиком пальца к сухому стебельку. — Тебя тоже никто не любил, да?

Я не знала, что это был за цветок. Может, роза. Или герань. Сейчас это было уже неважно. Он был мертв. Просто сухая палка в горшке с землей.

Но что-то внутри меня… воспротивилось этому. Я провела всю свою прошлую жизнь, создавая красоту из ничего. Я превращала заброшенные пустыри в цветущие сады. Я заставляла расти самые капризные орхидеи. Я не могла просто так смириться со смертью этого маленького, никому не нужного растения.

Я закрыла глаза и положила обе ладони на теплый от солнца глиняный горшок. Я не думала о том, что делаю. Это был инстинкт. Тот же инстинкт, который заставлял меня разговаривать с моими цветами в оранжерее. Я представила себе этот сухой стебелек. Представила, как по нему, от самых корней, начинает бежать живительный сок. Как он наполняет каждую клеточку, каждую жилку. Я представила, как расправляются сморщенные листья, как они наливаются силой и зеленью. Я представила, как на самой макушке набухает бутон. Маленький, тугой, полный жизни.

И я… я захотела этого. Не просто подумала, что было бы неплохо. А захотела всем своим существом. Я вложила в это желание всю свою ярость, все свое упрямство, всю свою отчаянную, злую волю к жизни, которая горела во мне с самого пробуждения в этом теле.

«Живи, — мысленно приказала я. — Ты не умрешь. Не в моем доме. Не на моих глазах. Слышишь? Живи!»

Я почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев. Тепло, исходящее от горшка, стало интенсивнее. Оно поднималось по моим рукам, приятное, щекочущее. Я не придала этому значения, полностью сосредоточившись на образе цветущего растения.

А потом я открыла глаза.

И чуть не закричала.

Это было невозможно. Этого не могло быть! 

Сухой, безжизненный стебелек… он изменился. Он все еще был тонким, но уже не коричневым. Он стал зеленым. Насыщенным, живым. Несколько сморщенных листочков, висевших на нем, расправились. Они были маленькими, но сочно-зелеными, и на них блестели капельки влаги, хотя я не поливала их. А на самой макушке… на самой макушке был он. Крошечный, едва заметный зеленый бугорок. Почка.

Я отдернула руки, как от огня. Сердце заколотилось в груди так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.

— Что… что это было? — прошептала я, глядя то на свои руки, то на оживший цветок.

Я снова протянула палец и осторожно, боясь, что это мираж, коснулась одного из листочков. Он был упругим. Живым. Настоящим.

Магия.

Это слово оглушило меня. В этом мире есть магия! Настоящая, действующая магия. И я… я, кажется, только что ее использовала.

Я рухнула обратно в кресло, ноги меня не держали. В голове был полный сумбур. Попаданка в другом мире, в чужом теле — это я уже как-то приняла. Но магия? Это было слишком. Это выходило за все рамки моего понимания. 

Я вспомнила слова миссис Гейбл о матери лорда Алистера. «Она все увлекалась этим… колдовством». Значит, это не было чем-то из ряда вон выходящим. По крайней мере, для некоторых.

Неужели у Сесилии была эта способность? Или это мое? Что-то, что пришло в это тело вместе с моей душой?

Я снова посмотрела на книгу, лежащую у меня на коленях. «Лечебные травы и растения». Может, это не просто сборник рецептов? Может, это учебник?

В дверь постучали. Резко, требовательно. Я вздрогнула.

— Войдите!

На пороге стояла Мирта. Она окинула комнату своим обычным презрительным взглядом, который задержался на мне, потом на открытой книге, потом на пустой тарелке из-под завтрака, которую до сих пор не убрали. 

— Миледи, — начала она своим скрипучим голосом, — я пришла, чтобы прибраться в ваших покоях.

Она явно пришла не просто прибраться. Она пришла на разведку. Узнать, что со мной происходит. Убедиться, что я все еще та самая слабая, безвольная Сесилия.

— Не нужно, Мирта, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Я хочу побыть одна.

— Но, миледи, в комнате беспорядок, — она сделала шаг внутрь. — Лорд не одобрит, если узнает, что в покоях его супруги царит запустение.

Она лгала. Лорду было плевать. Это была просто попытка продавить меня, показать, кто здесь главный.

— Тогда тем более не стоит беспокоиться, — парировала я. — Ведь лорд Алистер никогда сюда не заходит, не так ли?

Ее тонкие губы сжались в ниточку. Она не ожидала такого ответа.

— Как вам будет угодно, — процедила она. Но уходить она не собиралась. Ее взгляд скользнул к подоконнику. — Этот засохший цветок… давно пора было его выбросить. Он только пыль собирает. Я заберу его.

Она шагнула к цветку.

— Не трогай! — выкрикнула я. Слишком громко. Слишком резко.

Мирта замерла на полпути, удивленно глядя на меня.

Я откашлялась, пытаясь взять себя в руки.

— Я сказала, не трогай его, — повторила я уже спокойнее. — Он не засохший.

Мирта проследила за моим взглядом и прищурилась, всматриваясь в горшок.

— Не засохший? — она недоверчиво хмыкнула. — Миледи, вы, должно быть, шутите. Это же просто сухая палка.

— Я сказала, оставь его в покое, — отрезала я. — Это мой цветок. Я сама о нем позабочусь. А теперь, пожалуйста, оставь меня. У меня болит голова.

Я приложила руку ко лбу, изображая страдание. Это была слабая уловка, но, к моему удивлению, она сработала. Возможно, Мирта решила, что мое странное поведение — результат мигрени.

— Конечно, миледи, — сказала она с фальшивым сочувствием. — Если вам что-то понадобится, позовите. Хотя, боюсь, от вашей новой диеты голова будет болеть еще чаще.

Она бросила последний подозрительный взгляд на цветок, развернулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я дождалась, пока ее шаги затихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. Пронесло.

Я снова подошла к цветку. Он был все таким же живым. Это был не сон. Не галлюцинация.

Магия.

Я не знала, что это значит. Не знала, на что я еще способна. Было ли это опасно? Могли ли меня за это… сжечь на костре? Судя по тому, как спокойно говорили о «колдовстве» покойной леди, вряд ли. Скорее, это считалось безобидным чудачеством.

Но для меня это было не чудачество. Это было… оружие. Еще одно. Неожиданное и непонятное, но от этого не менее ценное.

Я снова положила руки на горшок. На этот раз я не пыталась ничего представить. Я просто пыталась почувствовать. И я почувствовала. Ту же легкую, теплую пульсацию. Она была слабой, едва уловимой, но она была. Словно крошечное сердце, бьющееся в унисон с моим! 

Надо же, бытовая, «домашняя» магия, связанная с уютом и ростом.

Эта мысль пришла ко мне внезапно. Это была не боевая магия, не какие-то огненные шары или молнии. Это было что-то тихое, созидательное. Что-то, что могло заставить увядший цветок ожить. Что-то, что могло сделать еду вкуснее, а дом — уютнее.

Ирония судьбы. Мне, Инне, ландшафтному дизайнеру, человеку, который всю жизнь заставлял вещи расти, досталась именно такая сила.

Я посмотрела на книгу в своих руках, потом на оживший цветок. Мой план только что получил неожиданное и очень важное дополнение. Я не просто приведу этот дом в порядок. Я не просто зачищу его от пыли и ленивых слуг.

Я вдохну в него жизнь. В самом прямом смысле этого слова.

Я заставлю этот заброшенный сад цвести так, как он никогда не цвел. Я наполню эти унылые, пыльные комнаты ароматом трав и цветов. Я сделаю это поместье не просто чистым и ухоженным. Я сделаю его живым.

И пусть только попробуют меня остановить!