Хозяйка проклятого леса

«Чертова фея! — раздраженно ругался про себя король, с силой вдавливая скуренную почти до фильтра сигарету в тарелку, полную лимонных корок. — До какой же степени злопамятной бабой нужно быть, чтобы спустя столько лет после расставания объявиться и так нагло угрожать?! И кому! Мне — королю тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства!»

Монарх схватил бокал и опрокинул в себя коньяк — поперхнулся, закашлялся, из глаз брызнули слезы. Утеревшись, король Ждан поднял с пола скомканный лист бумаги, прикурил очередную сигарету, густо пахнущую черешней, расправил письмо и, подойдя к окну, в пятый раз принялся перечитывать послание от бывшей любовницы, феи Амбреллы.

«Дорогой мой сердечный друг. Спустя долгие годы молчания приветствую тебя от всего своего темного сердца. Верю, ты не забыл свою малышку Амби, которую так любил почти век назад. К моему огорчению и твоему счастью, когда ты исчез, горе мое было так велико, что магия на какое-то время перегорела, и я не сумела достойным образом отблагодарить тебя за те нежнейшие чувства, что ты дарил мне весь год после нашей первой встречи под сенью бессмертного Дуба. Того самого, под которым ты клялся мне в любви, давал нерушимую клятву и обещал сделать своей королевой.

Увы, мой друг, недобрый король-отец лишил тебя возможности сочетаться законным браком по традициям людей с той, которую ты любил или просто соблазнил и бросил? (зачеркнуто), с существом из волшебного леса. Но я прощаю его. Тем более что он давным-давно отправился на небеса (хоть я и сомневаюсь, что старый хитрый интриган удостоился чести пировать в божественных Чертогах). Пока ты оставался моим мужем в глазах обитателей магического мира, я жила и надеялась, что однажды ты опомнишься и позовешь меня истинным именем. И тогда, откликнувшись на зов, я забыла бы годы одиночества и свой гнев, простила тебя, и мы, вполне возможно, прожили бы долгую и счастливую жизнь.

Но печальную весть принесли мне на своих крыльях махагоны. Мой принц, став королем, женится. Забыв, что венчан магией любви, и такой союз нерушим. Ты сам говаривал мне многократно: незнание закона не освобождает от ответственности. А потому в полной мере оценишь мой королевский жест: я разрушила силу заклятья, и отныне ты не связан узами брака с феей. За это я наказана на целый долгий и мучительный век: у меня отняли мои крылья и заперли их в недрах земли под корнями бессмертного Дуба.

Не беспокойся, ты будешь жить долго. И даже, может быть, счастливо. Твоя невеста прелестна и нежна. Надеюсь, ты любишь ее по зову сердца, а не по королевскому принуждению. На вашей свадьбе меня не будет.

Пройдут годы, прежде чем вы обретете долгожданную радость. Это будет означать, что я окончательно тебя простила. В этот день над дворцовой башней поднимут флаги, и глашатаи обрадуют народ вестью о рождении наследника. И тогда я хочу стать для малыша феей-крестной, наравне с остальными семью феечками тридцать пятого королевства.

Надеюсь, ты не посмеешь отказать мне в такой малости, и я получу приглашение на королевские крестины.

А пока желаю удачи тебе и твоей юной королеве. И настоятельно рекомендую: не суйтесь более в мой Лес. Не тревожьте мой покой своим присутствием. И беда минует твоих подданных. А может, и тебя обойдет стороной.

Амбрелла,

королева фей Вечного леса,

тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства».

Сто лет назад в глухом лесу принцу повстречалась прекрасная молодая феечка. Полдня блуждал Ждан в чаще, проклиная лешего, что водил его по кругу. Его высочество устал и измучился, хотел есть и пить. Вино во фляге закончилось в самом начале королевской охоты, когда он отстал от слуг и егерей, заглядевшись на жену главного ловчего, которая в тугом прогулочном костюме неслась рядом с мужем. Ее ноги, обтянутые белоснежными лосинами, то и дело мелькали в разрезах темной амазонки, дразня воображение принца. Оттого Ждан и прикладывался к фляжке с освежающим напитком чаще, чем требовалось, пытаясь погасить разгорающийся внутри пожар. И естественно, сбился с пути, когда, гикнув, кавалькада унеслась вслед за псами догонять лис.

Мошкара кусала монаршее лицо, а комарье жалило коня, тот нервничал, баловал и норовил сбросить на землю королевскую… особу.

Ждан ломал голову, пытаясь припомнить, что нужно сделать, дабы избавиться от вредного лешего, но память молчала. «Самое страшное, это когда не знал, да еще и забыл», — некстати вылезла любимая фраза преподавателя по нечистоведению, мастера Недогона, уроки которого принц благополучно прогуливал, веря, что ученые люди будут находиться рядом с ним всегда и везде. И любое его королевское удобство, включая безопасность, будет обеспечено слугами. Так что ни к чему забивать царственную голову всякой чепухой из псевдонаучных книжек общей серии «Злыдни доморощенные и природные: как с ними уживаться и справляться», полных мудростей, советов и рекомендаций, вроде: как перенести домового в новый замок, задобрить конюшего, избавиться от лешаковского наваждения, и прочая.

Конь начал спотыкаться, и принц решился наконец покинуть седло и пойти своими прекрасными натренированными ножками по траве, подозрительно блестевшей росой. Хотя на охоту наследник со свитой отправился пополудни. В тридцать пятый раз очутившись возле дуба, помеченного царственной надписью «Здесь был Ждан», принц не выдержал и рухнул возле дерева, решив дать себе передышку.

Тут-то и появилась она: прекрасная белокурая малышка, ростом с ладошку, с четвертым размером… крыльев и огромными наивными фиалковыми глазами. Фея подлетела к принцу, зависла в полуметре от него и молча принялась рассматривать. Восторг в глазах волшебной девушки заставил уставшего наследника сесть ровно и приосаниться. Ее взгляд медленно оценил шоколадную гриву вьющихся волос (в меру длинных), прошелся по красивым голубым глазам, обрамленным пушистыми ресницами, задержался на крупных четко очерченных губах и робко заметался в районе пояса, не решаясь опуститься ниже.

Охотничий костюм наследника был чудо как хорош и почти анатомически облегал спортивное поджарое тело, которое принц всячески холил и лелеял. Тренировки, массажи, ванны с молоком и толченым жемчугом. Косметологи, визажисты, банщики… Над собственным совершенством Ждан трудился не меньше первой красавицы королевства. А то и больше, учитывая королевские возможности.

Один художественный беспорядок на венценосной голове чего стоил: главный королевский цирюльник ежедневно по утрам по часу колдовал над шевелюрой принца, сооружая хаотическую небрежность прически. Ту самую, про которую с первого взгляда ясно, что беспорядок — дело рук дорогого мастера. Все барышни тридцать пятого королевства, влюбленные в его королевское высочество, в восторге замирали, взирая на незамысловатую на первый взгляд, но такую профессиональную укладку.

Фея подлетела ближе и замерла возле лица принца, пристально всматриваясь в его небесные глаза. Малютка была прелестна: длинные крылья с заостренными оконечьями словно светились изнутри изумрудным огнем. Белоснежные волосы, уложенные в высокую прическу, мерцали льдистыми всполохами, а капли росы подобно бриллиантам вспыхивали на остриях миниатюрной короны, венчавшей очаровательную головку. Стройное тело с тяжеловатой для такой малышки грудью, длинные ноги, тонкая талия.

«Все, как я люблю, — огорченно вздохнул про себя принц. — Какая жалость, что она такая маленькая… фея, а не человек!»

Будто прочитав его мысли, существо громко фыркнуло и взмахнуло крыльями, на мгновение перекрыв Ждану обзор. И тут уже принц, распахнув и без того до неприличия большие глаза, принялся жадно разглядывать особу, появившуюся перед ним вместо феи. Миниатюрная крылатая девчушка предстала перед его королевским высочеством высокой, под стать юноше, невообразимо прекрасной (и почти человеческой) девушкой.

Крылья исчезли, но налет неземного очарования и волшебства окутывал прелестное создание, подсвечивая тонкую белую кожу солнечными лучами, будто светило все время находилось позади красавицы. Большие фиалковые глаза, чуть заостренные миленькие ушки, пухлые губки сочного малинового цвета, бархатные щечки и темно-медовые брови приковывали взгляд.

«Само совершенство! — выдохнул принц, жадно рассматривая девушку. Ждан так залюбовался, что вздрогнул от неожиданности, когда услышал звон серебряных колокольчиков, неизвестно откуда раздавшийся в глухом лесу. И лишь минуту спустя принц сообразил, что это смеялась незнакомка. А вместе с ней трепетали хихиканьем цветы и травы, согнувшись без ветра вокруг ног прелестной феечки.

— Человек, — воскликнула лесная нимфа. — Что ты делаешь в моем лесу?

— Я-а-э… — принц неловко поднялся и, откашлявшись, глубоким, хорошо поставленным голосом произнес: — Прелестная леди, я заблудился.

С малых лет наследнику особенно хорошо удавались сцены смущения. Робкий румянец, появлявшийся в такие моменты на щечках мальчика, а потом и юноши, приводил придворных дам в экстаз. И Ждану ни в чем не было отказа. Да и отцовского наказания удавалось избегать, благодаря видимости искреннего раскаяния и нарочитой виноватости. Как говорится, перед царем-батюшкой вид необходимо иметь глупый и придурковатый.

Это были первые уроки, которые он получил от примы королевского театра, великолепной актрисы, ставшей его первой женщиной. Какое-то время принц даже испытывал к Аделаиде некоторые чувства, ошибочно принимаемые за любовь. Но спустя год они расстались, вполне довольные друг другом. Наследник получил богатейший опыт, а стареющая актриса — замок на юге королевства, у самого синего моря.

Но сейчас при виде дивных фиалковых очей миловидной блондинки принц растерялся настолько, что позабыл весь свой куртуазный опыт и не представлял, как вести с девушкой разговор.

Фея сделала плавный жест рукой и расположилась в удобном кресле, свитом из корней… дуба, под которым отдыхал Ждан.

— Располагайся, человек, — с улыбкой звонко пригласила девушка. — Меня зовут Амбрелла. Я королева Вечного леса. А ты кто?

Принц оглянулся и обнаружил позади себя такое же удобное сиденье. Потрогал сооружение рукой, проверяя на прочность, и осторожно опустился на краешек, прислушиваясь к своим ощущениям. Удостоверившись, что хрупкая на первый взгляд вещица под ним не сломается и не уйдет в землю, Ждан вольготно раскинулся в кресле. И сердито заметил, что все это время, пока он развлекался с импровизированной скамьей, девушка с интересом наблюдала, склонив голову набок, едва сдерживая смех, так и брызжущий из глаз.

Принц нахмурился: он не любил, когда над ним смеются, привык с рождения, что девочки, девушки, дамы всегда и в любой ситуации взирают на его высочество исключительно с восторженным трепетом и обожанием во взоре. Сведя брови, Ждан сверлил нахалку взглядом, мучительно придумывая какую-нибудь колкость, и пытался понять, почему с этим созданием ему так сложно флиртовать, шутить и делать витиеватые комплименты.

Что-то в ней было такое… неземное, хрупкое, бесконечно нежное, отчего венценосному юноше хотелось подхватить ее на руки, прижать к себе и закружить-зацеловать в танце. А потом утащить в самый дальний замок на краю королевства, что притулился на высокой скале над морем, и запереть в высоченной башне со шпилем. Чтобы никто, кроме принца, не имел более возможности восхищаться дивной лебяжьей шеей, очами с изумрудными искорками, время от времени вспыхивающими в глубине фиолетовых озер, обрамленных длинными золотыми ресницами. Не приведи Ревник 1, кто-то возжелает к ней прикоснуться!

При этой мысли Ждана передернуло от гнева, и он не сразу расслышал вопрос феи.

— Имя у тебя есть, человек? — насмешка все явственней слышалась в голосе волшебного создания.

— А-э-эм… Позвольте представиться, его высочество принц Ждан, единственный наследник тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства, — с этими словами юноша слегка склонил голову, обозначив вежливый поклон, решив, что некая свобода нравов допустима в разговоре с другой венценосной особой при встрече в лесу.

— Это ж откуда-откуда к нам такого красивого дяденьку занесло? — проскрипело что-то справа от принца, и королевское сердце, от неожиданности пропустив удар, ухнуло в пятки.

Только сейчас до наследника дошло: ни слуг, ни охраны, ни егерей рядом нет. И он один на один с незнакомкой, что представилась ему королевой Вечного леса. А если вспомнить, каким образом сам Ждан оказался в волшебных дебрях, то остается уповать только на то, что Род не выдаст, кабан не съест. «Да и вообще, смешно опасаться красивой женщины, — решил про себя наследник, гордо выпрямив скукожившиеся плечи.— Тем более, блондинки. Будь она хоть трижды королевой!»

Эти мысли галопирующими скакунами в секунду пронеслись у него в мозгу, и будущий король, надменно повернув голову в сторону скрипа, процедил:

— Из тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства.

— Ох ты ж, батюшки, — проскрежетала невидимка, — стал быть, ты Беспардона Долдоновича сынок-то будешь? Слыхала, матушка, кого нам окаянные лешие-то привели? Говорила тебе, надо было Манилу-хитрована посылать на поиски мужичонки. От он бы заманил к нам кого получше этого фуфыря. Богатыря какого али воина. А этот… Тьфу, недоразумение, — в сердцах сплюнула скособоченная старушка, выйдя на свет божий, и ткнула пальцем в сторону Ждана.

— Ладно тебе, Чомора, — примиряюще стрельнула виолевым взглядом в сторону оскорблённого принца Амбрелла. — Не ворчи, а посмотри лучше, как хорош да пригож.

— Толку-то нам с той красоты, — сверля маленькими злыми глазками наследника и уперев руки-крюки в бока, проскрежетала старая ведьма. — До дела нашего сгодится ли? Штой-то сомневаюся я.

С этими словами вредная бабулька, покачивая головой с торчащими из волос колосками-васильками, проковыляла к фее и уселась у ее ног. Принц с трудом подавил желание протереть глаза: вместо старушенции на поляне красовался пенек, облепленный цветами-грибами-мхом, с двумя сучками-обрубками, из которых выглядывали сухие тонкие веточки, напоминавшие скрюченные пальцы. И кабы пенек не мигал время от времени парой рыжих ромашек над шишкой-носом, Ждан подумал бы, что ему все почудилось.

Принц моргнул, сглотнул, перевел взгляд на фею и моментально насупился: королева леса хоть и любовалась им по-прежнему, но в глазах ее плясали смешливые чертенята. Наследни хотел было поинтересоваться, что в нем такого смешного, но тут фееричное создание заговорило нежным проникновенным голоском:

— А что, принц, с лица ты и вправду пригож да хорош. А вот умен ли?

— Так в наследниках дураков не держат, — буркнул Ждан недовольно.

— Так, чай, у царя Беспардона ты единственный сыночек-то. Вот ему, окаянному, и выбирать не из кого. Да и принцессу младшую, умницу-разумницу, спортсмену и отличницу ужо и замуж спровадили, шоб не подальше была да не затмевала умом-разумом брата старшего, — проскрипел пенек, встревая в разговор.

Принц, неожиданно для самого себя, залился краской, а фея звонко расхохоталась. Такого издевательства наследник не стерпел и, вскочив с кресла, решил гордо покинуть негостеприимную полянку, поскольку честь свою с мечом в руках отстоять не имелось возможности. С бабами дерутся только слабаки, дураки и трусы, а умные лаской да подарками с любой договорятся. Да только с этими двумя сам черт не справится! Уж больно на язык остры и язвительны. Особенно пенек старый.

— Не обижайся, принц Ждан, Чомора как малый ребенок, что на уме, то и на языке. А ты, — строго обратилась фея к пеньку, — не смущай гостя нашего, а лучше стол накрой, накормить-напоить надо добра молодца. Потом и разговоры поговорим.

Пенек так громко фыркнул, что с коры оторвался василек и упал в траву. Тут же из зеленухи вспорхнула синенькая бабочка и полетела куда-то по своим незамысловатым делам.  

Чомора вновь стала старушкой и, переваливаясь с ноги на ногу, что-то бурча себе под нос, принялась распоряжаться-командовать. Широко распахнув глаза от изумления и приоткрыв рот, Ждан наблюдал, как через поляну начали шмыгать звери-птицы, неся в лапах-крыльях угощения. Лисы тащили в корзинке ягоды свежие, ужи волокли в графинчике воду, дятлы несли сок березовый в берестяном туеске, белки ставили на стол орехи колотые, зайцы овощи запечённые, а ежи грибной шашлык на веточках.

Когда на поляне показался медведь, принц побледнел, но, скосив глаза на фею, понял: царь лесных зверей такой же верноподданный Амбреллы, как и все другое зверье, и всего лишь принес бочонок меда и кувшин медовухи для гостя. Прелестные маленькие феечки, усердно махая крылышками, на подносе из листа кувшинки приволокли сосуд горного хрусталя, в котором плескалась золотистая жидкость, и поставили напротив королевы.

Старушенция махнула руками-крюками — и вся живность исчезла с полянки. Подойдя к столику, незаметно появившемуся между Жданом и королевой, Чомора малость увеличилась в росте и принялась ухаживать за хозяйкой и гостем. Принцу плеснула в кубок медовухи, своей королеве — золотого напитка из кувшина. Ждан насторожено покосился на предложенное угощение, мелькнула мысль: «А не отравить ли меня хотят?»

Считав его сомнения, Амбрелла отставила свой бокал и велела Чоморе плеснуть и ей медовухи.

— Не бойся, мой принц, — отпивая медового хмельного, промолвила королева леса, — не отравлено. А вино свое не предлагаю, потому как волшебное оно, для людей непригодное. Хлебнешь из моего бокала — и позабудешь жизнь свою, навечно влюбленным пленником в нашем лесу останешься, менестрелем станешь или художником, или еще кем при моем дворе.

— Почему не воином или казначеем? — осторожно пробуя на язык мед, поинтересовался Ждан.

— Каждому из вас, людей, фея-крестная по стародавней традиции при рождении дарит талант или особую способность. Но не все крестники следуют зову души и сердца. Многие выбирают простой путь золотого тельца. А ступив на него однажды, попадают в сети Морока, запутываются в сетях лжи и обмана, растрачивая дары впустую.

— А вино здесь при чем? — отодвигая от себя хрустальный кувшин с магической жидкостью, уточнил любопытный юноша.

— А вино стирает в человеке все низменное, выпуская на волю его истинную душу, самые сокровенные светлые желания, которые люди, взрослея, подавляют в себе, загоняя глубоко-глубоко — на самое дно.

— И у меня есть фея-крестная? — пропустив мимо ушей объяснения Амбреллы, жадно уточнил принц, делая солидный глоток и причмокивая языком от удовольствия. Медовуха была славной, в меру хмельной, с ароматом лесных трав.

— И у тебя, беспутень, — заворчала снова Чомора, накладывая в тарелку принца разной снеди. — Ты закусывай, дурень, наша медуница вашей не чета. Чай, и с ног свалит, а ты нам тверёзый нужон.

Принц отмахнулся от назойливой старухи и снова обратился к королеве:

— А какой дар у меня?

— Талант художника. Но осталась от него крупица. Вспомни, в семнадцать лет ты забросил писать картины. А ведь все говорили, что твои работы словно оживают, как только высыхает последняя капля краски. А мог бы стать великим, — грустно вздохнула фея и жестом попросила Чомору плеснуть себе цветочного вина.

— Ну-у-у, ху-у-до-ожник, — протянул Ждан, отставляя бокал и накалывая запечённый гриб на деревянную резную вилку. — Вот кабы воин великий или правитель, а так… Кисти пачкать и холсты малевать большого ума не надо.

Фея ничего не сказала. Чомора поджала губы, ехидно зыркнула в сторону наследника. На лице старушенции видно было все, что она думала о великовозрастном недоросле: «Дурень ты дурень!» Но принц не заметил, занятый выбором очередного сказочного блюда.

— С этим понятно. А влюбляет вино в кого? — пробуя моченое яблоко и шаря глазами по столу в поисках еще чего-нибудь вкусненького и необычного, продолжил Ждан.

— Ну, дурень как есть, — в сердцах бросила Чомора и решительно отодвинула от принца кубок с медовухой. — Хватит с тебя, а то последние мозги пропьешь! — и плеснула ему в высокий фужер родниковой воды. Да такой ледяной, что хрустальные бока моментально запотели.

Хотел было венценосный гость возмутится такой наглости, да вовремя заметил внимательный взгляд королевы, и решил промолчать, проглотив свою королевскую спесь. «В чужом доме хозяин — барин», — успокоил себя принц и потянулся к своему бокалу. Брови Ждана удивлённо приподнялись после первого глотка. Вкуснее воды он не пробовал ни в одном царстве-государстве, а их он повидал немало, разъезжая с ответными визитами по долгу государственной службы. Даже в его родном королевстве водица не отличалась особым вкусом, и пить ее из колодцев, хоть и можно было, да невкусно.

Вода же с королевского лесного стола напоминала самое драгоценное вино из далеких восточных заморских стран, что стоило на вес золота. Да что там, стократ лучше и вкуснее! Но ни хмеля в поданном напитке, ни добавок принц не ощутил. Чистейшая как слеза младенца, ледяная, как утро высоко в горах, сбивающая хмель почище снадобья, которым потчевал его по утрам после приемов королевский лекарь, безупречно свежая, как родниковые струи, и сладкая нежной сладостью первого поцелуя любви.

Принц выхлебал целый бокал и попросил еще.

— Так чем я могу помочь, леди Амбрелла? — откидываясь на спинку кресла, вертя в руках наполненный водой кубок, умиротворенно поинтересовался Ждан. — Как я понял, лешие ваши не просто так меня крутили-водили по лесу.

Незаметное облачко пробежало по лицу королевы Вечного леса, но, безмятежно улыбнувшись и отпив вина, она бросила Чоморе:

— Ну, вот видишь, а ты говорила, глуп. А он не так прост, как кажется с первого взгляда, — и ласково улыбнулась принцу, глядя нежно в синие глаза.

Старуха фыркнула, щелкнула пальцами — и на полянке снова засуетились слуги-звери, убирая блюда и заставляя тарелками с неведомыми сладостями маленький столик, возникший как из-под земли вместо обеденного стола.

— Попробуй кофе со вкусом лесных трав. После медовухи очень бодрит, — предложила королева, накладывая себе на блюдце маленьких пирожных, похожих на крупные лесные цветы.

Сладости были сделаны столь искусно, что, пока принц не откусил кусочек, ему казалось, что вокруг не еда, а настоящие цветы, листья, шишки и желуди. Прикрыв глаза от восторга, Ждан на пять минут выпал из реальности, совсем позабыв про собственный вопрос. И едва не пролил кофе, когда услышал нежный голосок королевы Вечного леса.

— Помощь нам нужна, добрый молодец, — молвила королева, заглядывая в самое сердце принцу.

Забыв обо всем на свете, Ждан отставил блюдце и кофейную чашку и, как зачарованный, вновь вгляделся в прелестное женское лицо. Щечки Амбреллы слегка зарумянились, в очах плескалось ожидание чего-то волшебного, царственные изящные пальчики теребили оборку из живых цветов на глубоком вырезе декольте. Сорванные лепестки планировали к земле, в воздухе превращаясь в маленьких пчелок. Алые губки феи сложились в печальную улыбку.

За один только ее огорченный вздох готов был принц сию минуту уничтожить любого, кого ни попросит королева. В мыслях Ждан уже сражался с драконами, рубил головы чудищам лесным или заморским и бросал поверженных врагов к ногам прелестной возлюбленной. Да-да, именно так, и на меньшее наследник был не согласен.

Странная штука — любовь. Двадцать пять лет прожил Ждан на белом свете, познал дам много и разных. Но ни она не тронула королевское сердце, не запала в венценосную душу. А вот, поди ж ты, зацепило его неведомое существо из волшебного леса с первого взгляда, а точнее, с первого взмаха изумрудно-прозрачных крылышек. Любовь тонкой золотой иголкой впервые проткнула сердце наследника и теперь обосновалась там, крепкой ниточкой страсти и желания все крепче привязывая принцеву душу к королеве Вечного леса.

— Все что угодно, моя королева, — жадно ловя взор феи, прошептал Ждан и для убедительности прижал руки к сердцу, что тяжело ухало в груди.

— Ах, — взмахнула Амбрелла длинными ресницами, и словно золотая пыльца слетела с их кончиков и разнеслась в стороны светлячками. — Помоги мне, мой принц. Спаси лес от зла.

— Кто обидел мою королеву?! — грозно рыкнул Ждан, не сводя с нее горящего взгляда. — Не сносить ему головы!

— Кто-кто, да уж не конь в пальто! — не выдержав накала страстей, громко фыркнула Чомора. — Соловей-разбойник, будь он не ладен!

Соловей-разбойник — для любимой жены Солушка, а для близких друзей Сол — возлежал в гнезде, что соорудил по старой памяти на семи дубах Вечного леса, аккурат возле подножья горы Живун. Листал книжицу со сказами о себе, злодеюшке, бороду пощипывал да слегка посвистывал. Так, чтоб ветерок понимался да овевал, от жары спасая. Тоскливо было на душе у Соловья: столько лет с женой, Совей разлюбезной, душа в душу жили, трех деток нарожали — и на тебе, из терема выгнала. Да не просто так, а с вещами со всеми. И ладно б в сундуки-мешки уложила и в сенцах поставила. Помирились когда, сам бы в палаты занес. Так нет же, на глазах у всей челяди вышвыривала кафтаны-штаны с рубахами из окон супружеской опочивальни, губы поджав и яростно глазами сверкая.

«Лучше б орала да кляла, — протяжно вздохнул Соловей, переворачивая страницу. — Так бы твердо знал: поорет и перебеситься, оттает — домой пустит. А тут… Э-э-х!»

Бывший разбойник захлопнул книгу и в сердцах отшвырнул от себя. Тяжелый фолиант вылетел из гнезда и шлепнулся прямо на голову лисы-разведчицы из королевской разведроты. Лисица взвизгнула и метнулась напролом сквозь наваленный бурелом, справедливо опасаясь гнева Соловья, которому до Аука надоели шпионы королевы Амбреллы. Как, собственно, и все желающие выкурить его из гнезда и либо отправить восвояси, либо спустить на землю в цепях и сдать в одно из ближайших королевств, в любом царском сыске на него по три десятка уголовных дел заведено и по три пожизненных срока присуждено. А в пяти-десяти богатейших государствах и вовсе награда царская объявлена: каменьев драгоценных отсыплют по весу его буйной головушки. А коли кто догадается и тело его бездыханное сыскарям сдать, тому еще и золотишка перепадет пара пудов.

Соловей лениво, сквозь зубы, свистнул вслед хвостатой, придавая ускорение. И с кислой улыбкой понаблюдал, как, растопырив лапы и отчаянно махая хвостом из стороны в сторону, рыжая белкой-летягой перемыхивала через поваленные деревья.

«Эх, ску-учно! — тоскливо засвербело в мыслях. — А дома, поди, Змеевна пирогов напекла, квасу холодного из погреба достала, яблочек моченых…»

Живот просунулся и надсадно квакнул, требуя всего вышепередуманного. Соловушка почесал бороду, потер живот, перекатился пару раз с боку на бок, разминая залежавшуюся спину и, кряхтя, поднялся на ноги. После вчерашнего посвиста разбойничек разжился снедью мясной да бочонком пива. Слухами земля полнилась, да не так быстро. Потому и ходили до сих пор селяне и паломники к горе Живун воды набрать из источника внутри пещеры да травы-муравы поискать лечебной.

Те, кто издалека забредали, хорошо собранными приходили, в мешках и разносолы находились и сладости, к которым Соловей к старости пристрастился. Да и золотишко обнаруживалось в потайных кармашках, чай, в дальней дороге без денег никак. А банкам и дорожным чекам нынче люди не доверяли. Вон по весне лопнул банк «МММ» — три медведя по-простому. Держали его Марья Потаповна, Михайло и Мирон Потыпычи — два брата и сестра. Денежек с народа собирали целый год, обещая великие прибыли. И поначалу исправно те проценты выплачивали. А потом в одно прекрасное утро взяли да и слились в южные края, что по ту сторону моря-океана.

А вкладчики с пустыми кубышками остались. Сыскари с ног сбились, да толку-то, медведей и след простыл. Вот теперь чешет министр финансов короля Ересея Похмелевича, что делать, как разбушевавшуюся чернь успокоить и деньги в казну вернуть. Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки вприкуску с горбухой каравая, запил пивом. Он-то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверица сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели все как один.

Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам — не видит ли кто — и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбнулась краешком губ своих сахарных.

Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша. Русая коса толщиной с молодой десятилетний дубок ниже пояса спускается, плечи широкие, бедра крутые, брови вразлет, ветреная челка, нос-курнос, веснушки золотыми приисками по щечкам румяным. Глаза что твое море сине-зеленые. А уж грудь-то, грудь! Не чета некоторым. Ох, любил Соловей Одихмантьев сын славных дочерей русичей — более всех жен на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся, ну от кого у страшилища трехголового такие дочки-красавицы уродились. Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не баял. Даже ядреный самогон на мухоморах бабы Яги за столько лет не помог, на крепкий узел завязал свое змеиное жало батюшка и молчит, как немой на допросе.

Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих, что ввели во искушение. Прошелся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открывая проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся-огляделся, никого не обнаружил и зашел внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отер от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.

Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каемочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнуло прямо в руку соловью-разбойнику. Подтолкнул его бородач, и вскоре донышко задрожало и показало картинку.

— Батя, ты? — прогудел басом кто-то по ту сторону средств волшебной связи.

— Я, кто ж еще, — ворчливо ответствовал Соловей-разбойник. — Ну, как там у вас? Как мать. Как сестры?

— Матушка рвет и мечет по-прежнему, на охоту ускакала на дальние озера. Лук свой богатырский со стены сняла, — прогудел старший сын и наследник Чудо-Юдо Соловеич.

Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дареное отцом оружие снимала. Да еще и вдаль такую из терема мчалась.

— А поехала на чем? — уточнил Соловей.

— Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло, только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.

Закручинился Соловей-разбойник еще больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь — неведомо.

— Как сестры? По добро ли, по здорову ли?

— Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревет теперь белугой, дурында.

— Кто такие, каких родов-земель?

— Дык, с новых земель, что за морем-океаном лежат. Роду-племени здешним свахам неизвестного, — пожал сажеными плечами старший сын Чудушка. — Ты-то там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу-привезу.

— Всего в достатке, — махнул рукой Соловей. — Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь, не пропаду, — потеребил бороду, почесал в затылке. — Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть, не обидел бы кто. Все мне спокойней будет. Пусть поохотиться, дурь-то выкинет. Глядишь, вернется подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами-подарками на поклон приду, мириться-каяться.

— Добро, батюшка, —  кивнул Соловеич.

— Ну, бывай, на днях позвоню.

Соловей-разбойник снял яблочко, донышко помутнело, картинка пропала. Укутав тарелку в кожу, поднялся он с места насиженного и понес блюдо обратно в пещеру. Там его надежней держать: не одну волшебную посудину для связи разбил легендарный злодей. Теперь опасался характера своего бешеного, прятал от себя подальше. А если кто побеседовать с ним захочет, так кольцо-связка алым на пальце запульсирует и лик покажет в крупном камне. Захочет Рахманьевич — ответит, не захочет — так и не пошевелится. Привалив камень обратно, Соловей набрал в туес живой воды, вернул на места поваленные деревья и полез в гнездо.

Вечерело. Солнце цепляло верхушки деревьев, воздух наполнился ароматом ночных трав и цветов. На границе Вечного леса засветились светляки, несущие вахту. Очередная лиса тихо скользнула в кусты, занимая наблюдательный пост. Соловей-разбойник развалился в гнезде, закрыл глаза и щелкнул пальцами. Закачалась лежанка на цепях, натянутых между семи дубов, убаюкивая грозного разбойника. Засопел он вскоре плавно, а потом и похрапывать начал тихонечко. Маковки деревьев лишь слегка склонялись к земле, как при ветре сильном.

И снилась ему Горынья Змеевна. Потчевала Соловушку любимая жена лакомствами заморскими, пирогами с грибами, ягодами мочеными, сидела напротив муженька за столом, подперев щечки свои маковые ладошками белыми, и влюбленно, как юности, поглядывала из-под челки ветреной на бывшего разбойничка. Заулыбался во сне злодей, повернулся на другой бок, подложил обе руки под голову и захрапел пуще прежнего.

Светляков сдуло в тот же миг, а догадливый лис-разведчик, привязавший себя к веткам дерева, подлетал и опускался над землей, словно шар воздушный, фигуристый. Незаметной тенью скользнул от пещеры ужонок и помчал к фее Амбрелле, королеве Вечного леса, во владеньях которой засел лиходей, на доклад.

Его Величество Ждан I Беспардонович — из-за долгой холостяцкой жизни в народе именуемый не иначе как «Наш Ждуняша» — приканчивал вторую бутылку горячительной гномьей смеси под названием «Северное сияние одинокого ерша». Напиток был убойный, а рецепт секретный. Гномы хранили его в тайне и передавали из поколения в поколение исключительно младшим сыновьям в устной форме — из-за боязни промышленного шпионажа.

Многие алхимики разных царств-государств пытались разгадать секрет «Сияния ерша», но, увы, тайный ингредиент не открывался никому. А именно благодаря ему тот сыскал себе народную славу и признательность: упиться им можно было до состояния ползающих фей, воющих гимн всех алкоголиков «Цвет настроенья в стельку» голосами анчуток.

Или до полной потери головы или голов. Как случилось однажды у Горыныча после рождения первой и единственной дочери. Знатно тогда змей надрался. Так, что с утра в зеркале две головы не заметил, и носился по горе своей змеиной трое суток, сокрушаясь и причитая, пока хмель не выветрился, а пропажа, протрезвев, не выползла из-под крыльев.

«Северного ершика» любили за то, что в горе он помогал забыться до полного беспамятства, в радости — развернуться душой и телом на весь солнцеворот. Но наутро голова от него не болела, животом маяться не приходилось, а на сердце было легко и спокойно.

Так что, зная об этом чудесном свойстве гномьего свадебного подарка, Ждан Первый, допивая вторую бутыль, неожиданно вспомнил популярную песню известного рок-кота Баюна и запел во все свое королевское горло:

«И то, что было, на-абело откроется потом,

Мой рок-н-ролл — это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново, один и об одном,

Дорога — мой дом, и для любви это не место».

Со двора донесся истеричный лай псов, перепуганные голуби рванули прочь с карнизов королевского дворца, кошки кубарем скатились с крыш. И лишь главный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, прозванный слугами Аспидом за вредный характер, тяжело вздохнул, почесал бороду, сполз с кресла и потопал в королевскую опочивальню — спасать положение. По дороге хранитель дворца поставил на маленький подносик рюмочку с наперсток, плеснув в нее ровно сорок капель гномьего «ершика», а на блюдечко, скривившись, положил один ломтик фрукта заморского, редкого — лимона.

Дождавшись, когда Его Величество Ждун Беспардонович в предпоследний раз затянет строчку «Дорога — мой дом, и для любви это не место-о-о-о», Бабай Кузьмич тихонько отворил дверцу в кабинет и уверенно просочился к месту монаршей трагедии. Ловко подскочил к столу, поставил на него поднос, аккуратно изъял у царя-батюшки из руки пустую бутылку и, дождавшись, когда стихнет последний аккорд ждановского несчастья «о-о-о-о», под самый царский нос подсунул рюмашку.

Ждан сфокусировал рассредоточенный взгляд, прищурил правый глаз, уверенным движением цапнул сорококапельный наперсток и опрокинул в себя. И тут же рухнул как подкошенный в заботливые объятья старого верного домового. Причитая и покачивая седой головой, Бабай Кузьмич поднял неразумного своего воспитанника и перенес на диванчик, укрыл теплым пушистым пледом, подложил одну подушку по голову, другую — под царские ножки и стал, не торопясь, прибираться в кабинете, продолжая ворчать про себя о «непутевом дитятке», которого «бабы до кикимор доведут».

Причитая, что старый спиртометр сломался, а новый продали бракованный. И в прошлый раз вместо сорока капель он, потомственный дворцовый домовой, Бабай Кузьмич, опростоволосился и накапал сорок одну каплю, и принца-наследника полночи никто не мог угомонить и спать уложить.

И пришлось тогда наутро конюшню восстанавливать, живность к звериным лекарям таскать: псов охотничьих от заикания лечить, котов ловчих от испуга откачивать, чтоб от громких звуков не гадили где ни попадя, и истуканами в собственных лужах не застывали при виде тогда еще Его Высочества.

Злыдня того нечестивого, что товар некачественный продал королевскому домовому, на конюшне хорошенько наказали розгами, чтоб неповадно было народ обманывать. Да и не случалось после той давней истории больше, чтоб в тридцать пятом государстве нынешний государь сразу две бутылки «Северного сияния ерша» себе затребовал, да еще ни с того ни с сего. Тут взгляд домового наткнулся на скомканную бумагу зеленоватого цвета, похожую на сорванный с ветки лист. Бабай Кузьмич, кряхтя, наклонился и поднял листочек. Расправил его на столешнице и, покосившись на мирно спящего короля, подслеповато щурясь, шевеля губами, изучил содержимое.

Домовой обладал прекрасным зрением, но любил прибедниться иной раз, да и повадки людские перенял за многие века жизни во дворце. Дочитав послание королевы фей до конца, хранитель тяжко вздохнул: «О-хо-хо, быть беде!» Затем достал из широких штанин потрепанную толстую книжицу в закладках, карандаш и черкнул пару строчек. Еще раз перечитал письмо, что-то зачеркнул, что-то вычеркнул, вернул бумагу на стол, накрыв тяжелой книгой, чтоб любопытные слуги нос свой не сунули в королевские документы, зажег подсвечник, поставил возле спящего Ждана графин с водой и покинул королевский кабинет.

Утро добрым не бывает. А утро свадебного дня с помелья и вовсе радостным не назовешь. Его Величество Ждан I Неотразимый (так короля с придыханием восторженно называли все дамы, мадамы и простые крестьянки государства) с трудом разлепил спекшиеся губы и простонал с чувством, толком и подвыванием. Во дворе снова забрехали собаки, а в королевский кабинет опасливо сунулась голова служки. Заметив, что государь еще не поднимался с кушетки, слуга быстренько исчез из поля зрения еще не до конца пробудившегося государя и со всех ног помчался в каморку главного домового. И едва не снес с ног Бабая Кузьмича, завернув за угол.

Хранитель дворца степенно шествовал в сторону апартамента с подносом, на котором уютно расположились запотевший кувшин с рассолом, моченые яблочки в мисочке, похмельный отвар и свежезаваренный куриный бульончик с травками для исцеления королевской головной боли, коли таковая имеется.

Спустя полчаса его королевскому величеству похорошело, и Бабай Кузьмич вызвал спальных домовят, чтобы подготовили монарха к свадебной церемонии. Прибежал цирюльник и принялся было колдовать над шевелюрой, но даже общими усилиями не удалось распутать космы короля, которые Ждан в порыве злости так взъерошил, что хоть «караул!» кричи. Причесочных дел мастер  взвыл и, решительно отогнав домовят, потащил величество в ванную по второму кругу, попутно отругав возмущенных спальных за то, что не вызвали банщиков для приведения царственной головы в божеский вид.

Спустя час посвежевший и похорошевший Ждан закончил банные процедуры под чутким присмотром королевского цирюльника Кудряна и царского банщика Дубадама. Младшие домовята снова засуетились вокруг государя, натягивая на него поочередно нижнее белье, подштанники, белоснежную рубаху с редчайшими и тончайшими кружевами, которые плели императорские пауки.

Эти заморские мастера, привезенные посольством из далекого триста тридцать третьего государства в качестве подарка от иноземного государя Паулиана, плели свою уникальную паутину из поколения в поколение исключительно для особ королевских кровей. И чем древнее кровь рода, тем изысканней и причудливей получался узор кружева. Ибо заплатить пауку за первый заказ приходилось каплей царственной руды (1).

Ждан I Неотразимый ворчал и капризничал, но как только к его волосам цвета зрелого каштана прикоснулись руки Кудряна, государь затих и блаженно расслабился в кресле, наслаждаясь массажем да и самой парикмахерской процедурой в целом. Его величество очень любил, когда его причесывают, млел от этого и растекался под руками мастера. Пожалуй, голова была единственным слабым местом короля, как пресловутая пятка у его четырестаюродного братца по бабкиной линии со стороны отца, нелепо погибшего от ранения в незаколдованную точку.

Поэтому царскую головушку берегли как зеницу ока, а то и сильнее, чтобы, не приведи Род, не замудрили родного государя да не лишили главного королевского достояния. С младенческих лет к Ждану приставленный дядька (он же нянька, он же телохранитель) охранял от чужих покушений-прикосновений исключительно королевскую черепушку. А все дамы, коих принц, а теперь король, удостаивал своим вниманием, проходили у придворного знахаря обряд очищения рук. Травник специальной водицей обмывал женские длани, чтобы прикосновение к государевой голове не отправило Ждана в путешествие по астралу и не нанесло вред королевству.

Принцессу-невесту из соседнего государства об этой особенности будущего мужа не оповестили, дабы спустя время вместе с родней не впала она в соблазн и не натворила дел переворотных. Хотя из родни у девицы сталась лишь мачеха да две сестры, но амбиций у всех трех хватало на небольшое королевство. Мамаша спала и видела себя исключительно королевской тещей. Но не срослось, даже подмена хрустальной туфельки, чтобы выдать за принца старшую дочь, не помогла хитрой бестии. А сама невеста, влюбленная в короля донельзя, оказалась девушкой скромной, милой и вежливой. Как истинная аристократка, которую и дурной приблудной кровью не испортишь.

«Эх, и куда глядел старый лесничий, когда опосля Русалины обженился на выдре этой заморской, маркизе Чурчхэле фон Грызли», — крутилось в голове у Бабая Кузьмича, который неторопливо приводил в порядок царский кабинет, собирая разбросанные вещи, подавая Ждану то чай, то кофе, то пирожок, пока королевские мастера хлопотали вокруг царского стана, обряжая того к свадебной церемонии.

Его величество Ждан уже пришел в себя и придирчиво разглядывал отражение  зеркале. «До чего ж хорош! — самодовольно выпятив грудь и огладив эспаньолку, удовлетворенно крякнул про себя король. — И хорош, и пригож, и умен, и силен, и…» — тут взгляд государя случайно наткнулся на кубок, который он держал в руках, и настроение царское враз испортилось.

Изукрашенный дивными самоцветами, на высокой ножке, напоминающей ствол дуба, увитый дубовыми листочками так искусно, что казалось, подует ветерок — и они зашелестят, этот бокал тонкой работы из цельного куска малахита подарила ему когда-то на помолвку королева Вечного леса. Второй такой остался у Амбреллы. Давным-давно Ждан вместе со своей прекрасной феей вкушал из него редчайшие нектары волшебного леса, что готовили трудолюбивые пчелы и варили усердные медведи.

Раздраженный Ждан так резко поднялся со стула, что цирюльнику Кудряну пришлось высоко подпрыгнуть, чтобы успеть выхватить расческу из царских кудрей и при этом не нанести государю вреда. Король грохнул кубком о столешницу, сурово повел бровями, и слуги гуськом торопливо потянулись на выход. В комнате остался только Бабай Кузьмич.

— Читал? — грозно рыкнул Ждан, усаживаясь в кресло возле стола и выдергивая письмо из-под книги.

— Читал, батюшка, а как же не читать, — закивал головой домовой. — Работа моя такая, покой твой беречь да беды-печали упреждать.

— Упредил он, как же, — дернул плечом Ждан, вглядываясь в ровные строки, витиеватой вязью украшавшие лист. — Вот что теперь делать-то? А ну как на свадьбу заявится да скандал закатит?

— Дык, знамо дело, фейская королева завсегда слово держала. Раз говорит, что не явится, значитца, можно спокойно жениться и не кручиниться.

— Знаем мы бабские клятвы. Одно слово — ведьмы. Все как одна, нет им веры, — стукнув кулаком по столу, рявкнул Ждан.

— Да что ты, государь-батюшка, то простым бабам веры нет. На то они и простые, хоть и аристократских кровей. А тут сама королева угрож… — тут Бабай Кузьмич запнулся, чуть не ляпнув тайную мысль свою, что свербела в его древней головушке последние несколько часов. — Сама королева, говорю, обещание дала, что свадьбу не испортит. Ей вера есть, никогда фея Вечного леса слово свое не нарушала.

— Не нарушала, поди ж ты, — уже более спокойно прогудел король. — И на старуху бывает проруха. Да закройся ты, — заорал Ждан так неожиданно, что домовой от испуга подпрыгнул на месте что твой кот.

Король швырнул в окно тяжелую книгу, старательно метясь в сороку, что возмущенно застрекотала на последних государевых словах. «Ох, не к добру, — прищурился хранитель, вглядываясь в трещотку. — Ну, так и есть, шпионка фейская, королевой посланная. И ведь до единого словечка донесет, зар-р-раза!» — подскакивая к подоконнику, махая руками и шикая на птицу, тревожно размышлял Кузьмич.

— То, что Амбрелла брак расторгала — это хорошо. Плохо то, что для этого ей волшбой своей пожертвовать пришлось, — закрывая разноцветные оконные створки, вслух размышлял домовой. — И насколько сила ее покинула, то нам неведомо. А раз так, надо написанное в письме соблюсти, и авось к тому времени, как наследничек у царя-батюшки народится, гнев у крылатой пройдет.

Бабай Кузьмич неторопливо отошел от окна, наполнил кубок вином и подал Ждану. Его величество поморщился, но бокал принял. Подарком этим, как бы то ни было, он дорожил, королева фея зачаровала его на веки вечные не только от любой отравы. Но и вино в нем всегда, даже в жаркий полдень, оставалось свежим и прохладным. А потому не готов был Ждан I Неотразимый рисковать своим здоровьем и недругам своим смертоубийственный шанс давать.

— А ведь прав ты, старый друг, — успокаиваясь и принимая кубок из рук домового, задумчиво протянул король. — Главное, не забыть позвать ее на крестины. Да, может, пару-тройку принцев-королевичей в ее лес поотправлять. Глядишь, влюбится в которого, а там и обо мне совсем забудет.

— Сомнительно мне что-то, государь, но попробовать можно, — покивал головой хранитель, отбирая у Ждана письмо и пряча его в потайном кармашке кафтана. — А я уж в книжечку свою записал памятку. Не забуду, уж будь спокоен, батюшка. И приглашу, и встречу, и размещу по вип-разряду, когда пора придет. Любой каприз исполню, лишь бы ее величество довольна осталась, мысли черные свои отринула и мальцу царскому чего плохого не пожелала.

— На том и порешим, — хлопнув ладонью по ручке кресла и поднимаясь из его уютных объятий, утвердил бывший муж королевы Вечного леса, а ныне молодой жених заморской аристократки герцогини Синди де Рэлла, четвероюродной сестры иноземного короля Генриха Вредного.

Народ будущую государыню за кроткий нрав ее и красоту неземную прозвал Зинаидой, что означало «божественная». И с нетерпением ожидал государевой женитьбы, чтобы и на пиру погулять, и за любимого царя-батюшку не переживать более. А то непорядок: государь уже не юноша, а все холостой ходит, да и наследника нет. Случись что, так и начнутся раздоры среди бояр да господ, того и гляди, иноземец какой откопает в родословной родственничка завалящего и предъявит права на престол, вот тебе и вся недолга. Потому и радовались все от мала до велика свадьбе царской, и пир готовился на весь мир.

Со всех царств-государств созвали гостей именитых. Прибыл маркиз Карабас, ныне царствующий в своем государстве с принцессой, которую влюбил в себя да к рукам прибрал обманом с помощью хитрована-кота.

В коробчонке своей золоченой прикатила царевна-лягушка со своим царевичем, оставив выводок лягушат дома. Прибыла Варвара Краса длинная коса с мужем своим Василием. Хоть и жила она теперь жизнью обычной матроны, отказавшись за-ради любви от венца царицы морской, да кровь королевская не водица, потому всегда рады ей были на пирах-балах и на королевских свадьбах.

Зван был и Соловей-разбойничек Одихмантьев сын с женой своей красавицей Горыньей Змеевной, с дочерями незамужними Василисой Красавишной да Еленой Премудрой. До сих пор судили-рядили в тридцать пятом королевстве сто сорок первом царстве семьдесят втором государстве, как принцу Ждану удалось дружбу со свистуном окаянным свести да уговориться, чтобы не трогал людей царских и гостей иноземных на дорогах близ земель своих. Тайну ту берег на сердце своем государь, никому не рассказывал.

Прибыл Змей Горыныч с новой женой своей, греческой принцессой Гидрой Лернейской. Ох и страшна была девица: тонкая, как тростинка, высокая, что жердинка. Глазищи в пол-лица, коса черная до пяток стелется, словно змея-гадюка вокруг ног обвивается. И что только добродушный Горыныч нашел в этой иноземке? И по всему видно, дочери Горынье Змеевне не по вкусу мачеха пришлась. Сухо так раскланялись девы друг с дружкой да разошлись по своим креслам в ожидании свадьбы царской.

Прикатил Сивка-Бурка со своей вещей Кауркой. Каурке перво-наперво наказали рот на замке держать да предсказаниями на пиру не заниматься. Поседевший и раздобревший на царских овсах Сивка за женушкой пообещал усердно приглядывать, а слугам-виночерпиям велел за двести метров половину свою обходить. Потому как глоток вина творил с Кауркой черное: вещать она начинала без продыху, пока голос не сорвет или с ног не свалится от усталости. Даже и сквозь кляп предсказаньями умудрялась сыпать. И вот ведь диво какое: если тот, о ком вещает, рядом окажется да услышит предсказанное, то оно и случится с ним. А если мимо пройдет да внимания не обратит, то и жизнь его вещунья никак не зацепит.

Много кого съехалось на царскую свадьбу. Ту тебе и разведёнка Крошечка Хаврошечка принаряженная пришла. И Дед мороз с женой своей Настасьей пожаловал. Да по такому праздничному поводу устроил на озере каток ледяной и фигур снежных понаставил на всем пути царского свадебного кортежа.

Мышка-норушка бросила свою нору на четыреста пятом этаже в собственном бизнес-центре и прибыла в карете новейшей модели: на пару да с золотыми колесами и оконцами из чистого хрусталя. Как сбежала она тогда вместе с курочкой Рябой от деда с бабкой, что морили их голодом, так и живут вместе. И партнерство у них деловое и бизнес в гору идет. Ряба яйца несет, норушка их в дело вкладывает, под проценты деньги дает народу.

Поговаривают, у нее в должниках цари-государи всех земель ходят и видимых, и невидимых. Мышка на свадьбу одна прикатила. Курочку свою, золото несущую, оберегала серая от чужих взглядов пуще чести девичьей и жизни собственной.

Пожаловал и водяной, Пузырь Булькатеевич с русалочьей свитой, на восточный манер девиц своих в паранджу закутав. Не приведи Род, улыбнутся кому, так и прости-прощай: рано или поздно сгинет мужичок в пучине морской, либо в колодец сиганет. В общем, найдет способ утопиться, лишь бы с русалкой своей ненаглядной очутиться. И ни знахари, ни ведуны с колдунами от напасти не спасут. А уж если песнь русалочью услышит, так в тот же миг водяным столбом оборотится, чтобы ручейком обрушиться на землю и ручным зверьком за хозяйкой век-вечный бегать-прыгать.

Гномы и великаны, Серый Волк и Жар-Птица (вот поди ж ты, поженились и живут до сих пор душа в душу!), Снегурочка с Лелем, царь Берендей с женой, Колобок с женушкой рыжей своей Лисой Патрикеевной. Заманила девица-лисица колобка-молодца в гости, хлебом-солью потчевала, медом угощала да речами сладкими. Задушевными разговорами растопила лисица черствое сердце, любви-добра от людей не знающее, так и оженились они. И живут столько лет в любви да согласии.

Колобок сеть рестораций по всем городам и весям открыл на любой вкус и кошелек. Уже и на международный рынок вышел. В ближайшем тридцать шестом королевстве блинные запустил. Жители заморские в восторге от оладий и блинков с начинками разными, им доселе неведомыми.

Никто не отказался на свадьбу царскую прибыть. Битком набит государев Великий Собор, где все праотцы Ждановы под венец шли. На улицах от любопытного народа не протолкнуться. От самого дворца живым коридором с букетами и плакатами поздравительными стоят, государя своего разлюбезного славят.

Сам знаменитый рок-кот Баюн соизволил на королевском венчании свадебные гимны петь голосом своим бархатным, завораживающим, райские кущи обещающим. Все феи тридцать пятого королевства собрались и шепотком переливчатым заморских товарок своих с гостями знакомили. «А раз феечки здесь, — оглаживая бороду, слушая доклад шустрого помощника, размышлял Бабай Кузьмич, — значит, ее величество королева Амбрелла свое позволение дала свадьбу Ждана посетить. А посему слово ее по-прежнему крепкое и в ближайшие годы опасаться ее не след».

Удовлетворенно вздохнув, хранитель стряхнул последнюю, видимую только ему одному, пылинку с царского рукава, величественно распахнул двери и густым басом громко оповестил:

— Его королевское величество Ждан I Беспардонович, государь тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства.

Амбрелла уютно расположилась в сиреневом зале своего дворца. Цвет сирени последние годы осел в ее настроении. И Чомору это жутко злило: «Жёлудь с дуба, ветке легче», — без устали твердила она своей воспитаннице. А тут еще царевна-лягушка муравьев в пенек подкинула. Прикатила в гости в прошлом месяце, да и принесла недобрую весть о скорой свадьбе пустобреха (так про себя звала бывшего принца Ждана старая хранительница леса, а по совместительству бессменная королевская нянька). Да по секрету поведала: сиреневый, мол, признак болезненности души, тайных переживаний и страданий.

«Ишь ты, чего удумала! Королеву нашу голубушку в мертвячку обратить! А все эта треклятая психья логия, будь она неладна! Ах, ах, сиреневый — это “маленькая смерть”! — передразнивая царевну, противным голосом пропищала Чомора. — Да вовек такому не бывать, чтобы из-за пустопорожнего человечка красавица наша смерть приняла!» — ворчала про себя старая карга, заваривая свежий чай с лесными ягодами и собирая на поднос разносолы-вкусности для своей любимицы.

Нянька упрямо считала, что королева зря простила бывшего мужа и ценой своей магии спасла его от страшного наказания. Заклятье Вечного поиска совершенства грозило неверному возлюбленному феи, но Амбрелла выбрала лишение магии за нарушение обета.

«А теперь что? Сердечко свое разбитое Эллочка в науках тайных по иголочкам-лепесточкам собирает. На других женихов и не глядит вовсе. А ведь за последний год кто только не сватался! — причитала Чомора, накладывая в розетку варенье из еловых шишек. — И эльф златовласый из Зеленых лесов на крылатых конях припархивал, и Кощей Бессмертный на драконе подкатывал, и Иван-царевич на ковре-самолете залётывал, да все без толку. Сидит в книжках своих, колдовство человечье изучает. Ох, не к добру это, быть беде!»

Так, продолжая ворчать и ругаться себе под крючковатый нос, Чомора закончила приготовления и ласково тронула крупный оранжевый цветок, что свисал над кухонным столом с лианы. Раздался нежный перезвон, и в распахнутые двери вбежали еноты. Подхватили подносы с чаем и яствами и под предводительством старой управляющей чинно потопали по коридору в направлении королевских апартаментов.

«О-хо-хонюшки хо-хо, и зачем госпоже человеческое колдовство понадобилось? Своего что ль не хватает?» — вздыхал старый леший Дубовод Семидневич, отпирая дверь в погреба тяжелым латунным ключом. Подумал так-то и тут же себя одернул: до сих пор гаркун вину за собой тащил. Это он тогда замордовал-запутал принца Ждана да к королеве привел. А ведь говорила Чомора, предупреждала: «С копытца воду не пьют, с лица души не глядят».

«Не послушал, старый дурак, каргу мудрую, вот и снимаем теперь пустоцветы вместо ягодок, — тоскливо вздохнув, лешак поднажал на ключ. Замок скрипел и сопротивлялся изо всех сил, не желая пускать управляющего в погреба на разорение. — Хоть бы деточка народилась в браке-то, все легше соловушке нашей жилось бы. Так и тут подкачал, шалопут окаянный!»

За столько лет так и не смирился, не привык старый управляющий к тому, что королеву Амбреллу решением Совета Древнейших лишили крыльев, а вместе с ними и природной магии. Те крохи, что остались в руках у феи Вечного леса, лешак и за силу-то не считал. А подручную волшбу и вовсе баловством дитячьим обзывал: крючочки рассыпь — оградка тотчас поднимется из колючек шиповника; гребень урони с руки правой — так и вовсе лес встанет непроходимый в тот же миг. А уж рукавами махать да прудами с лебедями разбрасываться на пирах, так то всякая вертихвостка навроде царевны-лягушки может. Велика хитрость — вещицы природными чарами напитать да фокусы показывать. То ли дело магия леса.

Вспомнив про царевну, леший сердито засопел, не любил Дубовод Семидневич волшебницу молодую да раннюю! Поговаривали феечки, будто бы влюблена лягуха была в принца Ждана, все ждала, когда он руку и сердце ей предложит. А он возьми да и влюбись в подружку лучшую, в фею лесную. Да не в простую, а в саму королеву! Всех девиц-красавиц разом царевич замечать перестал, мучился, метался, да и пришел свататься вопреки воле отца.

Так и обженились они тогда по законам Вечного леса, наплевав на советы старших и на предупреждение Чоморы, не признает, мол, никогда, Беспардон Долдонович обряд лесной. А вместе с ним и мир человеческий в праве женой законно называться откажет.

Но влюбленная Амбрелла (Эллочка, как звали ее близкие) по молодости лет и неопытности своей не понимала увещеваний, а Ждан так и вовсе такие мелочи глупостью считал. Думали, неразумные, царь-батюшка смирится, да и признает невесткой королеву Вечного леса. Не тут-то было. Старый царь рогами уперся, депозиты поотбирал, из замка выставил и условие поставил: либо государство и трон в наследство, либо любовь-морковь, но без короны царской.

Поначалу-то разъярился Ждан да ушел в чем был жить к любимой. А было у него ни много ни мало тридцать три повозки добра разного. Пришлось даже отдельное крыло ко дворцу пристраивать, чтобы пожитки принца разместить. «И жили ведь, не тужили, — справившись с упрямым замком и спускаясь по ступеням в закрома, размышлял Дубовод Семидневич. — Гостей привечали, сами по гостям катались. Мед-пиво пили. А вот, поди ж ты, как оно вышло...»

«Век живи — ничему не научишься», — эту мысль последние годы мусолил старый управляющий и королевский мудрец. Ученики Дубовода за глаза прозывали Неделька, очень уж любил старый лешак путников-неучей водить вокруг старого дуба кругами по семи дней. А то, что неуч в лес попал, так то и моховому (1) видно. Ногами топает, аки дубыня (2), шорохов-вздохов боится, тени собственной пугается. А уж как от лешачьего наваждения избавиться, так вовсе не знает. Таких и проучить не грех.

Вот так и привел лешак принца Ждана к королеве своей по глупости да поддавшись на уговоры гаевки-любимицы: красивый, мол, да пригожий, а глаза что озера глубокие. Подвела под топор деда старого внучка окаянная! Потому и чувствовал старый леший вину свою вот уже который десяток лет, за то и любое желание своей королевы старательно исполнял в меру сил и возможностей.

Вот и теперь спускался в погреба старый лешак не просто так, а по принуждению, за волшебным говорящим зеркалом, что выменял давным-давно в подводном царстве через старого знакомого корабельщика Садко. Чудеса чудесные показывала вещица, коли знать волшебные слова. Подарок сей Дубовод Семидневич приволок королеве аккурат в день ее рождения. Поигралась тогда госпожа с придворными феечками, повеселилась-посмеялась, заморские таинства разглядывая, да и отправила сокровище в закрома. В своём доме куда как много интересного, невиданного да неизведанного. А вот теперь понадобилась зачем-то колдовская стекляшка.

«Быть беде, как есть, быть», — покачал головой Дубовод Семдневич и велел полуверице, что богатства королевские охраняла денно и нощно, упаковать зеркало да в сиятельные покои королевы в тот же миг доставить.

В дверь постучали, Амбрелла сморщила хорошенький носик и дернула плечом, уж очень ее раздражали несчастные глаза лешака и возмущенное ворчание Чоморы. Но что поделать, приходилось терпеть, старые хранители леса служили в ее семье с незапамятных времен и нянчили еще ее родительницу. А когда юная наследница, к несчастью, осталась и вовсе без старших рода, что погибли при странных обстоятельствах, так Чомора и Дубовод заменили ей родителей. Любовь и благодарность жили в сердце королевы, а потому снисходительно относилась она и к чудачествам старого лешего, и к опеке Чоморы.

Искреннюю заботу, что тонкими ниточками тянется из глубин души и сердца, а не вырастает шиповником по принуждению или из чувства долга, лесные жители ощущали так же верно, как магию леса. Любовь, как и волшебство, струилась в их жилах, билась в сердцах. И горе тому, кто по незнанию или глупости, а то и по злому умыслу осквернял светлое чувство. Черным ядовитым плющом покрывалась душа лесного народа, мрачные тени поселялись в зеленых глазах, счастье и радость постепенно отмирали в сердцах. Вместо них в самом средоточии жизни — в солнечном сплетении — зарождались равнодушие и холод. Виновнику же оставалось уповать лишь на то, что обиженное существо, лишенное света любви, не будет мстить. Мстить духи леса умели изощренно. И не сразу.

Именно холодность чувств и замечала последнее время в своей воспитаннице и королеве старая Чомора. И все сильнее предчувствие беды сжимало грудь, да так, что даже листочки из прически стали желтеть и опадать, а цветы потеряли яркость и аромат. Вечерами за чашкой чая, переделав все хозяйственные дела, вместе с Дубоводом судили-рядили, как быть да что делать.  Ни единой мыслишки здравой не приходило в их мудрые головы. Не ведали хранители-воспитатели, как спасти-уберечь свое чадушко ненаглядное от страшного ледяного морока, что тихой сапой медленно, но верно день за днем превращал сердце Амбреллы в глыбу льда.

Ни Чомора, ни Дубовод ни разу за долгие свои лета с такой напастью не сталкивались. В старых преданиях, сказаниях и книгах о такой напасти упоминалось вскользь. Да и не влюблялся никто из фей за долгие века в человеческое отродье до такой степени, чтобы связать себя узами Вечной любви.

В разъединственной легенде, что откопали совы-книжницы в королевской библиотеке, и вовсе рассказывалось про глупого человеческого юношу, что приглянулся Снежной королеве, да и принял добровольно в свое сердце кусок льда на веки-вечные. Кабы не девица его отчаянная, так бы и остался бедолага в мертвых чертогах на краю мира, без ума и без памяти.

А тут дело другое, заковыристое: не смирилась Эллочка с потерей своей, простить, может, и простила окаянного, да вот радость по капельке ушла за годы долгие, что жила и надеялась, любила и верила. Потому морок и вполз незаметно в сердечко нежное, лапками своими ледяными солнышко души опутал, разум заморочил. И что теперь делать, как помочь любимой правительнице Вечного леса, к кому за советом бежать, у кого лекарства выпрашивать не ведал никто в королевстве фей.

Амбрелла не обернулась, когда в апартаменты просочились юркие еноты и под руководством педантичной Чоморы установили принесенное из погребов волшебное зеркало. Не оглянулась она и тогда, когда старая хранительница, демонстративно ворча что-то неодобрительное себе под крючковатый нос-сучок, расставляла сладости и закуски на столике возле камина, в котором уютно горел огонь, пожирающий зачарованные ветки сухостоя.

Передвинув приборы, смахнув невидимую пыль, разложив салфетки, Чомора уж и не знала, что придумать, чтобы выспросить у Эллочки для чего ей зеркальце чужеземное понадобилось. Уж и про погоду поинтересовалась да ответа не дождалась. И про дровосеков поведала, что деревья повадились губить на краю Вечного леса. Про зеленых жуков неведомых нажалилась, что с заморской стороны ветром заносит на погибель листвы: грызут, паразиты, все что цветет и пахнет, и нет на них никакой управы.

Про погоду королева промолчала. На человечков — губителей леса — дубынь наслала, отправив послание через листочек древесный. Про саранчу словечка не произнесла Чоморе, только тонкий, как паутинка, серый плат из шкатулки стариной достала, дунула на него трижды, плюнула через левое плечо, да и выкинула в оконце. И полетела стая злобных сорокопутов, среди лесного народца «палачами» прозываемых, в ту сторонку, где живоглоты зеленые нападение устроили. Не губить более гадам чужеземным лес волшебный, всех изведут хищники крылатые. Все услышала Амбрелла, лесу Вечному помогла, но так и не обернулась, на Чомору не глянула, слова не молвила.

У дверей хранительница глянула на воспитанницу свою: стоял та у окна, не шелохнувшись, замерев, словно… змея перед броском. Вздрогнула старая от промелькнувшего в голове сравнения, прищурила глазоньки и тихо охнула. Темнеть начали белоснежные волосы Амбреллы, пять черных прядей насчитала Чомора и ужаснулась: тьма недобрая, ледяная все сильнее сковывала сердце лесной феи, изменяя под себя не только душу, но и внешность воспитанницы.

Охнула хранительница и торопливо вышла из королевского кабинета. Жестом отправила енотов на кухню и заторопилась к Дубоводу Семидневичу за советом. По дороге устроила нагоняй суетливым бурундукам, что в коридорах порядок наводили: «Шустрей прибираться надоть!» Под горячую нервную ветку Чоморы попали и белки-летяги: «Пошто плохо из паутины декоративной под потолками высокими пыль повыбили?!» Всем досталось на орехи, пока шла старая нянька к лешему с новостями страшными.

Дубовод отыскался на конюшнях: гонял молодых мальчишек-пажей из знатных семей волшебников да фей, что на обучение всем лесным магическим премудростям отдавались в королевский дворец в возрасте тридцати восьми годков от роду. Считалось, что к этим летам отпрыски набирались ума-разума, шалости забывали, остепенялись да в премудростях радость начинали находить, чтобы через два лета без забот и хлопот обрести гармонию со всей своей внутренней колдовской силою.

В сорок лет и одну ночь выросшие феечки полную власть над своим источником магии получали. А тонкие крылышки, что трепыхались за спиной у лесного народца с рождения больше для декорации да полетов в малом облике, становились из прозрачных разноцветными. Со сменой окраса пробуждались и чары той стихии, которая преобладала в юном фее. За ночь крылья обретали свою неповторимую форму: увеличивались в размере, в мощи размаха, а потому отпадала необходимость уменьшаться до размера крупной бабочки, чтобы всласть полетать над землей.

Вчерашние дети-несмышленыши становились не просто взрослыми хранителями и магами Вечного леса, но и живыми источником нескончаемой природной магии. Оттого и не любили феи покидать пределы своего заповедного королевства в королевстве: в чужих царствах-государствах много желающих заполучить такой негаснущий магический источник. Всего-то и нужно: заманить фея в клеть, когда он в малом облике. Да так завлечь, чтобы и не догадался, что добровольно в темницу вошел, загадками загадочными увлекшись. Очень уж охоч лесной народец до тайн всяких и историй мудреных.

Да и клетка та непростая: из дубовых неломанных да несорванных веток свить ее надобно, чтоб не росла, но и не засыхала. Из такого темницы ни в жисть не выбраться маленькому человечку, сколь бы силен он ни был, когда полный рост обретает. А вырасти в той ловушке нельзяо. И спастись можно только через королеву Вечного леса, или похитителя уговорить-обмануть, чтобы тюрьму отпер.

Да только не бывало таких дураков, коим посчастливилось фея малого изловить и запереть, чтобы вдруг пленника отпустили. Прятали такую добычу далеко ото всех, на сто замков, на сто запоров зачарованных, заговоренных запирали. Ибо государи Вечного леса беспощадны были в своем наказании, коли удавалось лесным сыщикам отыскать несчастного и разузнать, где его схоронили от света белого. Убивать не убивали, потому как существо живое, хоть и неразумное. Но гласили былины и сказания: лучше смерть принять из рук лесной феи, чем терпеть кару назначенную.

Оттого на такую глупость сподобиться могли только иноземцы. В тридцать пятом королевстве сто сорок первом царстве семьдесят втором государстве, на границе которого раскинулся Вечный лес, полумесяцем обнимая земли славного народа, татей, рискнувших фея полонить, отродясь не бывало. Старики детям-внукам испокон веков заповедовали: ни за какие коврижки лесной народец не обижать, покой фейского заповедтсва не нарушать, а если и приспичит в лес волшебный пойти, то испросить разрешения на границе у трех сосенок.

Коли по кругу деревья после просьбы своей обойдешь и в лесной полумрак окунешься, радуйся: пустила королева в свои владения. А нет, так в трех соснах так заблудишься, что к ночи не выберешься. А ругаться будешь, злиться и всяко-разно обзывать лесовиков, так и неделю в деревцах плутать будешь.

Пожав губы и качая головой, наблюдала Чомора за тем, как молодежь единорогов обихаживала: гривы чесала, хвосты в косы заплетала, венки на витые рога прилаживала. Цветочные украшения старуха не одобрила, нахмурилась, собралась было что-то буркнуть, да тут ее Дубовод заметил и, отдав распоряжения расшалившимся феям, степенно прошествовал через изумрудный луг к старинной приятельнице.

Заметив недовольно нахмуренные моховые брови Чоморы, леший замедлил шаг, но потом едва заметно улыбнулся в густые усы.

— Не ворчи, старая, — не дав Чоморе и рта раскрыть, останавливаясь рядом, миролюбиво произнес лесовик. — Али сама молодой не была? Али не помнишь, как сила перед выходом искрила-играла, спать не давала, на чудачества подбивала?

Скривился нос-сучок, но промолчала старая нянька: «А и правда, чего это я? Молодо-зелено, пущай себе балуют, коли единороги не против. — И вздохнула тоскливо. — Как беда-напасть с Эллочкой приключилась, так я и света белого не вижу, и радость чужая как бельмо на глазу…»

— Ну что ты, что ты, — косясь на молодых, неловко похлопал ее по плечу Дубовод. — Все хорошо будет, и в нашем лесу на дубах мандарины зацветут.

Очень уж уважал заморский фрукт леший: и кисленько, и сладенько, и освежает. Хранительница невольно улыбнулась, представив себе чудную картину: вечный дуб, усыпанный белыми мандариновыми цветочками. Вздохнула тяжело, стирая улыбку, оглянулась на дворцовые окна и тихонько произнесла:

— Не верили мы с тобой, старый, да все, как в книге древней писано, одно к одному. И зеркало затребовала, и пять черных прядей у Эллочки обнаружила. Неужто все, конец нам пришел? Приберет девочку к рукам тьма беспросветная, погубит сердце золотое и станет мрачной непроходимой чащобой светлый Вечный лес, ручьи болотами, а мы нечистью морочной злобной?

— Как же так? — всполошился лешак.— Что же делать? Может, зеркало-то разбить? Али на поклон к старейшинам за крыльями идти?

— Не отдадут, окаянные, — всхлипнула-скрипнула Чомора. — Им дела нет до нашего горя. Решили, как отрезали! А и наплевать им было, что деточка без отца-матери сколько годков росла, одна-одинешенька премудрости жизни познавала. Мне ли было за сердцем золотца приглядывать? Да и куда мне, али я мать ей? И откель занесло его в лес наш, окаянного ирода?!

Тут Чомора заскрипела, как дверь несмазанная, крючковатым носом засопела. Дубовод торопливо прикрыл хранительницу спиной своей широкой от любопытных глаз феев, что закончили украшать единорогов и теперь искали, какую б еще веселость совершить. И уже поглядывали в сторону своего наставника и королевской домоправительницы, придумывая шалость безобидную.

— Ну, будет тебе, Чома, будет! — не любил женских слез старый леший, не терпел. Коли девица, заблудившаяся в лесу, подвывать начинала от страха, Дубовод злился, ветками деревьев за подол крикунью хватал, волосы за сучки зацеплял, лишь бы побыстрей слезы выплакала да замолчала. Но ревели обычно нерадивые да неумные. Кто посметливее, да старших слушал, те знали, как от лешачьего наваждения избавиться. Чего уж проще: сняла одежу да наизнанку вывернула, глаза лешаку отвела и вся недолга.

— А все ты, старый дурень! — вскинулась вдруг Чомора, вытирая платочком нос.— Это ты ирода привел окаянного на погибель нам! — и покатились по глубоким морщинам старой хранительницы слезы-росинки из глаз-омутов.

— Да я что… Да кто ж знал… — забормотал Дубовод, так никому и не сказавший, что внучку любимую послушал тогда, да и заманил красавчика-принца.

— А ведь Эллочка тогда только в пору взросления входить начала. И пяти весен не прошло, как источник заискрился в сердечке ее. Знамо дело, дитя невинное, любви истиной наведавшее да не видевшее, всякий хмырь облапошить мог.

— Ну, будет тебе, Чома, выкрутимся, не впервой, — пробасил, успокаивая подругу, лешак. — От Соловья избавились и на морок ледяной управу найдем.

И охнул, получив ощутимый удар в грудь.

— Избавились… Да лучше б Соловей у Горы сидел… — в сердцах буркнула Чомора, успокаиваясь.— Ладно, слезами роднику не поможешь. Надо бы к Берендеевне наведаться, может, она что подскажет. Все ж таки в двух мирах живет: и в живом, и в мертвом. Глядишь, и научит, как от морока Эллочку спасти.

— На том и порешим, — протягивая хранительнице сухой платок, покивал Дубовод.

Они еще постояли чуток, обговаривая,  где и как вечером встретятся. И разошлись по своим охранительным делам. Дубовод пошел расшалившихся фей угоманивать, Чомора отправилась на кухню разгон устраивать да опосля апартаменты проверить: все ли прибрали, проветрили, цветов живых, новых в спальню Эллочки принесли ли.

А позже сидела в кресле в своей каморке хранительница и почту королевскую разбирала: в одну кучку ненужный хлам со всякими кричалками-зазывалками. «Ишь ты, чего удумали, крем молодильный из слез русалочьих! Вот ведь бездари! Да после такого кремушка и про молодость-красоту не вспомнишь, за русалкой в омут нырнешь без памяти».

«Эх, и ведь на танцы не поедет, сердечная, откажется, — вертя в сучках приглашение от Полоза, золотом писанное, размышляла Чомора. — А ведь складно-то как, змей мудрый, человечьих царьков не позовет к младшенькой своей праправнучке на Первый бал. Все свои будут, тут бы Эллочка и приглядела кого, отвлеклась от мыслей мрачных, — призадумалась старая нянька да и отложила письмецо в другую сторону, где важные документы копила. — Ну а что, а вдруг», — мелькнула хитрая мыслишка.

Перебрав почту, сложила обе стопочки в разные шкатулочки и отставила до вечера. Важного-срочного ничего не прислали, потому за ужином Амбрелле можно показать. Пустые зазывалки выкинула в ведерко: хвостатые потом придут, к себе утащат. Любили лесные мыши запах бумаги и яркие краски на ней. Столько поделок бумажных зимними вечерами создавали в семействах: изящные шкатулки, звенящие занавеси, короба для одежды, всего и не упомнишь, а по весне людям продавали. Купцы человечьи из соседних царств-государств к празднику Солнца в немалых количествах съезжались, чтобы прикупить да перепродать потом у себя.

Мысли хозяйственные и пустотелые крутились в голове Чоморы, загоняя страхи поглубже. Впервые хранительница не знала, что делать и от кого помощи ждать. Ни мать ее, ни прабабка не сталкивались с такой напастью. Да и в летописях фейских не встретилось ни строчки про несчастную любовь феи к человечку и про ее разрушительные последствия.

Чомора поднялась и подошла к комоду в самом дальнем углу комнаты. Задумалась на мгновение, кивнула сама себе и открыла верхний ящик. Порылась нетерпеливо, разыскивая потрепанную записную книжицу. Когда нашла, бережно погладила обложку и вернулась за письменный стол. Достала чистых листов лилейника, взяла заостренную палочку и стала писать подруге своей старинной Яге Берендеевне Бабкиной.

Вспомнив подружку, Чомора расплылась в довольной улыбке: «Яга, она и есть… Баба Яга, — фыркнула про себя, припомнив, какое прозвище Ягуше придумали ученицы в лесной школе чар и магии, чтоб на место зазнайку поставить — как же, как же, дочка самого царя Берендея за одной партой с простыми хранителями учиться будет. Потом, кончено, дружба наладилась, да имечко так и осталось. Еще и в мир ушло. Так и звали ее людишки бабой Ягой с давних пор и по сей день.

Записочка готова, ворон вызван и отправлен к Яге. Осталось только дождаться ответа от Берендеевны и в гости отправиться с надеждой на помощь. Чомора тяжело поднялась, опираясь на столешницу обеими руками. И отправилась на кухню с очередной проверкой: все ли к ужину готово да какие сладости Эллочке справили. Может, захочет чего, деточка, а то с лица спала страшно, так и до кикиморы дохудеется.

Над Вечным лесом сгущались тучи грозовые темные, со стороны северной заходили, к границе подбираясь. На окраинах уже пахло грозой. Три охранные сосны верхушки склоняли от ветра, а осинки и вовсе от страха тряслись. Где-то далеко грянул гром, полыхнула молния, отражаясь в зеркалах туч. Что-то несли они в себе нехорошее, бездушное. Но никто пока о том не ведал.

Словно сквозь туман пробивались к Амбрелле слова старой няньки, но отвечать не хотелось. Да и отвечать нечего. Отправила на помощь лесу сорокопутов и дубынь, и снова замерла, сидя в кресле возле окна, равнодушно наблюдая, как текут по небу облака белые, перистые. Не понимала королева, что с ней происходит. Вроде и любви к бывшему мужу в сердце более нет. Да вот, поди ж, ты, задела-зацепила её женитьба Ждана до самой сердцевины души.

Что-то мутное, тягучее и обжигающее поднялось из глубин, захотелось, если не отомстить, то сильно напакостить. А еще лучше, болью отравить, чтобы понял, неверный, каково это: любить и мучиться столько лет безответно. Ждать и надеяться, что одумается и вернется. И не понять, что страшнее мучило душеньку: крылья отобранные, или любовь растоптанная.

Разум верх взял над злобой накатившей, и мстить Амбрелла не стала. Но письмо написала и отправила, и решение менять не собиралась. Очень хотелось ей, чтобы возлюбленный ее бывший прочувствовал, каково это – с занозой в сердце жить, когда не вздохнуть, ни выдохнуть не можешь. Когда солнце погасло, и краски яркие выгорели. Пенье птичье чудотворное ржавым карканьем воронов звучит. А в сказках леса и вовсе ужасы мерещатся.

Фея нехотя выбралась из уютных объятий любимого кресла с высокой спинкой, в котором пряталась от назойливой нянюшки. Мелькнула было мысль, что неправильно все это, поговорить бы с Чоморой, успокоить, утешить, сказать, что все пройдет и светло снова будет. Любит ведь нянька ее, неразумную. И Элла души в ней не чает. Но утекла думка, словно вешний снег под солнышком растаяла.

Холодно.

Амбрелла передернула плечами, подошла к резному шкафчику, распахнула створки и достала шаль-паутинку, пауками местными связанную, заговоренную на вечное тепло. Пух ласково прильнул к телу, но не согрел, только вызвал глухое раздражение: не таких прикосновений хотелось, другой ласки сердце ждало.

Холодно.

Не греет шаль душу омертвевшую, глыбами льда заваленную. Лед остужает разум и охлаждает разбитые осколки, но острые грани царапают изнутри солнечное сплетение и не дают забыть, выкинуть из головы, встряхнуться и жить дальше. Столько лет ждать и надеться, что образумиться любимый, вернется к ней и жизнь наладиться, боль уйдет, а сердце вновь забьется в гармонии с Вечным лесом и миром. Затрепыхалась было умирающая надежда, когда старый король преставился. Да не судьба видно. Не пришел, не написал, не ступил на порог со словами нежными извинительными.

А потом нелегкая царевну-лягушку принесла. Вот ведь зараза хладнокровная, дождалась-таки своего часа. Прискакала в своей коробченке посочувствовать, поддержать. А сама глаз жадных с лица не сводила, все чувства разглядеть пыталась, эмоции уловить, подпитаться.

Говаривала Чомора, что зеленуха темным колдовством занялась, омолаживающим, эликсир чудодейственный создала, да на нём озолотилась. Сеть косметических салонов по королевству открыла. И сама молодеет с каждым днем и часом.

А мазь та на слезах невинных дев замешана, на страданиях любовных и печалях души. Оно всегда так и бывает: чужое горе другому в радость. В человеческих семьях такое частенько случается. А если приправить лицемерным сочувствием, так и вовсе эффект усиливается: намазалась вся, и тело до того легким становится, словно только на свет народилась и впервые над лугами взлетела на крыльях тоненьких.

Сама Амбрелла крем тот в глаза не видывала, хоть и предлагала ей заклятая подруженька баночку. Да не нужна ей красота и молодость такой ценой. Из души краса вырастает, в ней же и расцветает пышным цветом. Чем солнышко новорожденное в сердцевинке существа живого подпитывать первые годы жизни, такой и жизнь будет. Любовью да заботой, вот и добрым малыш вырастет. А коли злобой да завистью, хорошего не жди.

Потому и не понимала сейчас Амбрелла, что с ней происходит, отчего холод в душе поселяется, а сердце все меньше и меньше на радости реагирует, равнодушно в груди постукивает. Оттого и стала искать в книгах древних, фолиантах заморских ответы на свои вопросы незаданные. В одной рукописи про зеркало прочитала, мол, все знает. Поможет, научит, подскажет. Вспомнила, что в закромах стекло волшебное имеется, велела принести. Вот теперь стоит перед ним, и мучается: что спрашивать, о чем загадывать?

Амбрелла взяла со стола яблоко, отошла к окну. Равнодушным взглядом скользнула по чудной парочке: Чомора и Дубовод о чем-то шептались посреди двора. Вот нянька суетливо оглянулась на окна ее кабинета и, не заметив в проеме арочном свою воспитанницу, продолжила что-то горячо шептать лешему, утирая нос платочком, королевскими руками вышитым, на день трехсотлетия подаренный. Молодая у нее нянюшка, шустрая. А все старушкой прикидывается.

Глянула на молоденьких феечек, что развлекались с единорогами, и невольная улыбка тронула бледные уста королевы. Вспомнилось на секундочку, как сама маленькой была, в хвосты ерожиков цветы вплетала. Как силушка в крови бурлила, на волю просясь. Забилось было сердечко в другом ритме, живом и горячем. Да тут же память услужливо картинку подсунула, как на этих самых зверях волшебных по лесу Вечному со Жданом катались, сбегая от заботы ворчливой Чоморы.

И кольнуло внутри, стих стук сердечный, выровнялся. Ледяные пальцы сжали виски, ладони холодные погладили сердцевину солнечную, прогоняя жар душевный, гася угольки робкие, изморозью покрывая мир Амбреллы. Яблоко из рук выпало и покатилось по полу, но королева не заметила, погрузившись в воспоминания.

***

Амбрелле исполнилось только-только сорок четыре лета, когда с ее лесом первая трудность приключилась. Поселился под горой Живун на семи дубах злодей злодейский – Соловей-разбойник. Были бы живы батюшка с матушкой, никто бы и не закручинился, враз бы ворога восвояси выпроводили. А Эллочка только-только венец королевский приняла, мудростью не владела, многого знать не знала, ведать не ведала. А сердце молодое да горячее к разуму не прислушивалось, требуя немедля злодея изгнать и наказать.

В одночасье не стало правителей-родителей, исчезли в один день и с концами. Искали их долго, да не нашли. Земля молчала, ветра не слышали, луна и месяц не видывали ни в каких краях дальних короля и королеву. Потому и венчали на царство юную Амбреллу, приставив к ней опытных и мудрых учителей по наукам: по лесным загадкам, по природным явлениям, стихийным бедствиям, придворному королевскому этикету, наколдованным чудесам. Да опростоволосились: академик по государственным связям с человеками, профессор человечьих душ женился нежданно-негаданно на Гретель и отбыл в страну заморскую Чопорию.

Ни Чоморе, ни Дубоводу, ни даже Совету старейшин и в голову не пришло, что юная королева умудрится полюбить человека. По договору со всеми царствами-государствами в зачарованные леса, коих немало раскинулось по землям, нога человечья ступить могла только с позволения королевского. А уж про рубку дров али разрушения какие, речь и вовсе не шло.

Не терпели феи, когда природу мучали, в дубравах-рощах шумели, мусорили, ветки без причин ломали. И только единожды в месяц волшебные леса принимали гостей человеческих в свои недра, позволяя грибы-ягоды собирать по сезону, траву-муравку лекарскую. Но своеволия не позволяли, могли и навечно в себе оставить за грубость какую или ветку специально сломанную. А потому в основном на сборы ягодные девицы и бабоньки ходили. Одних молодок незамужних не пускали ни при каких обстоятельствах: а ну как фей соблазнит или того хуже, лешак в жены заберет!

В благодарность окрестные жители подарки отставляли чудные: чаши каменные, ткани вручную расписанные, предметы механические, без магии работающие. Лекарям да знахаркам вовсе разрешение королевское выдавалось на постоянной основе: люди они ведающие, глупости в лесах не творят, правила лесные уважают. Темных колдунов да человеков с черной душой Вечный лес и вовсе в себя не пускал. В трёх соснах блукали такие недруги. Пока не падали с ног от усталости. А самые настойчивые да упертые и вовсе сквозь землю проваливались. И где потом объявлялись на свет белый, никто особо не интересовался.

Каким ветром на границу с Вечным лесом принца Ждана в тот несчастный день занесло, до сих пор непонятно. Проскакал бы мимо, да вернулся бы к своим егерям-охотникам, свите придворной. Но увидела его гаевка - внучка Дубовода Семидневича, и бегом деду докладывать: так, мол, и так, справный принц на коне коло леса ошивается, а ну как поможет королеве с Соловьем совладать. Все ж таки одного корня ягоды, кровей человеческих, да и мужеского рода оба. А знамо дело, мужик мужика поймет издалека. На свою беду послушал неразумную старый леший, завел Ждана в лес, королеве показал. И завертелось.

Выслушал тогда принц Амбреллу, и, хоть и сбледнул с лица, да храбро в грудь себя стукнул и поклялся Соловья-разбойника извести.

Собрали его в путь-дорогу, пару вещиц волшебных для удобства дали: салфетку-самобранку походную, стаканчик-наливайку для питья. Ну и по мелочи всяко-разно собрали: плащ-невидимку, свисток-зазывалку (свистнешь в него три раза, слетится птиц видимо-невидимо), одеяло-на-земле-спало (расстелешь на привале, мягче перины станет, в любую стужу согреет, под любой размер и форму подстроится). И отправили королевского сына на битву страшную, на подвиг ратный.

Вернулся принц Ждан в королевский дворец с победой ровно через неделю. С лица опухший и помятый, словно неделю на булыжниках спал. Руки белые тряслись, ноги не держали. Амбрелла выбежала сама лично встречать героя, слуги верные в палаты героя повели на перины пуховые отдыхать уложили, предварительно попарив в баньке, да окунув в купель с живой водой. Уж больно запах от принца шел неприятный.

А после пир был на весь лесной мир. И с замиранием сердца Амбрелла слушала повесть о ратных подвигах Ждана, что аки лев бился неделю без продыху с окаянным Соловьем-разбойником. И одолел-таки врага в бою жесточайшем. Однако убивать не стал, пожалел, отпустил с миром злыдня, взяв с него слово крепкое, что более тревожить лес и нервировать королеву Амбреллу не будет Охметьев сын.

На что запала в тот день юная фея, ни разу до того любви не ведавшая, кто теперь поймет. То ли героя могучего благородного нарисовало ей воображение, то ли милосердие принца Ждана к поверженному врагу пришлось по сердцу, да только глаз восторженных не сводила она с прекрасного мужского лица, каждое словечко ловила, затаив дыхание, ручки нежные к груди прижимала. А сердце колотилось в горлышке как сумасшедшее. И расцветали в нем цветы дивные, пели птицы песни сладкие, малиновым цветом разгоралась щемящее чувство в солнце души.

Во время пира королева Амбрелла пригласила царевича погостить в королевстве фей. Ждан, не долго думая, с радостью согласился. Попросил только отправить весточку батюшке, что, мол, жив-здоров, в гостях задержался, скоро будет. А сам так и норовил то ручку королевскую поцеловать, то самый вкусный кусочек в тарелку девичью положить, то в глаза томно так с тайным значением заглянуть. И понеслось.

Пир закончился. Принц остался. Ухаживал Ждан за Амбреллой красиво: серенады под окнами пел, романтические прогулки устраивал, цветы дарил, венки плел. Часами разговаривали друг с другом и наговориться не могли. Каждый день на рассвете вместе гуляли по Вечному лесу и пешим ходом, и на единорогах. Королева привыкла на утренней зорьке сама лично владения свои обходить-объезжать, с каждой проблемой и проблемкой разбираться. Принц Ждан разочек с ней напросился на прогулку, да так и катался потом ежеутренне. Возвращались оба счастливые, умиротворенные, за руки держась. Вместе завтракали, затем Амбрелла королевскими делами занималась, а принц подле нее сидел. Когда с книжкой, когда с пером и бумагой, когда просто так, глаз не сводя с прекрасной феи.

После дел государственных принц Ждан стихи Эллочке читал собственного сочинения, восхваляя красоту ее девичью, разумность ее государственную, мудрость и справедливость королевскую. Про любовь свою разговаривал, целуя пальчики трепетные.

Через месяц пришла пора влюбленному принцу восвояси отправляться: государь-батюшка Беспардон Долдонович затребовал наследника домой. Дела государственные не терпели отлагательств, пора и честь знать. Расстроенный Ждан обещал вернуться. Влюбленная Амбрелла подарила ему хрустальную капельку, чтобы связь поддерживать. Русалки лесные расстарались, приволокли своей королеве в дар. Капнешь на ту каплю слезой али водой, глянешь, и в тот же миг возлюбленного увидишь. Даже и пообщаться недолго возможность имелась.

Принц Ждан ускакал, но обещал вернуться.

И вернулся три месяца спустя. К тому времени и Чомора, и Дубовод, и все лесные жители осознали печальную истину: королева Амбрелла влюблена без памяти в человеческого принца. Вечный лес замер в ожидании. И радостно отмер в день возвращения возлюбленного Эллочки. Королева расцвела, едва услышала зов лесных стражей и велела немедля пропустить Ждана в королевство и доставить ко дворцу.

Увидев Амбреллу, встречающую его на крыльце, принц слетел с коня и подхватил возлюбленную на руки. Позабыв о зрителях – дворовой челяди - целовал глаза ее фиалковые, щечки алые смущенные, губы сахарные маковые. Впервые за то время, что Ждан отсутствовал, подданные Эллочки вновь услышали ее звонкий хрустальный смех, похожий на веселую весеннюю капель. Увидели солнечную улыбку, озаряющую глаза светом любви. И осознали истину: любовь истинная с королевой приключилась. А вот к добру или к худу, не ведали того жители Вечного леса. А влюбленные и вовсе на будущее не загадывали.

Еще год Амбрелла и Ждан встречались, миловались, в любви друг дружке клялись. И вот наступил момент, когда принц осознал: нет милее и краше его феи на всем белом свете. Царевна-лягушка, что в гости ко двору частенько заезживала, королю Долдону снадобья странные для силы мужской и продления жизни привозила, казалось холодной и надменной. Несмотря на платья, которые словно вторая кожа ее тело обтягивали, да декольте глубокие, манящие, медовые сладости обещающие. Да и умна была не по-женски: все свободное время в лабораториях своих колдовских проводила, что-то химичила, опыта ставила, зелья варила.

Не запала в душу и внучка Красной шапочки. Бабуля привозила на каждый бал свою красавицу, фифу заграничную. Много было общего у Ждана и Гримхильды: оба любили наряды и красоту свою холили да лелеяли, оба ни одного зеркала не пропускали, прихорашиваясь ежеминутно, оба про все последние писки модные первыми узнавали и являлись эталонами стиля и элегантности. Но… терпеть рядом с собой женское отражение самого себя принцу не улыбалось.

Гримхильда, кстати, не сильно и расстроилась, когда наследник дал ей понять, что дружба дружбой, а жениться не станет. Быстренько окрутила какого-то вдовца в возрасте с ребенком, вышла замуж и отправилась покорять красотой своей неземной подданных мужа и падчерицу. Ходили слухи, что короля своего красавица Грима в два счета к рукам прибрала, а затем и вовсе в могилу свела, чтобы единолично царствовать, покуда девчонка-принцесса в возраст наследницы не вступит.

Не ко двору пришлась и Варвара-краса, Длинная коса, дочь владыки морского: больно худая да юркая, что твоя вобла.

На Аленушку было загляделся принц Ждан: и глаза большие, и коса русая до пят, и фигуристая со всех нужных сторон. Да братец у нее… козлом оказался. Так и норовил в казну царскую пролезть, да унести из дворца все, что плохо лежит. Выгнал его государь Беспардон вместе с сестрицей, пока все со двора не пропало.

А потом выяснилось: брата с сестрой по всем городам-весям межгосударственное сыскное бюро разыскивает за мошенничество. Прибывала парочка в город-столицу к люду доброму, преимущественно богатому, желательно царских-боярских-княжьих кровей. Под видом графских детей, а когда княжеских отпрысков-сироток, втирались в доверие, все балы-рауты посещали. Аленушка иной раз и в невестах ходила, подарки от женихов получала. А как все подноготную про добро-богатство и ценности прознавали, так братец козленочком оборачивался и на скотный двор попадал через верных людей.

Как ночь наставала, Иванушка добрым молодцем-домушником перекидывался, сестрицу в дом впускал, и шерстили они закрома боярские-княжеские, а на безрыбье в малых городах и купеческими не брезговали. Так что вовремя батюшка-царь спровадил сестрицу Аленушку с братцем Иванушкой, отвел беду от ворот.

Сватал ему государь и Дюймовочку в отчаянье, когда узнал, что наследник в королеву фей влюблен. Да что с той лилипуткой делать? Ни лица, ни тела, так, стебелек с глазками.

Хоть и ветреный да охочий до женского полу был наследник, да фее своей не изменял все то время, что невесту ему сосватать пытались. А как поток принцесс да всяких королевишн иссяк, тут же и сбежал к любимой в Вечный лес. Пока царь Долдон опомнился, принц Ждан уже и помолвку справил со своей королевой.

Государь осерчал на сына, велел вернуться под крыло свое родительское. Наследник и прибыл за благословением отцовским с подарками от невесты своей. Да не тут-то было. Ногами топая, слюною брызгая, голос срывая от ярости, высказался Долдон от души за отродье всякое лесное волшебное, что ни богатства, ни власти, ни земель не прибавит семьдесят второму государству тридцать пятого королевства сто сорок первого царства. Повелел сию минуту дурь из головы выкинуть и на дев человеческих прекрасных пристальней глянуть да выбрать, наконец, законную супружницу и внуков ему тот час нарожать.

Принц Ждан характером-то в батюшку пошел, такой же… долдон упертый уродился. Уперся рогом и ни в какую: люблю, говорит, не могу, королеву фей. И приданное за ней богатое, и земли волшебные имеются, что, мол, батюшке еще надобно?

А царю одного хотелось: границы своего государства расширить. А Вечный лес к рукам прибрать даже путем свадьбы-женитьбы с наследником не удастся. В своей время пробовал Беспардон Долдонович обворожить-приворожить предыдущую королеву фей, сгинувшую мать Амбреллы. И даже вполне уверил себя, что влюбился в прекрасную лесную волшебницу.

И встречу случайную подстроил, и красиво ухаживал, и подарками задаривал, и замуж звал. Чуть было не совершила королева Левзея опрометчивый поступок. Уж и замуж собралась по законам человечьим, да душа маялась, грызло что-то изнутри, покоя не давало. А когда выяснил Беспардон, что не бывать ему королем Вечного леса ни при каких условиях и лесные территории ни на словах, ни на карте своими назвать не придется после женитьбы, сильно разозлился.

Тут-то и полезла из него гнилая чернота, и темное нутро верх над разумом взяло. Подаренную возлюбленной феей Левзеей волшебную силу во вред Вечному лесу начал пользовать тишком по злому умыслу: то на зверей бешенство нашлет, то птиц потравит, то паукам яду подкинет, от которого паутина слипается, тонкой ниточкой не идет. Сам же натворит делов, сам же и помогает их разгребать, перед невестой выслуживаясь. А попутно все пути-выходы искал: как бы полноправным правителем Вечного леса стать, да владения волшебные под себя подмять.

И долго никто понять не мог, отчего королева Левзея не выгонит женишка да не накажет за пакости, пока случайно не выяснилось, что Беспардон с ведьмой темной сделку заключил, чтобы та фею лесную приворожила и приворот тот поддерживала. Поскольку человечья волшба надолго к лесным жителям не прилипала, старая злыдня нашла слабое звено в королевском рационе.

В излюбленное лакомство феи – молоко божьих коровок – тайком ото всех добавлялся истолчённый порошок лепестков фиалки, а самих коровок ни с того ни с сего пасти стали на полянке, заросшей любистоком. И фиалка, и любисток – сильные средства для того, чтобы сердце чужое в сетях заговоренной любви навечно запутать.

Коли человека таким зельем напоить, тот до скончания века своего рабом приворожившего будет. С феями сложнее: без ежедневной подпитки злое колдовство в чистой силе внутренней к рассвету растворяется. Потому поутру обязательно приносил Беспардон возлюбленной своей на подносе чашку молока с приворотом, с ласковой улыбкой подавал яство Левзее и контролировал, чтобы до донышка выпила.

Злодейство раскрылось случайно. Погостить к тогда еще юной Чоморе приехала на каникулы подруга Яга из лесной школы чар и магии. Потомственная лесная ведьма, дочь царя Берендея, юная колдунья сразу заподозрила неладное. На пару с Чоморой девица провела тайные изыскания и вычислила темный заговор.

Царь Беспардон из женихов тут же вылетел, ведьму темную нашли, и королева Вечного леса жестоко ее наказала, лишив сил магических на веки вечные. Из нутра злобного вынула почерневшее солнце души да и запечатала в клубок-колобок, наложив заклятье поиска. А после спрятала в погребах королевских. Время от времени тот клубочек из тайника доставали и добрым людям в помощь презентовали: бросишь его на путь-дорожку да скажешь, что искать, он тебя и приведет к желаемому. Так постепенно светлел колобок, чернота из спрятанного солнышка уходила.

Когда же прознал царь Беспардон Долдонович, что принц наследный в королеву Вечного леса влюбился да браком магическим сочетаться с ней желает, взбесился не на шутку. Знал государь: после такого брака Ждан окажется непригодным для тайных заговоров, потому как клятва брачная ограждать его от людей-предателей будет. А среди лесного народа сподручников Беспардон и женихом будучи не нашел, и сейчас вряд ли отыщет. Поэтому невыгодными счел такие узы царь-батюшка, жаждавший за счет принца и будущей невесты его землями обогатиться да к рукам побольше прибрать через приданное.

Наследником лесного трона от такого смешанного брака могла стать только девочка. Только женской силе покорялись стихии, и только магия женской души могла усмирять живой источник, что в недрах горы Живун с незапамятных времен находился.

Как ни крути, со всех сторон царю Беспардону Долдоновичу не выгоден был брак единственного наследника с юной королевой Вечного леса. Потому и объявил он свое решение: либо трон и наследие, либо вон из дома и жена из фей. Ко всеобщему удивлению, принц выбрал возлюбленную свою лесную королеву и отбыл из царских хором с чем был.

Советники охали да ахали, за головы хватались. Лишь государь спокойным оставался: хорошо знал своего сына царь-батюшка, уверен был, и года не пройдет, как вернется неразумное дитё в отцовские объятья. Быть на вторых ролях наследник не привык. А первым в королевстве фей ему стать никто не позволит.