Хозяйка проклятого утёса. (Не) любимая дракона

— Элина, ну сколько можно копаться?! Такси уже десять минут у подъезда счетчик мотает! Ты специально, что ли?

Голос мужа срывался на визг. Ну чисто потерпевший. Я только вздохнула, аккуратно оборачивая старый том Булгакова в газету. Спешит он. Ишь, как припекло. Тридцать пять лет, почитай, никуда не торопился, с дивана его было не сковырнуть даже ради майских шашлыков, а тут — гляди-ка, проснулся энтузиазм! Словно скипидаром одно место намазали.

— Не мельтеши, Виталик, — бросила я, не оборачиваясь. — Книги — не твои носки, их комом в пакет не запихаешь. У них переплеты ломкие. Как и твоя совесть, прости господи.

— Опять ты начинаешь! — муж, теперь уже, считай, бывший, без пяти минут чужой дядя, влетел в комнату, нервно поправляя галстук.

Я скосила глаза. Мать честная... Галстук-то ярко-желтый, в мелкий горошек. И рубашка приталенная, на пузе еле сходится. Молодится, старый дурень. Седину закрасил каким-то каштановым «Тоником», теперь отливает рыжиной, как облезлый лис. И смех, и грех.

— Я не начинаю, Виталик, я заканчиваю, — спокойно отрезала я, укладывая Булгакова в картонную коробку к Чехову и Куприну. — Это ты у нас начал. Вторая молодость, бес в ребро, аспирантка в сердце. Как её там? Милочка?

— Людочка! — взвизгнул он, покрываясь пятнами. — И не смей иронизировать! У нас с Людмилой... духовное родство! Она понимает мой научный потенциал! А ты... ты, Элина, заземлилась. Тебе бы только пироги печь да пыль гонять. Ты превратила мою жизнь в болото!

Я выпрямилась, чувствуя, как предательски хрустнула поясница. Ох, грехи наши тяжкие... Болото, значит.

— Это «болото», Виталик, тридцать пять лет тебе сопли вытирало, диссертации твои вычитывало и желудок твой язвенный манной кашей лечило, — сказала я, глядя на него поверх очков. — А теперь, значит, когда язва зарубцевалась, а звание профессора в кармане, можно и на «духовное родство» переключиться?

Он отвел глаза. Стыдно, поди? Да нет, куда там. Просто трусит. Виталик всегда трусил. Если бы не я, он бы так и сидел лаборантом на кафедре. Я ж его, остолопа, тянула как бурлак на Волге.

— Давай без драм, — буркнул он, глядя на часы. — Квартира, как мы договорились, остается мне. Тебе — дача и компенсация. Я все честно поделил.

— Честно? — я хмыкнула, оглядывая нашу «трешку».

Стены, которые я сама когда-то штукатурила, пока он на симпозиумах прохлаждался. Паркет, этот я циклевщиком проходила, чтоб блестел. Библиотека эта проклятая... Всю жизнь собирала. По крупицам, по букинистам бегала. А теперь что? «Забирай свои пылесборники и выматывайся»?

— Людочке нужна тишина для работы, — заявил он, заметив мой взгляд. — А у тебя книг... дышать нечем. Аллергены сплошные.

— Аллергены, говоришь? — я сжала скотч так, что он смялся. — Ну-ну. Смотри, Виталик, как бы твоя Людочка сама тебе аллергию не устроила. На безденежье. Ты ж без моей пенсии и подработок — гол как сокол. На одну профессорскую зарплату нынче молодую музу не прокормишь. Ей ведь не манка нужна, а суши да, поди, Мальдивы.

— Не считай чужие деньги! — взвился он. — И вообще, забирай всё и уходи! Я хочу начать новую жизнь! С чистого листа! Прямо сегодня!

Он подскочил к коробке, которую я только начала заполнять, и пнул её ногой.

— Да брось ты эту макулатуру! На помойку вынесу!

Книга — старое, еще советское издание «Саги о Форсайтах», мой любимый том с пометками на полях — вывалилась на пол, распластавшись страницами, как подбитая птица. Переплет жалобно треснул.

У меня внутри что-то оборвалось. Словно струна лопнула. Не в душе даже, а где-то глубже, в груди, отдаваясь горячей волной в затылок.

— Не смей... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. — Не смей трогать мои книги, ирод!

— Да кому они нужны?! — орал Виталик, распаляясь. Его лицо расплывалось у меня перед глазами, превращаясь в рыжее пятно. — Весь дом захламила! Старуха! Плюшкин в юбке! Уходи! Чтобы духу твоего здесь через пять минут не было!

Я нагнулась, чтобы поднять книгу. «Надо подклеить, — мелькнула суетливая, хозяйственная мысль. — Клей ПВА есть в ящике, хороший, густой...».

Кровь ударила в виски с новой силой.

В глазах потемнело. Словно кто-то выключил свет в комнате, хотя за окном сиял солнечный июньский день.

— Элина? — голос мужа донесся откуда-то издалека. Испуганный? Или мне показалось? — Ты чего это? Театральщину устроила? За сердце хватаешься?

Я хотела сказать ему: «Дурак ты, Виталик. Какая театральщина? У меня же давление с утра скакало, а я таблетку забыла выпить из-за твоих сборов...». Хотела сказать, но язык стал вдруг большим, ватным и совершенно непослушным во рту. Вместо гневной отповеди вырвалось лишь невнятное мычание:

— М-м-ма...

Ноги подкосились. Пол — старый, родной паркет, который я натирала мастикой еще в прошлую субботу, — стремительно бросился в лицо.

Я упала по пол.

«Надо же... вот так, значит? Среди коробок? Неубрано же... Люди придут, врачи, милиция... А у меня пыль за диваном не вытерта... Стыдоба-то какая...»

Где-то далеко-далеко фоном звенел голос мужа:

— Эля! Элечка, ты что?! Элина!

«Не ори, оглашенный, — подумала я вяло, чувствуя, как сознание постепенно уплывает. — Соседей переполошишь. Людочка твоя испугается... А книги... Книги жалко. Выкинет ведь, паразит. На помойку выкинет...»

Темнота накрыла меня. Обняла, укутала, и стало вдруг так спокойно, так тихо... Никаких коробок, предательства, никакой боли в пояснице.

«Ну и ладно, — была последняя, угасающая мысль. — Хоть отдохну. Заслужила, поди...»

Свет окончательно погас…

— Прими, Бездна, дочь свою! Наполни сосуд дыханием бури!

Чей-то противный голос гундосил над головой, нарушаю мою уютную тишину.

— Глубже! Взывай глубже! — подхватил второй голос, помоложе, но такой же гнусавый. — Шторм не слышит!

Я поморщилась. Ну вот, поспишь тут. Только, кажется, отмучилась, наконец-то покой обрела, как опять кто-то над ухом бубнит. Это что, реанимация? Виталик всё-таки не выдержал, «скорую» вызвал, и теперь надо мной врачи колдуют?

«Товарищи доктора, — хотела сказать я вежливо, но твердо. — Дайте покойнице полежать спокойно. У меня инсульт был, имею я право на тишину или нет?»

Попробовала пошевелить языком — не слушается. Сухой, словно наждачка. А спина... Мать честная, на чем же я лежу? Неужто в больницах нынче такие матрасы жесткие пошли? Оптимизация здравоохранения, чтоб её. Камень голый, а не кровать. Холод такой, что аж до костей пробирает. Спину ломит, поясница ноет — здравствуй, радикулит, давно не виделись.

— ...Пусть волны омоют её плоть! — взвыл скрипучий голос совсем рядом.

И тут же на лицо мне плеснули чем-то ледяным и соленым.

Я аж поперхнулась от неожиданности. Это что за методы реанимации такие? Водой из ведра? Они там что, совсем ошалели?

От возмущения глаза сами собой распахнулись. Резко, рывком.

Первое, что я увидела — потолок. Да какой! Высоченный, темный, теряющийся где-то во тьме, закопченный так, будто его лет сто не белили. Каменные своды, паутина свисает клочьями. А запах...

В нос ударило такой смесью, что хоть затычки вставляй: тухлой рыбой, гарью, сыростью и немытым мужским телом.

«Куда ж меня, грешную, занесло? — мелькнула паническая мысль. — А почему тут факелы чадят?»

Я скосила глаза. Справа и слева от моего лежбища стояли фигуры. В балахонах. Серых, грубых, местами порванных и, судя по запаху, не стиранных с момента пошива. Капюшоны на лица натянуты, только носы торчат да бороды клочковатые.

Сектанты?

— Очнулась! — гаркнул тот, что слева, тыча в меня узловатым пальцем. — Сосуд готов! Гляди, глаза открыла!

— Лей масло! — скомандовал Скрипучий, воздевая руки к потолку. — Великий Шторм требует жертвы!

Жертвы? Это я, что ли, жертва?

Ну уж нет, дудки. Я тридцать лет библиотекой заведовала. Я пьяных сантехников одним взглядом трезветь заставляла, а тут какие-то ряженые решили меня в расход пустить?

Я попыталась приподняться.

Оперлась на локти — камень под руками скользкий, мокрый. Глянула вниз... и замерла.

На мне было платье. Точнее какая-то полупрозрачная тряпка, больше похожая на ночнушку, только из дорогого шелка, расшитого жемчугом. Тряпка эта промокла насквозь и липла к телу.

К моему телу?!

Я уставилась на свои руки.

Тонкие запястья. Длинные, изящные пальцы. Кожа гладкая, белая, как фарфор, ни единого пигментного пятнышка, ни одной вздутой венки. Ногти аккуратные, миндалевидные, правда, сейчас посиневшие от холода.

Явно эти ручки тяжелее чашки с чаем ничего в жизни не поднимали.

«Сплю, — решила я твердо. — Точно сплю. Кома. Или бред предсмертный. Говорят же, перед концом всякое видится. Кому ангелы с трубами, а кому — бомжи в балахонах».

— Чего застыла, дура?! — рявкнул Скрипучий, внезапно хватая меня за плечо. Хватка у него была железная, пальцы больно впились в кожу. — Пой! Зови его! Ты должна петь Песнь Прилива!

— Руки убери, хам, — просипела я. Голос тоже был чужой — звонкий, высокий, хоть и севший от холода. — И не тыкай мне. Мы с тобой на брудершафт не пили.

Сектант отшатнулся, словно я его кипятком ошпарила. Капюшон сполз, открывая лицо: старое, морщинистое, с глазами безумными, выпученными, как у вареного рака.

— Ты... Ты что несешь, женщина? — прошипел он, брызгая слюной. — Ты забыла свое предназначение? Ты — жена Дракона, отданная Морю!

— Жена дракона? — я хмыкнула, чувствуя, как дрожь пробирает до костей. — Ну, драконов я на своем веку повидала. Один такой «дракон» меня как раз из квартиры выставил. А вы кто такие будете? ЖЭК местный? Чего сырость развели?

Они переглянулись. Тот, что помоложе, испуганно прошептал:

— Учитель... Она, кажись, умом тронулась. Ритуал слишком сильный был. Душу ей повредили.

— Плевать на душу! — взвизгнул Старый. — Тело здесь! Кровь здесь! Магия в ней есть, хоть и капля! Вяжи её, пока не очухалась до конца!

Они навалились на меня скопом. Я попыталась брыкаться, но тело было слабым, как у цыпленка. Мышц — ноль, одна кожа да кости. Чем эту девицу кормили? Листьями салата?

Меня прижали к холодному камню. Руки и ноги стянули грубыми веревками.

«Ну, Элина, попала ты, — подумала я отстраненно, глядя, как Старый достает из-под полы кривой нож. — В переплет попала. Похлеще, чем в детективах Донцовой».

— О, Великий Шторм! — завыл Старый, занося нож над моей грудью. Нет, не убивать он меня собрался, судя по всему. На царапину метит. Кровь пустить хочет. — Прими дар! Приди на зов!

Снаружи, за толстыми стенами башни, что-то грохнуло. Ба-бах! Словно пушка выстрелила. Стены дрогнули, с потолка посыпалась каменная крошка.

Ветер взвыл так, что пламя факелов легло горизонтально, едва не потухнув.

— Слышите?! — восторженно заорал Молодой. — Отзывается! Идет!

Я лежала, глядя в черный потолок, и чувствовала, как камень подо мной вибрирует. Холод проникал все глубже, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Странное чувство. Будто внутри меня, где-то в солнечном сплетении, заворочался ледяной ком.

Он пульсировал в такт ударам волн снаружи. Тук-тук. Плеск-плеск.

Мне стало страшно. По-настоящему.

Это не сон. Во сне веревки не натирают запястья до крови.

Я умерла. И попала... куда? В ад? Навряд ли. В аду сковородки горячие, а тут дубак.

Значит, в другое тело…

— Ну, Виталик, — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как закипает злость. Спасительная, горячая злость, которая всегда помогала мне не раскисать. — Ну, удружил. Уморил жену, чтоб её черти на алтаре мучили? Не дождешься! Я и отсюда выберусь, и тебе еще с того света козьи морды строить буду.

— Молчи, сосуд! — рявкнул Старый и полоснул ножом по моей ладони.

Боль обожгла резко, горячо. Я вскрикнула. Кровь — красная, густая — закапала на камень, в выдолбленные желобки.

И тут началось.

Башня содрогнулась, как при землетрясении. Где-то наверху с жутким звоном лопнуло стекло. Ветер ворвался внутрь, закружил, гася факелы один за другим. Стало темно, хоть глаз выколи.

— Да! Да!!! — орал Старый в темноте. — Приди! Забери её! Забери всё!

Меня скрутило. Ледяной ком в груди взорвался, растекаясь по венам жидким азотом. Казалось, меня сейчас разорвет на куски. Я чувствовала каждую каплю воды в воздухе. Меня тянуло туда, наружу, к бушующему морю, словно я была частью этой стихии.

— Прекратите! — закричала я, пытаясь перекричать вой ветра. — Отпустите!

Меня, конечно, никто не слушал.

Молодой сектант визжал от восторга, Старый бормотал какие-то заклинания, захлебываясь слюной.

— Эй! — крикнула снова, собирая остатки сил. — Я буду жаловаться на вас в полицию! Заявление сегодня же напишу!

Внезапно тьму разрезала вспышка молнии. Яркая, ослепительная, она на мгновение высветила всю убогость этой башни: грубую кладку, гнилые доски пола у стены, перекошенные лица моих мучителей.

И я увидела свои руки. Они светились голубоватым, призрачным светом. Кровь, стекающая с ладони, вспыхивала искрами, падая на камень.

«Ну всё, Элина Викторовна, — подумала я обреченно. — Дочиталась фэнтези».

Очередной удар грома заставил зубы лязгнуть. Я почувствовала, как сознание снова начинает мутиться.

Но сдаваться я не собиралась. Советские женщины, как известно, и коня на скаку, и в горящую избу... А уж с кучкой немытых фанатиков мы как-нибудь разберемся.

— А ну, пусти! — рыкнула я, дергая рукой. — Пусти, говорю!

И, к моему изумлению, веревка на правой руке лопнула. Просто рассыпалась в труху, словно пролежала тут лет сто.

Я высвободила руку.

Старый сектант заметил это. Его глаза округлились так, что, казалось, сейчас выпадут на грязный пол.

— Не может быть... — прохрипел он, пятясь. — В ней же не было магии! Она пустая! Откуда?!

— От верблюда! — огрызнулась я, пытаясь дотянуться до узла на второй руке. — Плохо вы матчасть учили, граждане колдуны.

Ветер выл, башня ходила ходуном, а я, полуголая, мокрая, лежала на ледяном алтаре и с остервенением ковыряла узел наманикюренными пальцами.

«Ничего, — думала я злобно. — Выберусь. Найду того, кто этот бардак устроил. И устрою ему такой "структурный разнос", что он свое имя забудет. Я вам покажу "жертву". Я вам такую кузькину мать покажу, что драконы ваши вегетарианцами станут!»

Очередная молния ударила прямо в шпиль башни. Грохот оглушил. Сверху посыпались камни. Один, размером с кулак, упал в сантиметре от моей головы.

— Да что ж такое-то сегодня! — заорала я в потолок, не выдержав.

И в этот момент тяжелая дубовая дверь, ведущая на лестницу, с треском слетела с петель…

-----------------------

Дорогие читатели! Данная история пишется в рамках литмоба.
С остальными интересными новинками вы можете ознакомиться уже сейчас! Приятно чтения!

— Ну вот, сквозняк устроили! — только и успела я выдохнуть, прикрываясь свободной рукой от летящих щепок.

В проеме, где еще секунду назад была добротная, хоть и скрипучая дверь, стоял мужчина. И какой! Мать честная, ну чисто памятник Командору, только без лошади. Высоченный, плечи — косая сажень, плащ черный за спиной развевается, как крылья летучей мыши. А лицо... Лицо такое, будто он лимон целиком сжевал и уксусом запил. Красивое, врать не буду, черты рубленые, нос хищный, скулы острые, но выражение — не подходи, убьëт. 

Глаза у него светились. Натурально так, фосфором, как стрелки на старых командирских часах. И смотрели эти прожекторы не на перепуганных сектантов, а прямиком на меня.

— Элара! — рявкнул он так, что с потолка снова посыпалась штукатурка. — Опять?!

Голос у него был под стать внешности — гулкий, властный, привыкший, поди, полками командовать, а не с женщинами разговаривать.

Мои мучители, которые еще минуту назад ножами размахивали, вдруг сдулись, как проколотые шарики. Старый сектант, тот самый, что мне руку резал, попятился, споткнулся о собственную рясу и шлепнулся на пятую точку, жалко прикрывая голову руками.

— Лорд Торн! — пропищал Молодой, вжимаясь в стену. — Мы не... Мы только хотели... Она сама пришла!

— Сама?! — мужик шагнул внутрь, и температура в башне, кажется, упала еще градусов на десять. — Сама легла на алтарь? Сама себя связала?

Он повел рукой — лениво так, словно муху отгонял. Но эффект был — мое почтение. Порыв ветра, плотный, как удар подушкой, подхватил обоих горе-жрецов и швырнул их в дальний угол, как котят. Они там кучей-малой свалились и затихли.

«Лихо, — оценила я, стряхивая с волос каменную крошку. — Без шума и пыли. Полезный в хозяйстве навык, когда надо паутину с потолка смести».

Мужчина тем временем в два шага преодолел расстояние до алтаря. Навис надо мной, закрывая собой весь свет. От него пахло свежестью и дорогой кожей. Хороший запах, мужской, надежный. Не то что от Виталика, от которого частенько несло перегаром в последнее время. 

Но смотрел он на меня так, будто я не жертва, чудом избежавшая смерти, а нашкодившая кошка, которая нагадила в тапки.

— Ты совсем ума лишилась? — прошипел он, хватая меня за плечи и рывком усаживая на камне. — Сколько раз я тебе говорил: не лезь в магию! Нет у тебя дара! Нет и не будет! Ты пустая, Элара! Пу-ста-я!

Он тряхнул меня так, что зубы клацнули. Голова, и без того гудевшая, отозвалась обиженным звоном.

— Гражданин, — просипела я, пытаясь высвободиться. — Вы меня сейчас до сотрясения мозга дотрясете. Потише можно? Не на плацу, чай.