Хозяйка пряничной лавки

— Как жива?! — возмутился незнакомый мужской голос.

Я даже посочувствовала — обладателю этого голоса, потому что очевидно было: чья-то жизнь порушила ему все планы. И той, которая оказалась «жива», — не слишком приятно, когда ты кому-то настолько мешаешь.

Хотя по большому счету мне бы самой себе посочувствовать. Дышать вроде стало полегче, но чувствовала я себя по-прежнему преотвратно. Мокрая, как мышь, голова кружится даже лежа. И не скажешь, что хуже — вовсе не чувствовать запахи или когда нос забит пылью, сквозь которую пробивается едва заметный, но от этого не менее раздражающий своей неуместностью запах дыма.

Скрипнула дверь, сквозняк пробежал по лицу прохладой. Или это батареи слишком топят? Ладони нащупали что-то очень похожее на пуховое одеяло. Взмокнешь тут.

Какой дурак притащил в реанимацию пуховое одеяло?

Я распахнула глаза и озадаченно уставилась на беленый потолок с лепными карнизами и тщательно, хоть и аляповато выписанным по углам вазами с цветами. Что за…

И почему я вообще смотрю на потолок, хотя должна была лежать на животе с трубкой в горле?

— Пустишь ты меня к собственной жене или нет! — воскликнул все тот же голос. — Убирайся!

— Как же я дитятко… — ответил ему второй, дребезжащий от старости.

— Не дитятко, а племянницу. И вообще. — Послышалась возня, потом вскрикнула женщина, не от боли, а скорее от неожиданности. — Убери руки. Тебе волю дай, и в супружескую постель нос сунешь! Прочь, говорю!

Шарахнула дверь.

— Спишь, дорогая? Разве так хорошая жена должна встречать любимого мужа?

— Какого еще мужа? — прокаркала я. Закашлялась. Говорить я действительно отвыкла, на ИВЛ не поболтаешь.

Но сейчас же я не…

Да что вообще происходит?

Комната вокруг меня выглядела словно экспозиция краеведческого музея. В той его части, где «реконструкция быта»…

Стены обтянуты тканью в цветочек, такой же тканью обита софа у окна. Кто бы ни был дизайнером интерьера, он явно помешался на растительных мотивах. Даже изразцы на печке в углу были покрыты цветами. На железном листе у печи горстка пепла, видимо, высыпавшегося из поддувала. Так вот почему дымом тянуло! А пылью… Балдахин вокруг кровати, на которой я оказалась.

Я различаю запахи!

Или нет?

Остро захотелось немедленно что-нибудь понюхать, и судьба тут же подкинула мне эту возможность. Точнее, лощеный тип, который взял стул и уселся рядом с кроватью. Не знаю, что за парфюм он использовал, но шибало за пару метров. И…

Он тоже из музея сбежал?

— Встань и встреть мужа с поклоном, как полагается! — рявкнул тип.

Мужа?

— Да я столько не выпью! — вырвалось у меня.

— Что?

— Я, говорю, столько не выпью, чтобы выскочить замуж за этакого лощеного сопляка.

В самом деле, выглядел он лет на двадцать пять. Хорош, конечно… Лицо правильное, сложен неплохо. Но слишком уж тщательно был зачесан кок на русых волосах, слишком безупречно завязан шейный платок, чересчур белые руки, а уж ногти сделают честь иной моднице — длинные, заостренные, отполированные. Только стразов не хватает. За такое — замуж? А он точно на женщин хочет произвести впечатление?

Это если не вспоминать о том, что я в принципе не собиралась замуж. Сперва было некогда, потом не за кого, а потом привыкла жить одна. Хорошо хоть, никакое животное не завела, пропало бы, бедное…

И уж однозначно я бы не выскочила замуж за парня, который мне в сыновья годится!

— Ты что себе позволяешь! — взвился он. — Как ты разговариваешь со своим мужем и господином?

Какой забористый бред, оказывается, бывает от некоторых вирусов! Выпишут, надо будет у Машки спросить, у нее брат — врач.

Лощеный тип с размаху отвесил мне пощечину.

Я схватилась за горящую щеку. Боль была слишком неожиданной. И слишком натуральной для бреда.

Я еще раз оглядела комнату. Собственные руки — тоже слишком белые и гладкие. Слишком молодые — по моим-то пятый десяток читался прекрасно.

То есть уже не моим. Или моим? Я опустила взгляд на пышную грудь под пышными же рюшечками.

Твою ж…

Неужели это на самом деле?

Я о таком только в книжках читала.

Так что, получается, я… умерла?

Пока я переваривала эту мысль, хлыщ огрел меня по второй щеке.

— Много воли взяла, я смотрю.

Этот удар развеял все сомнения.

Я действительно попала. Кажется, во всех смыслах. И если этот тип так себя ведет, значит, уверен, что отпора не получит.

Он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Бред и горячка — не оправдание. Что у бредящей на языке, то у здоровой на уме.

Столько ненависти было в его взгляде, будто я как минимум утопила его любимого пса.

Да какого лешего! Злость взвихрилась внутри — та горячая злость, что иной раз заставляет мышь плюнуть в морду коту. Я схватилась за его запястье.

— Руку убери! — Для пущей убедительности вдавила ногти ему в кожу, так что хлыщ зашипел и выпустил мой подбородок.

Злость вырвалась из груди, закрутила воздух вокруг меня, вздыбила ему волосы. Одеяло поднялось неожиданно стремительно — прямо ему в лицо. Накрыло, превратив в привидение — явно недружелюбное, судя по ругани, которая донеслась из-под толстого слоя пуха.

— Убирайся, — процедила я. — Я лучше уйду в монастырь, чем останусь твоей женой.

А разбираться с летающей утварью можно и потом. Сейчас есть дела поважнее.

Он рванул одеяло, скидывая на пол. Во встрепанных волосах пушинки, лицо красное от бешенства. Только мне было не смешно. Каков бы он ни был, он оставался сильнее.

— Ах ты дрянь! Откуда у тебя магия?

Какая, к лешему, магия? Хотя как еще объяснить случившееся?

— С кем твоя мамаша тебя наблудила?

— Понятия не имею, — честно ответила я.

Я и о мамаше своей понятия не имею. Уже и искать перестала.

— Оно и заметно. Тоже, поди, дворянина хотела захомутать. Жаль, папаше твоему не ткнуть в нос, что он полжизни рога проносил.

— Да у меня и бабушка согрешила с водолазом, — не выдержала я. — Тебе-то что с того?

Он, кажется, немного успокоился. Снова уселся на стуле, закинув ногу на ногу.

— В монастырь, говоришь… Пару лет назад я бы сказал, что это отличная мысль.

Пару лет? Как она… та, которая теперь я, вообще столько протянула рядом с этим… приличные эпитеты в голову не лезли. Исключительно нецензурные.

— Ты бы освободила меня. Но сейчас… Поздно, дорогая. Слишком много чести. Из-за твоей семейки я, дворянин, теперь женат не просто на глупой и жирной купеческой дочке. Я женат на дочери разбойника и мошенника. Вы опозорили мой род. И поэтому я опозорю тебя. Весь уезд будет знать, что Ветров развелся с женой, потому что она оказалась шлюхой. И дочкой шлюхи, если учесть твою магию.

— Да хоть горшком назови, только в печь не сажай, — фыркнула я.

— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь потом.

Он поднялся со стула, качнувшись ко мне. Я вцепилась в угол подушки, готовая, если что, врезать ему хотя бы так.

Интересно, здесь под кровать ставят ночные горшки? Я бы с удовольствием надела ему на голову.

— Впрочем, ты можешь избежать позора, — ухмыльнулся он.

Я не стала спрашивать, как именно — много чести. Впрочем, этот тип, похоже, и не нуждался в наводящих вопросах: он наслаждался звуками собственного голоса, будто тетерев.

— Закончи то, что начала, прежде чем какой-то дурень вытащил тебя из проруби.

Из проруби? Да ладно, неужели этот мерзавец был настолько дорог…

— Сдохни, сделай милость. — прошипел он.

Хлопнула дверь. Я обессиленно откинулась на подушки. Голова кружилась, и не хватало воздуха. То ли от потрясения, то ли потому, что тело, в которое я попала, тоже выздоравливало после чего-то, связанного с легкими.

«Вытащил из проруби». Что ж, даже если она не наглоталась ледяной воды, зимние купания, как правило, не идут на пользу здоровью.

Воистину, от такого муженька и в прорубь сбежишь. Только — не дождется! Если уж бог, судьба, вселенная или еще какие высшие силы дали мне второй шанс — грех было бы сливать его в угоду чьим-то желаниям.

Тем более желаниям такого товарища, который мне вовсе не товарищ.

Как его хоть зовут-то?

— Анатолий Василич, куда же вы! — послышался из-за двери женский голос с плаксивыми интонациями. — На кого же вы Дашеньку-то мою бросаете?

Значит, тут я тоже Даша. Удобно, не придется привыкать к новому имени. Ветрова по мужу, а мужа — чтоб его! — зовут Анатолий Васильевич.

— Вы же у нее единственная защита остались…

Защита и оборона, ага. От него бы кто защитил. Впрочем, по всему, недолго мне осталось ходить замужней. Оно и к лучшему. Ославит на весь уезд? Грязь не сало, высохло и отстало, ради того, чтобы избавиться от этого мерзавца, можно и потерпеть.

— С тех пор как батюшка ее опочил… — Женщина всхлипнула.

Я тихонько вздохнула. Всю свою жизнь я пыталась найти мать, чтобы у меня была хоть какая-то семья. Хотя и понимала, что искать ее бесполезно. Про отца и смысла думать не было. И здесь я снова сирота, только, судя по всему, лишилась родителей совсем недавно. Ладно хоть тетка есть.

И, самое главное, я — есть.

А какая я?

Я выползла из кровати и пошатываясь побрела к окну, у которого стояло что-то похожее на туалетный столик.

Да… не модель.

Но и не жирная. Крепко сбитая, я бы так сказала. Тот типаж, когда и коня на скаку, и в горящую избу… но выглядеть стройной будет лишь исхудав до такой степени, что седалищные бугры начнут продырявливать одежду. Довольно милое личико, если не обращать внимания на болезненную бледность и синяки под глазами. Натуральная блондинка, но и ресницы и брови достаточно заметны. Вот голову надо вымыть. И… Да и самой бы вымыться неплохо.

— Батюшке ее нужно было думать, когда убивал и мошенничал, с кем его дочка останется, когда его посадят.

Интересно, «батюшка» такой же убийца и мошенник, как я — потаскуха? Или на самом деле?

— Так всегда же было, муж — первая защита. Захар Харитонович для того дочку за вас и выдал. И на приданое не поскупился…

Ветров расхохотался.

— Приданое? Купеческими деньгами покупать дворянскую честь?

Так… Он меня достал. Даже силы откуда-то взялись.

Я прошагала к двери, толкнула ее со всей дури. Дверь ударилась во что-то мягкое, послышалась нецензурная ругань. Я с трудом удержалась, чтобы не показать мужу язык.

— Раз дворянская честь не продается, не соизволишь ли ты вернуть мне мое приданое?

— Приданое? Ты смеешь вспоминать о приданом? После того как вы меня обманули?

— Да рази ж мы… — плаксиво протянула тетка.

Ветров отмахнулся от нее будто от мухи, продолжая смотреть на меня так, будто хотел испепелить на месте.

— Твой отец обещал, что к следующим выборам его старший сын станет председателем дворянского собрания!

— Тебе-то что с того? —  Как же кружится голова! До чего унизительно и некстати быть слабой! — Тебя-то это явно не касается.

— Еще как касается! — взвизгнул он. — Твой братец, когда бы стал председателем, подвинул бы Северского, который меня не выносит!

— А у него нет причины? — фыркнула я.

Не знаю, что там за Северский, но мне и четверти часа общения хватило, чтобы тоже перестать выносить этого типа.

— Он зазнавшийся, самовлюбленный ублюдок… Должность моего родственника открыла бы мне возможности! И я бы их не упустил!

— Не упустил возможности воспользоваться грязными купеческими деньгами. Заработанными убийствами и мошенничеством.

— Заткнись! Я не знал!

Может, и правда не знал.

— Так где они, Анатоль? Где деньги? Грязные деньги, которые стали моим приданым? Если тебе не нужна жирная купеческая дочка и дворянская честь не продается, верни их.

Если «мой» батюшка — мошенник и убийца и это доказано судом, имущество наверняка конфисковано. Но даже если бы я знала, что мои сундуки ломятся от золота, Ветрову не оставила бы ни копейки. Из принципа.

— Я потратил на вашу семейку два с лишним года! Твое приданое хоть как-то компенсировало это.

— То есть ты его растранжирил, — кивнула я.

Кто бы сомневался.

— Это была плата за то, что ты вошла в высшее сословие! В дома, куда иначе тебя дальше кухни бы не пустили! Это плата за право носить имя Ветровых!

— Плата фальшивым свидетелям, которые подтвердят мою измену, ты хотел сказать?

Все-таки не зря я в свое время любила историю, хоть потом пошла учиться совсем по другой специальности. Что-то в голове осталось.

Тетка ахнула. Муженек стиснул кулаки. Я не унималась.

— Сдается мне, батюшка здорово проторговался. Что ж, я станцую на столе от радости, когда нас разведут. А теперь — вон из моего дома!

— Анатолий Василич, не слушайте, бредит она…

Слушать он и не собирался — шарахнул дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

И не успела я опомниться, как опять схлопотала по лицу. Теперь уже от тетки.

Я оцепенела от неожиданности. Да что у них здесь за мода такая!

— Взбесилась ты, что ли! Ласковое теля двух маток сосет, а ты! Нет чтобы порадоваться — пришел проведать! Нет, чтобы приласкать да ублажить!

Она снова размахнулась, но в этот раз я поймала руку.

— Ублажать? Этого? Да его поленом отходить, и то много чести…

Тетка дернулась, вырываясь. Я не стала удерживать. Еще не хватало драться со старухой.

Интересно, сколько ей на самом деле лет? Обрюзгшая, со скорбными складками у рта, с лицом человека, который забыл, когда в последний раз радовался хоть чему-то. Немолода, судя по голосу, но…

Я проглотила слова, которые вертелись на языке, и добавила куда тише:

— Тетушка… Ты действительно считаешь, что нужно ублажать человека, который…

Который меня ударил — но и тетка меня ударила, так что вряд ли для нее рукоприкладство — аргумент.

— …вслух пожелал мне сдохнуть?

Пусть она любит не меня, а другую Дашу. Должна же любить? Или, как муж, рассматривает ее — теперь уже меня — только как источник денег?

Она всплеснула руками.

— Так мало ли что мужик в сердцах скажет? Батюшка твой вон и на язык невоздержан был, а рука до чего была тяжелая! Так что ж с того? Он муж, над всеми домочадцами господин.

Пожалуй, я и без господ проживу.

— Матушка твоя мудрая была женщина. Гневается муж — она ему с поклоном стопочку поднесет.

— С цианидом, надеюсь? — не удержалась я.

Тетка пожевала губами, переваривая незнакомое слово.

— С закусочками. Потом чаю нальет, с медком, пирогов сладких подаст. А как от наливочки-то разморит да от пирожка сладкого все слипнется, так, глядишь, и мужик добрый да ласковый стал.

Она промокнула глаза краем платка.

— Жаль, не успела она тебя научить, как с мужиком правильно обходиться. Вот и творишь…

— Вот пусть тот медок отцу на том свете все и склеит, — проворчала я. — И мужу на этом. По мне, чем такой муж, так лучше вовсе никакого.

— Ополоумела, как пить дать ополоумела! — запричитала тетка. — Господи, за что мне наказание такое на старости лет? Муж в могиле, детки в могиле, сестра в могиле! Думала, хоть племянникам на старости лет порадуюсь, так один в могиле, второй на каторге, а ты…

Она разрыдалась.

Я смотрела на плачущую чужую женщину. Толстую, немолодую — хотя, по моим меркам, она не должна быть вовсе уж старой — и пыталась найти в себе… Что? Любовь? Так я ее едва знаю. Сочувствие? Наверное, где-то оно было. Где-то там, за слабостью, одышкой и страхом.

Потому что страшно мне было до головокружения. Я одна в чужом теле. В чужом мире, где женщина в ответ на побои может лишь с поклоном поднести ужин.

Рассчитывать не на кого, кроме самой себя, а я сейчас и на ногах-то не слишком крепко стою. В самом что ни на есть прямом смысле. В голове опять противно зазвенело, и замерцали мушки перед глазами.

Стук копыт с улицы прервал мои мысли.

— Петр Лексеич приехал! — ахнула тетка. — Раз уж ты поднялась, одевайся. Немедленно!
________________
Дорогие читатели, рада привестствовать вас в новой истории. Будем печь пряники, гулять под снегом и радоваться зиме в Рутении.
Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять, и помните что сердечки и комментарии радуют автора и стимулируют муза.

С неожиданным, совсем не старушечьим упорством тетка заволокла меня обратно в спальню. Я не сопротивлялась: силы закончились. Все, чего мне хотелось прямо сейчас, — свалиться в кровать и прийти в себя. Нет, сначала открыть окно, а потом свалиться и прийти в себя.

Однако удалось мне только рухнуть в какое-то кресло, пережидая, пока развеется пелена перед глазами.

— Что сидишь, кулёма, — окрикнула тетка, и тут же мне в лицо прилетело что-то белое. — Говорят тебе, одевайся! — Она откинула крышку здоровенного сундука. — Или намерена к постояльцу в одной рубашке выйти?

— Я вообще не намерена ни к кому выходить. И для начала — помыться бы.

— Помыться, — передразнила она. — Оденешься, сходишь на кухню да сама себе воды и принесешь. Чай, не барыня.

— Вообще-то барыня, — заявила я из какого-то непонятного мне самой чувства противоречия.

Жена получает не только фамилию, но и титул мужа, и выходит, что я дворянка. Пока. Эта мысль меня позабавила. Хочу быть столбовою дворянкой — вспомнилось из детства. Так я и не узнаю, почему столбовой. А может, как раз и узнаю.

Интересно, получится дорасти до владычицы морской? Желательно самостоятельно, а не выскочив замуж за еще одного мерзкого типа. Рыбка-то точно не поможет.

Я хихикнула. Как бы не свихнуться от избытка новых впечатлений. Или я уже свихнулась?

— Смех без причины — признак дурачины! — рявкнула тетка, выдергивая меня из кресла.

Быстро, будто с манекена, стащила с меня рубашку и надела другую. На этой кружев было чуть поменьше, и сама она выглядела тоньше. Настолько тонкой, что не прикрывала вообще ничего, хоть и доходила до пят.

— Барыней ты была у мужа в доме. Не смогла мужу милой стать…

— Да ему только деньги милы, сама же слышала!

От возмущения я даже не стала сопротивляться, когда меня облачили в еще одну сорочку поверх первой. Такую же полупрозрачную.

— Слышала, и как ты ему дерзила, слышала. — Тетка ловким движением закрутила мою растрепавшуюся косу в дульку, воткнула в нее шпильку — я вскрикнула, когда острая железка царапнула кожу — и водрузила мне на голову кружевной чепец.

— Вот так. А теперь пошли.

— Куда? В стриптиз-клуб?

В самом деле, несмотря на две сорочки, при желании можно было бы разглядеть, что я теперь натуральная блондинка везде.

— Куда-куда? — переспросила тетка.

— На кудыкину гору! — огрызнулась я. — Никуда я не пойду в таком виде! Дай мне нормальное платье или скажи, где его взять!

— Что поделать, если у господ мода такая срамная. Тьфу! — Она прижала ладонь к груди губам и ко лбу и заметно подуспокоилась. — Пойдем. Познакомишься с Петром Лексеевичем, да не смей ему дерзить. Улыбайся, глаза держи долу и делай все, что он прикажет. Все, поняла?

Уж как не понять. А меня спросили?

— Да ты вконец офонарела? — возмутилась я. Содрала с себя верхнее прозрачное безобразие, швырнула в тетку. Бросок не удался — невесомая ткань развернулась в полете и опустилась на пол. — Хочешь бордель устроить, иди сама улыбайся! Может, кто и позарится!

Она привычно размахнулась, но я была начеку. Тетка задергалась, вырываясь, однако в этот раз я вцепилась в нее изо всех тех невеликих сил, что у меня оставались.

— Да баба в твои года и слов таких знать не должна! — завизжала она. — «Бордель»! Прав твой муж, потаскуха ты и есть!

Она размахнулась другой рукой, я поймала и эту.

— Да я бы и лешему, и бесу лысому улыбалась, если бы на меня кто позарился, — продолжала разоряться тетка.

Попыталась лягнуть меня в колено, я изогнулась, уворачиваясь. Ситуация становилась откровенно идиотской, но я все еще не настолько разозлилась, чтобы всерьез драться со старухой.

— Бабе без мужика житья нету, проще уж сразу в воду! Приданое ты свое не удержала, мужа не удержала, жить как собираешься?

Она дернулась еще несколько раз. Притихла. Заискивающе заглянула мне в лицо.

— Дашенька, о тебе же пекусь. Будь ты хваткая, как другие бабы, я бы, может, за тебя и не боялась так. Пристроилась бы как-нибудь. А ты ж вся в матушку, кулёма кулёмой. Как жить-то теперь?

— А как люди живут? — проворчала я, не торопясь ее отпускать.

— Так и живут, пристраиваются кто как может. Дашенька, окстись, милая, не до гордости сейчас. После того как батюшка твой в тюрьме помер, от денег-то ничего не осталось, дрова купить не на что. Только и есть, что крыша над головой, я ж потому постояльца и пустила, что денег совсем нет. От управы постановление пришло снег перед лавкой расчистить, а на что прикажешь дворника нанимать?

Какой уж тут дворник, когда на дрова денег нет? Дела, кажется, еще хуже, чем мне показалось поначалу.

От этой мысли опять подкатило головокружение. Второй шанс оказался не таким уж сахарным, похоже, и здесь придется карабкаться изо всех сил, чтобы не сорваться.

Да плевать! Единственное, что невозможно исправить, — смерть, со всем остальным как-нибудь справлюсь.

Только бы в себя прийти.

Пока я переваривала новую информацию, тетка, кряхтя, подняла с пола платье и снова напялила на меня.

 — Вот так, вот и умница. Коли Анатолий твой с тобой разведется, замуж тебя второй раз все равно никто не возьмет. А Петр Лексеич — мужчина хоть куда, приголубишь его, глядишь, и он тебе отплатит. Помни, ласковое теля двух маток сосет.

По босым ногам пробежал холод. Из-за спины донеслось:

— Сударыни, с чего вы взяли, будто я нуждаюсь… в подобных услугах?

Я огляделась. В дверном проеме стоял широкоплечий мужчина, разглядывая меня с брезгливостью, достойной дохлого таракана.

Тетка вскрикнула.

— Петр Лексеич, вы не так…

— Я все прекрасно понял.

Мужчина и в самом деле был «хоть куда» — уже не юнец, но далеко не старик. Осанка — любой король позавидует. Волосы чуть длинноваты, на мой вкус, седые нити выделялись на черном, но их было немного. Это серебро удивительно подходило к жесткому лицу, подчеркивая не возраст, но опыт.

Вот только в голосе его было столько надменности, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь потяжелее платья. Тем более что на меня он уже не смотрел.

— Анисья Ильинична. Как ваш постоялец я вправе рассчитывать, что к моему появлению дом будет протоплен, в комнатах — чисто и проветрено, ужин готов. Мы с вами обговорили это заблаговременно, однако…

— Сейчас, барин, сейчас все сделаю. Простите дуру, больно уж радость нежданная, не чаяла, что Даша с постели встанет.

— Я вижу, — усмехнулся он. — Повторяю, я не покупаю публичных девок. Я для этого слишком брезглив.
________________
Дорогие мои, спасибо что остаетесь с героями. График выкладки два дня через один, завтра выходной. А чтобы вы не скучали, тем, кто пока не знаком с Рутенией предлагаю познакомиться с и

Я вспыхнула, от возмущения разом забыв все слова.

— Я жду горячую воду и ужин, — отчеканил он, прежде чем исчезнуть в коридоре.

В комнате повисла тишина — вязкая, оглушительная.

Его слова были хуже пощечины. На удар хотя бы можно ответить ударом: уж что-что, а драться я умела едва ли не с младенчества, неважно, насколько сильнее или старше противник. Пара сотрясений и сломанный нос не красят девушку, зато я заслужила репутацию «отмороженной» и относительную неприкосновенность.

Бить морду постояльцу — единственному источнику дохода — явно не стоило, а играть словами я так и не выучилась за всю жизнь. И его предпоследняя фраза теперь звенела в голове, будто эхо, отражавшееся от стенок пустого черепа.

Я заставила себя вдохнуть. Медленно выдохнуть. Оскорбление как лекарство — действует только когда принято внутрь.

Мне не в чем себя упрекнуть. В конце концов, мало ли гадостей я слышала от мужчин за свою жизнь? Жила-была девочка — сама виновата…

Тетка вдруг завыла — громко, как по покойнику.

— Да за что же мне это, горемычной? Полжизни в чужом доме из милости прожила, а теперь и вовсе по миру пойду? Он же съедет! Съедет, и мы обе по миру пойдем! Ладно ты, мужу в ноги бросишься…

— Уйди, — выдавила я. Не своим, сиплым голосом.

Злость и обида требовали выхода. Еще немного — и я сорвусь. Потом самой будет стыдно, потому что единственная, на ком здесь можно сорваться, — тетка. А какова бы она ни была, я еще не настолько опустилась, чтобы лупить старуху. Я сжала кулаки, вцепившись ногтями в ладони. Вдох. Выдох. Как там меня учили. Пять предметов в поле зрения. Печь…

Голос тетки ввинчивался в мозг не хуже соседской дрели.

— А мне что делать? На паперти сесть? Печешься о тебе, печешься, о дуре окаянной, а ты все мои старания по ветру пустила! Гордыней своей да упрямством! Что же делать-то теперь, что?

А ведь ей тоже страшно, дошло до меня. Может быть, даже страшнее, чем мне. Я знаю, что такое выживать, — и потому знаю, что выживу и здесь. После детдома я точно так же оказалась в практически неизвестном и совершенно непонятном мире. Пару раз в юности мне доводилось голодать по-настоящему — с тех пор я научилась предусмотрительности. Просить милостыню мне никогда не приходилась, и я этого не боялась.

Но эта тетка «полжизни прожила у чужих из милости». Не на меня сейчас она кричала. На свой страх перед нищей старостью. Действительно нищей. Я могу надеяться на свою новую молодость и старый опыт, пусть он и не до конца применим в этом мире. Она — стара и немощна. Ей страшнее.

И значит, из нас двоих старшая — я. Пусть и не по возрасту и не по виду.

Я взяла ее руки — с проступившими венами, с узловатыми суставами. Сжала чуть сильнее, чем следовало, заставляя обратить на себя внимание.

— Тетушка Анисья… Бог не выдаст — свинья не съест.

— Хорошо тебе… — всхлипнула она. Но выцветшие от старости глаза смотрели на меня с надеждой.

Я заставила себя улыбнуться.

— Все мы в руках Его. Делай что велено. А я сейчас оденусь и помогу. Есть еще в доме дрова?

Она кивнула.

— Вот и подбавь ему в печь, чтобы не ворчал. Вода горячая есть.

— Котел надо растопить. Я собиралась, да Анатоль Василич мальчишку прислал, что заедет. Обо всем забыла, бросилась обед готовить. А он…

— Вот и растопи котел, а пока топится, подай обед постояльцу. Он, по крайней мере, за это заплатил.

— Не знаю я, как по-барски-то подавать…

— Значит, идешь к нему, кланяешься и просишь — научите, мол, некому было показать, как по-благородному заведено. Глядишь, и не будет ворчать, что долго ждать приходится. А я, как нагреется, воды ему натаскаю.

Если не свалюсь по дороге.

— Да куда тебе воду-то таскать, бледная, как покойница, — вздохнула она. — Лежи уж, выздоравливай.

— Иди, тетушка. — Я легонько подтолкнула ее к двери. — Прорвемся.

Ее лицо просветлело. Как немного надо некоторым людям. Просто чтобы кто-то рядом оказался сильным.

Достаточно сильным, чтобы тащить не только себя, но и других.

Я закрыла дверь и сползла по ней спиной, вцепившись зубами в ладонь, чтобы не завыть в голос.

Любящий муж, готовый собственноручно запихнуть меня в прорубь, чтобы решить все собственные проблемы.

Любящая тетушка, готовая подложить меня квартиранту за тарелку супа и вязанку дров.

Надменный постоялец, который смотрит на меня как на дохлого таракана.

Никто из них не должен видеть моих слез.

И не увидит.

Правда, слезы уже текли. Горячие, злые. Не слезы жалости к себе — а слезы обиды и возмущения.

— Назло вам всем не сдохну, — прошептала я, вытирая их ладонью.

Я заставила себя подняться с пола — ледяного, по правде говоря. Внизу был то ли подвал, то ли нежилое помещение. Зато моя комната была натоплена будто баня. Дрова не на что купить — похоже, тетка все же по-своему любила племянницу, если не жалела на нее, то есть меня, дров.

В глазах темнело, голова кружилась, но если я остановлюсь, если начну жалеть себя — сорвусь. Буду рыдать и рыдать, пока не обессилею окончательно. Иногда слезы действительно исцеляют, но сейчас был не тот случай.

Я не буду спать в провонявшей потом постели. Не буду ходить с грязной головой и немытым телом. Не буду ждать, кому еще тетка соберется меня предложить.

И значит, рассиживаться некогда.

Я сунулась в тот же сундук, где копошилась тетка. Вытащила еще с пяток платьев, которые больше показывали, чем скрывали. Подошла к окну. В комнате уже стоял полумрак, впрочем, на улице было ненамного светлее — сумерки лишь немного смягчал снег, укрывавший землю и деревья.

Снег! Так вот почему в доме так холодно!

Стоп, Анатоль же говорил про прорубь, чего это я. Шок, наверное.

Я оглянулась на сброшенное на пол прозрачное недоразумение. Неужели у господ, в смысле дворян, сейчас действительно такая мода? Тут безо всякой проруби пневмонию заработаешь! И воспаление придатков заодно.

Не особо церемонясь, я выгребла содержимое сундука на пол. Вот это уже лучше. Кашемировая шаль, точнее, палантин, такой объемный, что при желании я могла бы задрапироваться в него, будто в тогу. Халат на вате. Длинный, до земли. Как бы в полах не запутаться. Я продолжала выбирать вещи. Плотные льняные сорочки и пара шерстяных платьев. Штаны бы какие…

Я хихикнула, опомнившись. Да, джинсы и пара просторных свитеров не помешали бы, конечно, но придется учиться носить юбки в пол. Может быть, это окажется не так трудно, как я ожидаю: тело-то наверняка помнит.

Я завернулась в халат, невыносимо жаркий. Надо сказать тетке, чтобы не топила мне так. Валенки, теплый халат, пуховая перина и пуховое же одеяло — есть возможность поэкономить дрова.

Мысль о дровах неизбежно потянула за собой другую. Растопить бы сейчас баню, попариться как следует, смывая с себя липкий болезненный пот. Несмотря на свою городскую жизнь, я любила баню: в ней усталое грязное тело превращается в легкое и чистое, и вдвойне хочется жить.

Но в темноте баню не топят, и дрова все же надо экономить. Котел еще не разошелся. Может, хоть чайник кипятка найдется? И мыло, хотя бы хозяйственное? Про шампунь, наверное, можно и не думать.

Я стащила с головы чепец, выдернула шпильки, позволяя косе развернуться. Ох, какая же красота! В первый раз вижу на живом человеке косу действительно толщиной с руку. Однако этакую красоту придется сушить весь остаток вечера, если не до утра. Но деваться некуда. Мне казалось, будто я вся пропиталась запахом болезни и слабости. Я снова запахнула халат, огляделась. Еще немного, и в комнате станет темно хоть глаз выколи. Где же свечи?

Я осторожно обошла комнату, но так и не нашла ни одной свечи. Зато обнаружила светец. Чугунную подставку с расщепом вверху, в который была вставлена лучина. Еще кучка таких же лежала рядом с подставкой.

Лучина! Господи, куда я попала?!

Ничего. Столетиями люди прекрасно обходились такими, с позволения сказать, светильниками. Разберусь, что здесь и как — придумаю, как заработать хотя бы на свечи, если керосиновых ламп еще нет. Об электричестве, похоже, не стоит и мечтать.

За окном вроде бы просветлело. Я выглянула — сквозь ветки дерева пробивалось пятно света. Уличные фонари. Уже неплохо, значит, не совсем уж в беспросветной глуши мне предстоит жить. «Городская управа велела снег убрать», — вспомнила я. Значит, здесь заботятся о внешнем виде города и каком-никаком благополучии горожан.

Я поджала озябшие пальцы ног, переступила с одной на другую. В который раз огляделась. Из-под кровати торчал валенок. Вот и отлично.

Обувшись, я открыла кочергой дверцу печки и запалила лучину. Пристроив ее в расщеп светца, посмотрела по сторонам.

И обнаружила, что в комнате целых три двери, а я не помню, в которую из них вышла тетка.

Чувствуя себя богатырем на распутье, я толкнула ту дверь, что была ближе всех к уличной стене.

Совмещенный санузел и гардеробная в одном флаконе. Ни одного окна. В углу — самый настоящий трон с сидушкой под крышкой и дырой, под которой обнаружилось ведро. Пока чистое. Я долго таращилась на него, пытаясь вспомнить, когда же в нашей стране появилась канализация, но так и не вспомнила. Впрочем, вряд ли бы мне это помогло узнать век. Во-первых, достижения цивилизации никогда не распространялись равномерно. Во-вторых, не факт, что здешняя история пересекается с известной мне. Если в мире есть магия, цивилизация может развиваться совершенно по другому пути и с совершенно непредсказуемой скоростью. В-третьих — я не историк, и с этого, пожалуй, и стоило начать.

Все в этой комнате словно сбежало из исторического фильма, однако назначение всех предметов было очевидно. У стены — стол с каменной столешницей, на которой стоял позеленевший медный таз и такой же потерявший вид кувшин. Ничего похожего на мыло, но на глиняной тарелке лежала губка. Округлая, видимо, натуральная. Воды, разумеется, не было. Надо будет принести.

На противоположной от стола стене виднелись крючки, на которых висели платья. Нормальные, шерстяные платья, цветастые шерстяные же платки — словом, наконец-то одежда по сезону, а не прозрачное безобразие. Будет во что одеться, когда я приведу себя в порядок.

Вернувшись в комнату, я толкнула еще одну дверь. Длинный темный коридор. Пахло пылью и той затхлостью, что иногда поселяется в домах стариков. Сколько же лет было отцу? Братьям? Как давно они в тюрьме? Надо будет осторожно порасспросить.

Задаваться вопросом, почему Даша, в которую я попала, не навела чистоту в доме, было глупо. Наверняка жила у мужа, а когда тот выставил… с пневмонией много не наубираешься. Кажется, тетка давно рассчитала всю прислугу и жила тут по своему разумению, пока не решилась сдать полдома постояльцу.

Но почему тот согласился поселиться в таких условиях? Я припомнила идеально выбритое лицо, темный сюртук, на котором любая пылинка выглядела бы чужеродной. Запах цитрусового одеколона с хвоей, оттененный легким ароматом полыни, которой он, похоже, перекладывал одежду от моли.

Не сочетался этот человек с пыльным затхлым домом. Неужели внешний лоск скрывает безденежье? Или есть другие причины?

Я потопталась на пороге коридора и отступила. Сперва загляну в третью дверь.

Еще одна комната. Спальня?

Здесь старостью пахло еще сильнее. На узкой кровати лежало лоскутное покрывало и горы подушек, подушечек и совсем маленьких думок — но ни одна не выглядела новой и чистой. Возможно, конечно, дело было в тусклом свете лучины, а может, и в моем воображении, но все в этой комнате — половик из тканевых полос, лоскутное же покрывало поверх сундука, темный платок, повешенный на вбитый в стену гвоздь, казалось раза в два старше самой тетки. Единственным светлым пятном в этой комнате была чайная пара на столике у окна и стоявшая там же миниатюра.

Я долго вглядывалась в выцветшее изображение на слоновой кости. Пышнотелая молодая женщина с щекастым ребенком на руках. Розовое кружевное платьице наводило на мысли о девочке, деревянная лошадка в руках больше подходила мальчику. Устав гадать, я вернула портрет на место и толкнула дверь в стене, противоположной той, откуда я вошла.

Ну и планировочка! Одна проходная комната за другой. Похоже, мне здорово повезло, что моя комната была торцевой. Пусть не такая просторная, как остальные, зато и не проходная.

Посреди комнаты царствовал — иначе и не скажешь — овальный стол из полированного дерева. У стены стояла «горка», заставленная фарфором. Если нет денег на дрова, почему бы не продать парадный сервиз и не перейти на что-то поскромнее? Тем более что какую-то мебель отсюда уже продали, судя по темному квадрату на обоях.

Здесь тоже одна дверь вела в коридор, вторая, судя по всему, в следующую комнату.

Ее я и толкнула — и обнаружила, что эта комната не пуста. В кресле у печи, закинув ногу на ногу, в халате, с газетой восседал постоялец.

Я хотела извиниться, но под тяжелым взглядом язык прилип к нёбу.

Мужчина молча поднялся. Так и не выпустив из руки газету, другой рукой жестко взял меня под локоть. Все в том же гробовом молчании — мои валенки ступали беззвучно, как и его войлочные тапки — подтащил меня к двери, не той, через которую я вошла, а другой, и, так и не сказав ни слова, выставил в коридор. Будто выволок за шкирку нашкодившего котенка.

Дверь захлопнулась.

Я осталась в полумраке коридора, не в силах пошевелиться. Тело одеревенело. Я видела только эту гладкую деревянную дверь перед собой, а в ушах стоял тонкий, навязчивый звон. Щеки и уши горели так, будто меня на самом деле ударили — наотмашь, перед толпой.

А потом меня затрясло. Мелкая, противная дрожь пробежала по рукам, по спине, заставила застучать зубами. И вместе с дрожью пришла слабость. Свинцовая, высасывающая все силы. Ноги стали ватными. Еще секунда — и я бы просто сползла по стене на грязный пол.

Не дождется!

С этой мыслью я развернулась и поплелась по коридору.

После всего, что случилось, мне расхотелось заглядывать в двери. Только отметила краем сознания узкую винтовую лестницу в конце коридора — рядом с дверью, из которой меня выставил постоялец. Похоже, именно она стала по крайней мере одной из причин, по которым он согласился поселиться у тетки — возможность в любое время беспрепятственно покинуть дом и вернуться, не дожидаясь, пока хозяева впустят. Наверняка и собственный ключ потребовал.

Что ж, тем лучше, меньше придется пересекаться с этим типом.

Я поплелась дальше. Там, где чужие пальцы вцепились в локоть, до сих пор чувствовалось тепло — наверное, от злости. Она придавала сил, даже в голове перестало звенеть. Съесть бы что-нибудь, глядишь, и вовсе в себя приду.

Огонек лучины вырвал из темноты кованое ограждение с полированными перилами. Я подошла ближе. Это была не лестница, а настоящее произведение искусства. Широкие пролеты, квадратом уходящие вниз, в непроглядную темноту. Ступени, похоже, мраморные. Перила из темного дерева — не удержавшись, я провела по ним ладонью.

Бессмысленная, вызывающая роскошь посреди запустения.

Что-то плеснуло. Снизу донеслись шаги и пыхтение. Я подпрыгнула, свесилась через перила с лучиной на вытянутой руке. В таком доме самое место призракам.

В темноте что-то задвигалось.

— Кто там? — окликнула я.

Голос дрогнул, и я разозлилась на себя. Уважающим себя привидениям положено выть и греметь цепями, а не пыхтеть и отдуваться.

— Дед Пихто, — донесся снизу дребезжащий голос.

Я фыркнула и поспешила вниз. Все же эти лучины — сущее издевательство, глаза сломаешь, прежде чем что-нибудь разглядишь. Наконец из полумрака проявилась тетка. На плечах у нее лежало коромысло, на котором висели два деревянных ведра. Снова плеснуло, вода разбрызгалась по мрамору.

— Что тут бродишь? — проскрипела тетка. Лицо ее побагровело, лоб блестел от пота. — Иди немедленно ложись, выздоравливай. Завтра уже набегаешься.

Вода. Для постояльца и для меня. Два полных ведра на одной старухе.

— Давай помогу, — шагнула я к ней, протягивая руки к одному из ведер.

— Изыди! — гаркнула тетка так, что я отшатнулась. — Еще не хватало, чтоб ты последние силенки растеряла! Он и так недоволен, а если ты свалишься да воду разольешь? Снова тащить, да еще и убирать за тобой придется. Марш в постель, кому говорю!

Не дав мне опомниться, она довольно бодро зашагала вверх, оставляя за собой дорожку из лужиц. Тоже, наверное, на адреналиновой тяге. Я устремилась за ней, поскользнулась на мокром мраморе и едва не сверзилась. А когда восстановила равновесие, тетка уже одолела половину пролета.

То ли завидовать такой бодрой немощи, то ли… Я ругнулась про себя на чужое упрямство, замешанное на странной, искалеченной заботе. Тетка прошаркала в сторону комнат постояльца. Мне пришлось остановиться на последней ступени, чтобы отдышаться.

И все-таки хотя бы о себе позаботиться нужно самой.

Развернувшись, я пошла в противоположную сторону — искать кухню. Если уж я встала на ноги, то сидеть без дела, пока старуха таскает ведра, я точно не собиралась.

Кухня обнаружилась напротив средней двери из моей комнаты — если бы я не замерла в нерешительности, глядя в темноту, а сразу пошла вперед, нашла бы ее быстро. И не опозорилась бы второй раз за вечер.

Однако все попытки самобичевания вылетели у меня из головы, едва я переступила порог. Свет лучины отразился в белом кафеле.

Белом! Кафеле!

Я подошла поближе. Изразцы. На огромной печи, по виду напоминающей русскую. Я медленно обошла помещение.

Это было не просто место для готовки. Это был настоящий кулинарный цех. Профессионально спланированный — даже с высоты современных знаний было почти не к чему придраться.

Вдоль одной стены — целый комплекс. В дальнем углу — массивная русская печь, ближе к другому — маленькая аккуратная печка с двумя чугунными дверцами, за которыми обнаружились духовки с чугунными же листами. Между ними устроился котел, вмурованный в кирпичное — и тоже облицованное образцами — основание. От котла отходил кран. Я протянула руку к чугуну и едва не завизжала от восторга. Горячая вода! У меня будет горячая вода!

Посреди комнаты стоял исполинский разделочный стол из цельных досок, рядом — стол поменьше, очевидно, для теста. Вдоль противоположной стены тянулись в три ряда полки, уставленные медными и керамическими кастрюлями, сотейниками, сковородками и котлами. Идеальный порядок: вся посуда была выстроена «в ранжир», от большой до маленькой, как солдаты на плацу. Сейчас этот армейский строй покрывал ровный слой пыли, медь не блестела, а зеленела в свете лучины. Ничего. Отчищу. Было бы что чистить.

Но вся эта почти современная роскошь перечеркивалась двумя огромными бочками с водой, стоявшими у входа. Я мысленно прикинула объем такой бочки, высоту этажа: потолки терялись в темноте. Да уж. Не натаскаешься.

Раз тетка с этим справлялась, значит, и я справлюсь. Я хотя бы молодая и здоровая. Почти.

Я еще раз огляделась, откинула полотенце с корзины на столе. Хлеб. Белый. Разом откусила половину ломтя. Надо бы поставить кипяток запить, а то мало ли что плавает в этих бочках.

За спиной зашаркали шаги. Я обернулась.

— Вода из реки?

— Из колодца, — удивленно проворчала тетка. — Во дворе же колодец, наш, собственный. Ты что, забыла?

Городской колодец… В голове тут же всплыла вся таблица Менделеева. Впрочем, нет. Едва ли здесь технологии дошли до такого уровня развития. Скорее всего, в воде исключительно натуральная кишечная палочка в комплекте с холерным вибрионом или еще чем-нибудь этаким. Словом, пить только кипяченую, да и мыться, пожалуй, с осторожностью.

— Забыла, — сказала я. Пожалуй, этой отговорки и стоит придерживаться. — После болезни все в голове путается. Кухню эту матушка обустраивала?

— Да где там! Батюшка это твой. Любил людям пыль в глаза пускать. Нанял, значит, арх…

— Архитектора, — подсказала я.

— Да. Чтобы дом выстроил не хуже, чем у самого князя, и кухню обустроил на манер лангедой… тьфу, язык сломаешь. Словом, заморской. И повара нанял заморского нам готовить, а кухарку — для людей. Только скажу я тебе, того заморского повара Захар Харитонович быстро прогнал. Не умел тот готовить, пыжился только. Надо ведь как — чтобы еда в живот камнем ложилась. Чтобы как поел — так в сон и клонило. А этот что? Наготовит какой-то травы, каких-то соусов, что покушал, что…

— Радио послушал, — хихикнула я и тут же прикусила язык.

Тетка подозрительно уставилась на меня.

— А ты чего хлеб пустой жуешь?

Она сняла с печи горшок, поставила передо мной. Пахнуло вареной капустой и кислотой.

— Щец вон поешь. Добрые щи, ложка стоит.

Ложка действительно стояла. Я вгляделась в мутное варево, принюхалась — теперь в нем различалась не только капуста, но и перекипевший жир.

— Чего нос кривишь? — обиделась тетка.

— Где тарелку взять? — вопросом на вопрос ответила я.

Тетка молча грохнула передо мной глиняной миской. Я положила себе немного, хотя желудок отчаянно требовал еды. Жир обволок язык. Я поморщилась.

— Да уж, куда нам до заморского повара! — Тетка демонстративно убрала со стола горшок.

Я не стала протестовать: все равно много съесть не получится. Вместо бархатистого бульона — жирная пленка. Капуста, которая должна была медленно томиться в печи, перекипела, развалилась на водянистые ошметки. Репа вместо картошки — полбеды, но недоварена и потому горчит. Горечи добавляет и лаврушка, которой сунули чересчур щедро, да еще и в самом начале варки. Так что даже кислота от недостаточно промытого крошева — заквашенных верхних капустных листьев — не перебивает этот привкус. На этом фоне избыток ржаной муки, превратившей бульон в жидкое тесто, выглядел сущей мелочью.

Я не винила тетку. С приготовлением еды так же, как с любым другим навыком — нужны правильные инструкции и регулярные тренировки. Но если кто-то скажет, что не умеет, допустим, плавать, его никто не осудит. А стоит женщине признаться, что она не умеет или не любит готовить, слыть ей плохой хозяйкой. Однако ведь и к хозяйству нужен талант.

Я кое-как впихнула в себя щи — чтобы были силы, нужна пища — и вспомнила.

— Постояльцу еду отнести?

Тетка сразу сдулась, лицо ее приняло привычное испуганно-услужливое выражение.

— Да я сама отнесла, куда тебе.

— Всем доволен?

Не удивлюсь, если он высказался.

— Вроде да, во всяком случае, не возмущался. Только просил передать… — Она выпрямилась, и на секунду в ее голосе прорезались ледяные, надменные нотки Петра Алексеевича: — «Я бы хотел побольше приватности».

— «Приватности», — фыркнула я. — Сам-то по чужим спальням шастает.

— Так на двери же не написано, где спальня. Он, говорит, хозяйку пошел искать.

— И вообще, запираться надо…

До меня вдруг дошло, что за все время в этом доме я не видела ни одной задвижки на двери. На сундуках висели замки, да. Но не на межкомнатных дверях — а ведь они проходные! Какая уж тут приватность!

Я вздохнула. Подумаю об этом позже.

— Тогда иди отдыхай, тетушка. Спасибо тебе за все.

Она кивнула, разворачиваясь к двери. Я вспомнила кое-что еще.

— Напомни, баня в доме или во дворе?

— Кто ж баню в доме ставит! — возмутилась она. — Конечно, во дворе.

Я глянула за окно, где уже совсем стемнело. Пожалуй, осматривать двор буду завтра.

Тетка зевнула, прикрыв рот ладонью. Коснулась ею груди, снова прикрыла рот, дотронулась до лба. Кажется, этот жест здесь что-то значит, но спрашивать вряд ли стоит.

— Пошла я спать. И ты иди.

— Да. Сейчас. Хотя погоди! Где мне мыло взять?

— Ишь чего надумала! Мужу твоему, может, мыло и по карману было, да мы не господа.

— А мыться как? — растерялась я.

— Золой! Чай, не барыня, — добавила она с особенным удовольствием.

— А голову? Тоже золой?

— А голову вообще лишний раз лучше не мыть. Батюшке твоему в молодости как-то доктор сказал, что от мытья головы волосы выпадают. И что ты думаешь, до своих лет дожил с такой шевелюрой, что девке впору позавидовать.

Она погрозила мне скрюченным пальцем, прежде чем исчезнуть за дверью.

— Да можно и вообще не мыться, грязь толще сантиметра сама отпадет, — проворчала я, глядя ей вслед.

Я осталась одна посреди пустой кухни. Стихло шарканье шагов, тишина давила на уши. Нужно помыться, пока адреналин не закончился. Пока снова не накрыла слабость.

Вот только в чем? Позеленевший медный таз в моей уборной не годился, как и тазы для варенья на кухне. Окислы меди — не витамины. Эти тазы надо как следует почистить солью, с любой доступной кислотой, или прокипятить с уксусом, или уксусным тестом…

Но в любом случае не сейчас. Вон под лавкой деревянная лохань. Я вытащила ее, потерла пальцем, понюхала. Похоже, она служила для мытья посуды, а посуду здесь мыли все тем же щелоком, поэтому дерево, хоть и разбухло, не было ни жирным, ни грязным. Сойдет. После себя ошпарю ее кипятком. Значит, вопрос «в чем» решен, остался вопрос «чем».

Я начала обыскивать кухню. Продуктов было немного, но отыскалась ржаная мука и уксус. Пойдет. Главное — не делать воду слишком горячей, чтобы мука не заварилась на волосах.

Я развела ее в кашицу, распустила волосы, чтобы намазать, и замерла.

За окном, на подоконнике, сидела белка.

В серой пушистой шубке. С задранным кверху хвостом, с черными глазками-бусинками, отражавшими свет лучины. С кисточками на ушах.

Настоящая. Живая.

Я замерла, боясь дышать. Сколько себя помню, я мечтала увидеть белку. Просто так. Не в клетке зоопарка, не на картинке или на экране, а на воле. Странная, глупая детская мечта. Вроде бы даже и выполнимая — мало ли в наших лесах белок! Но так уж вышло, что за всю свою жизнь ни в городских парках, ни в лесу, куда я выбиралась пару раз с приятелями, белки мне ни разу не попадались. Будто кто-то специально отводил глаза. Или они прятались от меня — именно от меня, потому что в чужих телефонах были кадры, снятые в этих же парках.

Белка сидела на подоконнике и смотрела прямо на меня. Не испуганно, а с каким-то деловитым любопытством. Я смотрела на нее. Вся тяжесть прошедшего дня — муж, тетка, постоялец, нищета, неизвестность — все это на мгновение отступило, съежилось до размеров этой самой белки.

Только бы не убежала!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я достала из шкафа мешочек с сушеными яблоками. Достала один сморщенный кружок. Медленно отворила форточку и протянула в нее яблоко на открытой ладони.

Мороз тут же потек по коже, в рукава, за шиворот. Ничего. Потерплю немного. Сердце колотилось так, что должен был слышать весь дом. Ну, возьми же. Пожалуйста.

Белка посмотрела на меня. На мою ладонь. В один прыжок оказалась на раме форточки. Помедлила секунду и крошечными лапками схватила яблоко с моей ладони. Уселась на раме, совсем рядом со мной, и начала грызть. Щеки смешно двигались, лапки деловито крутили яблоко, и, казалось, еда занимала зверька куда больше, чем я.

От этого внезапного доверия у меня защипало в носу. Я протянула ей еще один кусочек. Белка ловко подхватила его, сунула за щеку, метнула на меня последний благодарный взгляд и вернулась на подоконник. Сиганула на ветку березы и исчезла в темноте.

Я еще долго стояла у окна, глядя на березу. Рот сам по себе растягивался в улыбке, и одновременно по щекам текли слезы. Ну надо же. Столько лет мечтала белку увидеть. И вот — увидела. Накормила даже.

Может, это знак? Что не все потеряно. Что в этой новой жизни сбудется то, что не сбылось в прошлой.

Я закрыла форточку, отерла лицо рукавом. Лохань для мытья стояла на лавке, но на душе у меня уже было чисто и светло — будто помылась в самой лучшей бане.

И размазывая по волосам и телу ржаную кашицу, и смывая ее водой с уксусом, я улыбалась.

Все будет хорошо.

Во двор все же пришлось спуститься — тщательно замотав мокрую голову в пару шерстяных платков и накинув поверх шерстяного платья халат на вате. Не оставлять же посреди кухни лохань с грязной водой.

Помойная яма нашлась в дальнем углу двора. Сюда почти не доходил свет уличных фонарей, а в доме сейчас светилось только одно окошко, и я чудом не сверзилась в затянутую ледком грязь. До весны нужно придумать, как укрыть это место от жары и от мух, иначе вонять будет на всю улицу.

До весны… При мысли о том, сколько раз на дню мне придется бегать по узкой винтовой лестнице у кухни с тяжелыми ведрами вниз и вверх, захотелось завыть. Я выплеснула лохань с помоями, сопроводив этот жест весьма выразительной, но не слишком цензурной фразой. Подпрыгнула от стука и оглянулась. Ровно для того, чтобы увидеть, как в единственном освещенном окне отошла в глубь комнаты широкоплечая фигура.

Форточку захлопнул. Чтобы не смущала высокородный слух примитивная брань. Я молча показала окну средний палец и поплелась обратно в дом, шаркая валенками по полу. Четверть часа назад, помывшись, я чувствовала себя почти здоровой. Теперь силы заканчивались.

Все же я вернулась на кухню и, слив из котла остатки воды, подтащила поближе табурет и заглянула внутрь с лучиной наперевес.

Да… Похоже, накипь никто не чистил с самой установки этого котла. Я бухнула туда золы из ведра, стоявшего у печки, натаскала воды из бочки. Угли под котлом еще грели, к утру будет щелок, и накипь размягчится достаточно, чтобы оттереть ее тряпкой с уксусом. А щелок, который я солью из котла, пойдет на уборку и стирку, тем более что уборки этот дом требовал основательной. Тетку я не винила: одной старухе с таким доминой не справиться.

Главное, проснуться раньше всех, чтобы тетку не угораздило сварить на щелочи компотик из сушеных яблок. По-хорошему бы записку на бак прицепить, но как я ни напрягала память, не смогла вспомнить, видела ли где-то в доме бумагу и письменные принадлежности. Не видела или они показались мне естественной частью интерьера? Я заглянула в свою комнату и не обнаружила ни бумаги с чернилами, ни книжек. Тоскливо, похоже, жилось купеческой дочке.

Так, теперь освободившаяся бочка. Я протерла ее уксусом — хорошо, что его целый деревянный бочонок. Чтобы дотянуться до дна, пришлось повиснуть на животе, и то едва не свалилась внутрь. Пересыпала в самовар углей из печи, вскипятила воду и перелила кипяток в бочку, накрыла крышкой. Постоит, пока греется второй самовар, а там почищу бочку тряпкой на палке и еще раз залью кипятком для окончательной дезинфекции.

Как же мне повезло, что первой вакансией, куда я смогла пристроиться после интерната, оказалась вакансия «помощницы», по сути — разнорабочего в ресторане русской кухни. У ее хозяев был пунктик на аутентичности — а может, именно это и привлекало дорогих гостей. Целая усадьба на границе частного сектора, с русской печью, самоварами и всем прочим. Там я и научилась обращаться с этой допотопной утварью.

Там и поняла, чем хочу заниматься в этой жизни. Нет, не просто готовить для людей, хотя и это мне нравилось. Организовывать и контролировать, оптимизировать приготовление и разрабатывать новые способы.

А еще я там поняла, как вырваться из замкнутого круга неквалифицированной работы. Стоило это не только нескольких лет пахоты, но и ссоры почти со всеми прежними друзьями, для которых я «зазналась» — вместо выпивки в компании или работала, или зубрила. Но я не сдалась.

И сейчас не сдамся.

Я кинула в отчищенную бочку серебряную вилку из буфета. Завтра с утра сооружу простейший фильтр из простыни и остывших углей. Еще часть углей я отложила в горшок, разбила ступкой — пока не до порошка — и залила щелоком. Утром разотру как следует, пропарю, промою и прокалю на сковороде. Будет активированный уголь. Останется только найти гальку, речной песок и соорудить на бочку какой-нибудь каркас, в который можно будет поместить фильтр. Уже почти настоящий.

Удивительно, но только уже переделав всю эту кучу работы, я поняла, что устала. Хотя, по идее, должна была свалиться еще на этапе переливания воды в котел.

Будто помывшись, я смыла с себя не только пот и грязь, но и болезнь.

И все же пора было спать: мне нужен отдых.

Пока я возилась на кухне, волосы были скручены в дульку, так что почти не просохли. Ложиться спать с мокрой головой — не лучшая идея. Я уселась на сундук в своей комнате.

В детстве меня некому было учить ухаживать за волосами. Из какого-то вечно сидящего внутри чувства противоречия я начала отращивать косы, едва выпустилась. Чем только я их не мыла — от кефира до яиц — и чем только не мазала, включая лук, чтобы быстрее отросли. То, что к косам должно прилагаться и умение ухаживать за ними, я поняла гораздо позже. Зато теперь я знала, как бережно и спокойно прочесывать прядь за прядью. Ни за что не обрежу — в прежнем мире у меня не было и половины этой красоты. Жаль, что в этом нет фена и…

Нет? Я вспомнила летящее в лицо Анатолю одеяло и его бешенство. То, что в шоке — не так уж часто обнаруживаешь себя в новом мире — воспринялось как обыденность, сейчас показалось чудом.

Да это и было настоящее чудо.

Магия. И у меня она есть. Что, похоже, исключение. Судя по возмущенным воплям пока еще мужа, магия доступна только дворянам и…

И спрашивать тетку о возможных грехах моей матери не стоит. Даже если знает, не скажет.

Да и неважно это. Если магия может заставить летать одеяло, она может и феном поработать.

Только с какой стороны подступиться?

Если я хочу отпихнуть не бесящего мужика, а воду из волос…

Я не успела додумать эту мысль. Ветер от пола взметнул мои волосы — а заодно и одежду — и опал, оставив меня с копной почти идеально высушенных, но вздыбленных и снова перепутанных прядей.

Я вздохнула и опять взялась за гребень.

Я проснулась от петушиного вопля, да такого, будто эта зараза взгромоздилась мне в изголовье кровати и горланит прямо под ухом. Первому отозвался второй, чуть поодаль, потом еще один — снова близко.

Все случившееся вчера вспомнилось сразу. Новая жизнь, большой дом, ненужный муж и чуть более нужный, но все равно невыносимый постоялец. Городская управа и требование расчистить снег перед домом.

Я хихикнула. Вот тебе и цивилизация — петухи по утрам орут. Прислушалась. Дом был тихим, ни шагов, ни стука дверей, ни голосов. Спят еще. И мне можно…

Я уже завернулась в одеяло, когда вспомнила про щелок в чане с кипятком. Нужно вставать.

Вчера жарко натопленная, сегодня к утру комната выстыла. Так что умываться и одеваться пришлось бодро. Ничего, говорят, ледяная вода улучшает цвет лица, и вообще в таком холодильнике я куда лучше сохранюсь.

Надо придумать какую-нибудь грелку. Или порасспрашивать тетушку, потому что в этом мире уже наверняка что-нибудь придумали — где-то на краю памяти копошилась информация о жаровнях.

И все же, влезая в валенки, я чувствовала себя совершенно здоровой и даже выспавшейся как следует. Немного ныли мышцы — вчера под вечер я устроила себе неплохую гимнастику — но это только лишний раз напоминало: я жива. Я могу дышать, говорить, двигаться. Я жива, все остальное неважно. А еще я была голодна — и это было лучшим из ощущений, доступных мне за последнее время.

Жаль только, еду нельзя просто достать из холодильника.

Я выгребла золу и остывшие угли из печи, раздула то, что еще можно было раздуть, и растопила ее. Наколола топором лучины, пораспихала их во все светцы и начала не наскоком, как вчера, а методично и по порядку обследовать все ящики, лари и сундуки.

Ни мяса, ни рыбы — надо будет спросить у тетки, возможно, они на леднике. Множество круп, да не по полкило-килограмму, а в мешках чуть ли не с ведро размером. Правда, среди этого множества не обнаружилось ни риса, ни манки — зато обнаружился овес, да не геркулес, а нормальное овсяное зерно, в котором есть что пожевать и после которого долго будешь сытым. Я пристроила горшок с будущей кашей на конфорку печи — пусть греется, пока прогорают дрова — и продолжила осмотр. Корзина яиц. Мука — по здоровому, килограммов на тридцать, мешку ржаной и гречневой. Довольно прилично толокна и небольшой мешок белой, пшеничной муки. Соль — хорошо, ее не придется экономить. Здоровенные крынки с моченьями и соленьями. Судя по всему, где-то в подполе или погребе стоят бочки с этим же добром, а значит, найдется чем разнообразить стол. Сливочное масло в соленой воде. Большая глиняная бутыль конопляного и маленькая, будто флакон духов, подсолнечного. Нерафинированного, с тем густым ароматом, который скрасит и салат, и квашеную капусту. Были на кухне и сушеные грибы, и сушеные же ягоды, овощи — уже явно полежавшие, но еще не дряблые, как перед весной. Картошка — после репы в щах я ожидала, что в этом мире еще нет картошки, но вот она, родимая, живем! И даже кусок соленого сала нашелся.

А в нише под подоконником с просветом на улицу — местном аналоге холодильника — обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.

От таких харчей постоялец точно сбежит.

Ничего.

Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу — хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману — кормить его икрой и крабами мы не потянем — но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.

Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.

Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.

Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду — сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.

Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.

Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась — не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает — но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.

Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате — на званом ужине у английской королевы.

— Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, — уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. — И я жду завтрак.

«К этому времени» — это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.

А госпожа Григорьева — теперь я знаю фамилию тетки — спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.

— Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, —попросила я. — Я запомню.

Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

— Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.

Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:

— Самовар готов. Погодите минуту.

Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.

И вот вроде помог — в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.

Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…

При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.

Завтрак. Нужен завтрак, и быстро, похоже, низкий от голода уровень сахара плохо влияет на мозги, что мне достались. Что я там планировала…

— Ох, запахи-то какие! — воскликнула тетка, заходя на кухню. И тут же сменила тон на уже привычный визгливо-недовольный. — Ты чего наделала, бестолковая! Что это на бочке навертела? Зачем простыню испортила!

— Оставь в покое простыню, — попросила я, шинкуя лук.

Нож стучал по доске, и этот ритмичный негромкий звук успокаивал. Меня, но не тетку.

— А переставила все зачем? Все должно быть на своих местах! Я тут полжизни…

Я положила нож, повернулась к ней и посмотрела ей прямо в глаза. Сказала не зло, но очень твердо:

— Тетушка Анисья. На кухне должен быть один хозяин. И с сегодняшнего дня это буду я.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я подняла руку, останавливая ее.

— Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

— Отродясь ничего подобного не слышала, — не сдалась тетка. — Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал! 

— Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? — улыбнулась я.

Тетка поджала губы.

— Что ты мелешь, язык без костей!

— Возьми вон каши из печи да позавтракай, — сменила я тему, бросая на разогретую с маслом сковородку лук.

Главное — не передержать его, чтобы карамелизовался, но не успел подгореть. Жаль, помидоров нет. И сыра. К слову…

— А потом скажи мне, где взять денег. Надо на рынок сходить. Молока купить, сметаны, сыра.

— Раскомандовалась! — снова взвилась тетка. — Денег я тебе не дам, отродясь ты не умела с ними обращаться, вечно транжирила. Ишь чего надумала: сыр покупать! И отойди от печи, все испортишь! Готовить ты тоже отродясь не умела, все слуги за тебя делали.

Я вылила на сковородку яйца и засунула ее на под печи. Снова обернулась к тетке.

— Та Даша, которая отродясь ничего не умела, утопилась в проруби, — сказала я, и каждое слово словно падало на пол булыжником. — Ее больше нет.

Тетка разинула рот. Осенила себя священным знамением.

— Что ты несешь!

— Что слышала, тетушка. Той балованной купеческой дочки больше нет. Есть я — та, кого муж выставил из дома за грехи отца. И я умею и готовить, и считать деньги.

— Да откуда бы… — начала она и смолкла под моим взглядом.

— Ты вчера готова была подложить меня под постояльца за вязанку дров. Я не злопамятная, но память у меня хорошая. Ты боишься нищеты и голода. Значит, не мешай мне сделать так, чтобы постоялец был всем доволен, а у нас всегда были дрова и еда на столе. Или справляйся одна. Как знаешь. Я — выкручусь.

Выкручусь, чего бы это мне ни стоило.

В наступившем тяжелом молчании я вынула из печи шкворчащую яичницу. Белок посолить, желток поперчить. Гренки — легкие, поджаристые, хоть и ржаные, уже готовы. Чай он заварит сам.

— Дашенька, да что ж на тебя нашло, — залебезила тетка.

Я не стала отвечать — все, что хотела, я уже сказала. Составила завтрак на поднос и понесла постояльцу. Тот принял его с сухим «спасибо», не молча, и то хорошо. Когда я вернулась в кухню, тетка жевала вчерашний холодный пирог.

— Говорю, транжира ты. Еда осталась, а ты новую готовишь. И денег я тебе не дам. Ты кулёма, кошель срежет кто, а денег у нас и так нет. Схожу сама с тобой на рынок.

Наверное, надо было дожать, но, с другой стороны, я действительно ничего тут не знала. Даже не знала, где рынок, не говоря уж о ценах. Может, и хорошо, что поначалу со мной будет сопровождающая. А там поглядим.

Зимняя одежда у меня оказалась шикарной. Полушубок из чернобурки мехом внутрь, крытый красным бархатом. Вдоль манжет, застежки и по низу — вышивка золотым шитьем. Алый с набивными цветами платок. На фоне этого великолепия моя и без того бледная кожа стала выглядеть белой как снег, и лицо совсем потерялось, хотя, может, это и к лучшему.

Тетка зашла, когда я в очередной раз перерывала сундук.

— Чего возишься?

— Варежки ищу.

Варежек нигде не было. Куда же они могли запропаститься?

— Нету варежек. Батюшка тебе как барыне муфточку справил, на лисе. Ты велела ее продать, чтобы было на что жить первое время. Я и продала.

Значит, надо найти какую-нибудь шерсть и связать себе варежки. Зимой без них никак.

Тетка оглядела меня с ног до головы.

— И полушубок этот хорошо бы продать. Да купить тулупчик простой, вон хоть на зайце. Тоже греет, а на вырученные деньги жить можно.

— Давай до кучи и валенки продадим, по улицам можно и в лаптях ходить, главное, онучи потолще намотать, — фыркнула я.

Украдкой погладила бархат. Продам, конечно, если припрет, но пока поношу. Никогда у меня не было такой красивой вещи. Хотя тяжела, конечно, красота. Мех был выделан по старинке — кожа толстая, гнется плохо. Зато тепло.

Тетка посмотрела на меня с внезапным интересом.

— А что, можно и продать. Лапти-то пятачок пучок на базаре продают, а за валенки почти новые да кожей подшитые можно и полтора отруба выторговать. На неделю еды купить, и еще останется.

Она серьезно. Господи боже, она серьезно! Неужели дела так плохи?

— Тетушка, я пошутила! — воскликнула я.

Если что, я, конечно, не побрезгую ходить в лаптях, но холодно же!

В ее глазах погас алчный огонек.

— А, пошутила… А я-то подумала, за ум взялась. Пойдем, горюшко мое луковое, пока базар не разошелся.

Мы вышли во двор. Совсем небольшой, утоптанный до плотности асфальта. Обогнули дом и, пройдя через ворота, оказались на улице. Пожалуй, права была городская управа. Широкие тротуары, у соседних домов расчищенные, напротив нашего дома покрывали сугробы с кое-как протоптанной между ними тропинкой. Да и деревянные ставни, закрывавшие огромные окна первого этажа, выглядели неопрятно. Кто-то уже нарисовал на них углем какие-то закорючки. Похоже, любители граффити есть во всех мирах.

Что ж, если не найдется денег заплатить дворнику, придется взять лопату самой и расчистить. И ставни оттереть.

Несмотря на ранний час и темноту, едва разгоняемую фонарями — масляными, судя по запаху, — на улице хватало народа. В основном торопился куда-то простой люд: мужики в тулупах и армяках, женщины в платках и телогрейках. Мимо протрусила баба, тащившая за спиной завернутый в одеяло самовар, а на поясе у нее болтался чайник, из носика которого вился легкий парок. Пахнуло медом и специями. Двое мальчишек, впрягшись в веревки, с пыхтением волокли по дороге большие санки с окованной железом бочкой. Водовозы, догадалась я. Проехала еще одна бочка, на этот раз в конной упряжке, и я закрыла нос рукавом: золотари уже начали свою работу.

Этот мир жил своей, незнакомой мне, но очень деятельной жизнью. Все куда-то спешили, у всех были дела. Однако знати — в шубах и теплых шапках, на повозках или санях — не было видно. Похоже, изволили почивать.

Интересно, куда подскочил ни свет ни заря наш постоялец? Я оглянулась на свой дом, но с этого ракурса уже не было видно, горит ли в окнах свет. Хотя мне-то какое дело. У него своя жизнь, у меня своя, они пересекаются лишь краем, и слава богу. Лишь бы платил вовремя.

Размышления мои прервал нарастающий стук копыт и звон колокольчика. Народ на улице как по команде шарахнулся от дороги к домам. Мужики стаскивали шапки, женщины кланялись.

Я с любопытством уставилась на пару в санях, которую здесь, видимо, узнавали все… кроме меня. Меховая шапка на мужчине, поднятый каракулевый воротник. На женщине пуховый платок поверх каракулевой шапочки и шубка, кажется, крытая бархатом, как у меня, только молочного цвета. Кто-то богатый.

Тетка дернула меня за рукав.

— Кланяйся, дуреха! Баре едут!

Не успела я сообразить, как ее тяжелая ладонь легла мне на затылок, заставляя согнуться в унизительной, подобострастной позе.

Сани пронеслись мимо нас, обдав снежной пылью.

Тетка выпрямилась, но ее рука так и осталась лежать на моем затылке, не давая поднять голову.

— Кирилл Аркадьевич, милостивец, дай бог здоровьичка, — воскликнул кто-то рядом.

— Милостивец, — прошипела тетка. — Чтоб ему в аду на том свете гореть! Чтоб баба его пустоцветом оказалась! Чтоб всей родне обоих до седьмого колена ни дна, ни покрышки, ни покоя вечного!

Я скинула ее ладонь. Озадаченно посмотрела вслед саням.

— Да что они сделали-то?

— Этой ведьме батюшка твой, вишь, немил оказался. Потаскуха драная, а туда же, нос воротить!

Я припомнила совсем юное лицо — едва ли старше меня нынешней. Что ж, невелик грех, если ей не понравился купец, у которого дочь ее ровесница. Особенно если рядом крутится такой красавец.

— Мало того, змеища подколодная полюбовнику своему нашептала, и тот батюшку твоего оговорил да в тюрьму и посадил.

— Оговорил? — переспросила я. — И что, никаких доказательств?

— Закон что дышло, а когда самому исправнику кто-то дорогу перешел… — Тетка горько махнула рукой. — А может, не она нашептала, а ему самому тысяча десятин земли приглянулась. Муж и жена — леший да кикимора. — Она дернула меня за рукав. — Чего застыла. Пойдем.

— Погоди, — опомнилась я. — А чего это я должна им кланяться?

Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.

Лучше бы этикету в школе учили, честное слово! Это ведь не свод глупых условностей, а правила, помогающие сделать общение приятным, безопасным и предсказуемым.

О какой предсказуемости речь, если я не понимаю расклад?

Вот я, дочь купца Захара Харитоновича… надо как-то исподволь вызнать фамилию — по статусу чуть выше деревенской бабы и вроде как должна кланяться «господам» из чистой публики. Тому же Кириллу Аркадьевичу с женой. Постояльцу, если он дворянин. Мужу Ветрову?

Перебьется!

С другой стороны, я — жена, пока еще жена, дворянина Ветрова. Кланялись ли дворяне друг другу в пояс? Не царю, в смысле императору, а друг другу?

И как быть мне? Не поклонишься — оскорбишь до глубины души. В голове завертелось прочитанное где-то «как-то он чересчур холодно мне поклонился». Поклонишься чересчур глубоко — сочтут лизоблюдом… блюдкой… тьфу ты!

Господи, мало мне колодца во дворе и дровяной печи, разбирайся еще и с местными порядками!

— Ты это брось, — неожиданно горько сказала тетка. — Ежели от батюшки слышала, то забудь. Он вон тоже никому кланяться не хотел — и чем кончил? Все имел: и деньги, и дом — полная чаша, и почет, любого купца в уезде мог ногтем раздавить, будто вошь. Да возмечтал дворянином стать. Не для курицы соколиный полет. Заруби себе на носу!

Она даже рукавицу сняла, чтобы потрясти перед моим носом предупредительным перстом.

Я смиренно кивнула. Объяснять, что я пытаюсь разобраться в местной иерархии, бессмысленно, придется как-то понимать самой. Я автоматически посмотрела на теткин палец, все еще качающийся перед моим лицом, и обнаружила за ним вывеску. На вывеске красовался румяный крендель, а рядом…

Буквы.

Это должны были быть буквы.

Но я не понимала ни одной.

— Что там написано? — спросила я.

Тетка оглянулась.

— Булочная это, не видишь, что ли?

— Я не могу прочитать, — вырвалось у меня.

— Чего выдумываешь? — фыркнула тетка. — Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.

От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.

— То есть как это незачем?

— А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими — сплошная суета, только разум смущать.

— Жития святых, — буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.

Как это незачем уметь читать???

— Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.

И про людей с песьими головами.

— Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?

— А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?

Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.

— Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…

…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.

— Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.

— А прочитать?!

— Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать — его дело, я за тебя отметилась.

Я застонала.

— А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?

— Чего? Нахваталась словечек барских!

— Ничего, — буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис — ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис — это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

— Шевели ногами, кулёма, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

— Нос не вороти, барыня нашлась, — проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

— Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, — заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. — Пару фунтов в ясли плеснешь — и солому есть станет. Хотя… — Он оглядел мой полушубок. — Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

— Что за варево такое? — буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

— Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила — взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше — но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

— Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка — так называлась здесь местная монета — была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама — я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова — вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.

— Держи, держи вора! — донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.

— Ищи ветра в поле, — фыркнула тетка. — А мужик — дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.

Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.

— Красную даму ищи! Угадай — полтина твоя! Подходи, не робей!

— Пойдем, — сказала я тетке. — Жулье — оно и есть жулье.

Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.

— Погоди.

Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.

— Угадал, глазастый!

— А ты говоришь, жулье! — сказала тетка.

Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.

— Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.

Развод старый как мир — либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.

— Или я одна домой пойду.

— Ключи-то у меня.

Все же она двинулась за мной, ворча:

— Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.

Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание — золото.

Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.

Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины — те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие — в добротных — шли неспешно и с достоинством.

Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все — и я не стала, хоть тетка и фыркнула.

Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.

— Зайдем. Постояльцу сдобы купим.

Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.

— Вот этих полдюжины.

— Да ты никак кутить собралась, Анисья? — улыбнулся булочник.

— Постояльцу. Не абы кто — дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит — так внутри все смерзается.

А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.

Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.

— Ладно уж, сластена, — проворчала тетка. Обернулась к булочнику. — Положи вон тот, ржаной, с птицей.

Я благодарно улыбнулась ей.

Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.

— Где же он... тут же был...

Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.

— Украли! — наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Ох, батюшки, кошель-то мой...  На рынке украли!