Хозяйка "Волшебной Флейты". Начать сначала

День клонился к закату. Этот бесконечный и бестолковый день, когда я всё обрела снова и снова всё потеряла, собирался наконец-то закончиться, а я ещё не могла понять, что ждёт меня вечером – хорошее или плохое.

Карета легко шелестела колёсами по земляной дороге, которая вилась между зеленеющими полями. Мерное поскрипывание рессор, дробный топоток копыт тёмной лошадки, и больше ничего, больше никаких звуков. Птицы затихли, словно перед грозой, только где-то в вышине тёмно-голубого неба пронзительно и тревожно кричали ласточки, рассекавшие чёрными стрелами бескрайнее пространство прозрачного воздуха.

Я отодвинула занавеску, пытаясь заглянуть вперёд. Скоро ли уже приедем? Кучер молчит, скорость не сбавляет, пейзаж за окном не меняется – всё поля да поля с редкими росчерками перелесков. Со вздохом я откинулась на жёсткую спинку сиденья, провела рукой по внутренней обивке кареты. У господина Ларина богатый экипаж, но не эпатажный. Скромный, деловой. Ну, от полицмейстера я другого и не ожидала. Даже в его доме было слегка пустовато для нормального дворянина.

Богиня, да мне всё равно!

Спасибо Ларину, что остановился на площади и подобрал меня, бедную родственницу. Спасибо, что одолжил свою карету с кучером.

Это всё взаправду?

Кожа перчатки скользнула по коже саквояжа, куда Лесси в слезах упаковала мои платья от пани Козловской. Что хорошо в этом мире – натуральная кожа, лён, хлопок и никакой синтетики… Никакой химии, только то, что производит природа. Но нужно родиться в правильном статусе, чтобы не чистить, не стирать и не гладить всё это самой.

О чём я думаю? И где уже это поместье? Скоро мы приедем? Блин, как неудобно в карете задавать вопросы о маршруте! Таксист хотя бы рядом, а тут… Я приподнялась с сиденья, хотела было стукнуть в крохотное мутное окошко, в котором маячила спина кучера, но тут раздался его властный окрик: «Пру-у-у!», карету тряхнуло, я свалилась обратно и зашипела, как рассерженная кошка. А потом обрадовалась – ведь это значит, что мы приехали!

Я прилипла к окну, пытаясь рассмотреть поместье. Мне почему-то казалось, что оно должно было быть огромным, утопающим в цветах, ярким. Как у Потоцких. Но я увидела нечто, похожее на запущенную после зимы дачу. Ну ладно, по размерам – целый дачный посёлок. Но очень запущенный. Даже с бомжами, которые, не стесняясь, расположились на постой по углам.

Господь милосердный и все Богини этого мира! Задёргала ручкой дверцы, чтобы поскорее вылезти и посмотреть ближе на всё это безобразие, но ту слегка заклинило. Злясь, я ударила в стекло кулаком, не заботясь об имуществе Ларина, и тут дверца сама распахнулась. Кучер, склонившись в лёгком поклоне, протянул мне руку, пробасил:

- Приехали-с, слазьте, барышня.

- Благодарю, - сквозь зубы процедила я, осторожно спускаясь на землю, огляделась по сторонам. – А это точно имение Городищевых?

- А как же, барышня! Других не знаю.

Небо пламенело. Оно горело так, будто высшие силы ехидно посмеивались надо мной, подкидывая дров в топку, на которой сгорят моё благое намеренье и намёк на будущую беспроблемную жизнь. Под небесным пожаром вызывающе торчали копья тёмных елей и щиты пышных лип. На их фоне графская усадьба казалась маленькой и жалкой, особенно её облупившийся фасад. В сумерках угадать цвет не представлялось возможным. Я с досадой вздохнула. Платон говорил, что доход от имения более чем скромен, но тут царит даже не бедность, а полная безнадёга. Двор грязный, ограда даже не каменная и не кованая, а деревянная, как в наших старых деревнях, дом требует ремонта. Площади, конечно, нехилые – по территории как парочка стандартных стадионов плюс несколько кварталов моего родного города. Но что с того, если всё в руинах?

- Хтонь какая-то, - пробормотала я, делая несколько шагов по направлению к дому.

- Штось? – удивился кучер.

- Гав? – подозрительно повторила за ним кудлатая серая собака, привязанная к углу деревянного флигеля.

Я снова вздохнула. Ни души. Ладно, меня не встречают – это понятно. Никто не знал, что я приеду. Знают ли тут, что я вообще есть в природе? Но хотя бы минимальная жизнь на этой планете должна существовать! Кроме собаки, разумеется. Собака мне не подскажет, где найти управляющего.

Так, стоп. Я не Танька Кленовская из Горноуральска, я графиня Городищева и вести себя должна, как графиня, приехавшая в собственное имение!

Повернулась к кучеру и твёрдым (даже немного слишком твёрдым) голосом велела:

- Любезный, поди-ка, поищи управляющего.

И добавила, когда кучер заворчал себе под нос что-то недовольное:

- Да поживее, ночь на дворе!

Мужик покорно зашагал по раскисшей от дождей дорожке к ближайшей постройке непонятного назначения, а я подобрала подол платья и осторожно позвала:

- Собачка, а собачка!

Кудлатый пёс осклабился в улыбке и подобострастно завертел куцым хвостом. Мда, охранник из него ещё тот.

- Вы, барынька, часом дорожку не попутали?

Голос за спиной заставил меня схватиться за сердце. Вашу Машу, так и помереть недолго от инфаркта! Обернувшись, я увидела вышедшего из-за кустов дядечку самого провинциального вида – в рубахе навыпуск, подпоясанной ремнём, в штанах, заправленных в голенища грязных сапог, в картузе, венчающем лохматую и бородатую голову. Ружьё покоилось на его согнутом локте, выставив в мою сторону чёрные дула. Вид у мужика был не то чтобы угрожающий, но тревожный. Отдышавшись, я проблеяла, косясь на двустволку:

- Надеюсь, что нет. Это же имение Городищевых?

- Ельцы, - ответил он. Не отрицая и не подтверждая. Я не поняла, переспросила:

- Ельцы — это деревня?

- Ельцы – это усадьба.

- И принадлежит она… - вопросительно продолжила я, уже смелее глядя в бесцветные глаза под кустистыми бровями.

- Его светлости Платону Андреевичу Городищеву принадлежала, теперича сынку отойдёт, Петру Платоновичу, когда возрасту достигнет.

- Слава тебе, Господи, - выдохнула я. – А сразу нельзя было сказать?! Вы кто? Управляющий?

Он неопределённо мотнул головой, буркнул:

- Ковригин я.

Прекрасно. А главное – весьма информативно.

- И? – с нажимом спросила. Ковригин прищурился:

- Сами-то кто будете? Не местная, я тут всех знаю.

Сегодняшний напряжённый день, голодный и суматошный, выпил из меня все оставшиеся силы, а этот придурок вымотал своими загадочными ответами, поэтому я просто позволила себе выплеснуть на него всю скопившуюся внутри ярость и наорать.

- Какое твоё дело, кто я такая! Может, я королева английская, может, принцесса Шехердистана, а может, фрейлина императрицы! Когда женщина задаёт вопрос, нужно отвечать по-человечески, а не делать таинственное лицо, как будто тут не поместье, а секретный объект стратегического вооружения! Где управляющий, где дворня?! Я приехала в своё имение, я устала и голодна, я хочу есть, спать и в туалет, в конце концов, я могу получить то, что мне нужно, или следует написать прошение на имя государя в трёх экземплярах, заверенное у нотариуса?!

Ковригин выпучил глаза, жуя бороду. Не думаю, что он понял всё, но впечатлился моей речью. Он даже попытался изобразить нечто вроде поклона и рукой указал мне направление движения:

- Туда, барыня, в господский дом.

Я задрала нос, подняв юбку повыше, развернулась и решительно зашагала через двор к усадьбе. Бросила через плечо:

- Мой саквояж в карете.

Сапожки вязли в грязи. У Лизы на заднем дворе был настил из досок, надо и тут так сделать. Неужели сами догадаться не могли? Сзади послышалось характерное чавканье. Ковригин топал мне вслед, таща тяжёлую сумку. Я хмыкнула. Навстречу на крыльцо выполз кучер, сплюнул в хилый цветник и буркнул:

- Тама нет никого.

- Чё нет, чё нет! – возмутился Ковригин, отпихивая его с дороги, первым вошёл в просторный холл и крикнул гулко: - Фроська! Ты где?! Маланья! Петухи ещё не спят, а вы дрыхнете!

Я подняла брови, оглядывая холл. В нём горела единственная свеча, слабо освещая стены, покрытые цветастой тканью, незажжённый камин и несколько стульев возле камина. Ковригин безжалостно затоптал грязными сапогами потёртый ковёр, прошёл в одну дверь, в другую, потом стукнул кулаком в стену:

- Мала-а-анья!

- Богиня, зачем так кричать? – поморщилась я. – Здесь сколько слуг? И где кухня?

- Так я поехал, барышня? – снова буркнул кучер, топчась у порога. – До городу бы добраться до ночи, а то, говорят, оборотни снова развелись, погань такая…

- Да, поезжай, - рассеянно кивнула я. – И передай от меня ещё раз спасибо Илье Алексеевичу.

С поклоном мужик удалился. Прочавкали его сапоги, скрипнули рессоры кареты, глухо и дробно отзвучал перестук копыт, и всё стихло. Где-то вдалеке раздался острый утробный вой. Я вздрогнула, но Ковригин тут же успокоил меня:

- То не волк, то выпь кричит на озере. Не пужайтесь, привыкнете.

- Тут ещё и озеро есть, - пробормотала я. – Всё есть, только прислуги нет.

- Ща найдём, - пообещал Ковригин и скрылся где-то в коридоре. Я поёжилась и присела на стул у камина. Как же тут мрачно, уныло! Тоска берёт просто… Или это у меня депрессуха на фоне потери салона? Всё одно к одному, одно к одному. Сначала Платон, потом обвинения и прятки, и в конце моя «Флейта», детище моё, девчонки, сериаль… Как жить-то теперь? Где, вот здесь – в этом холодном и пустом доме? Одной.

Нет, не одной. Зимой родится ребёнок. Сын Платона. Или дочь. У меня совсем немного времени, чтобы обжить поместье. Месяцев семь…

Шаркающие быстрые шаги и дробный заполошный шепоток заставили очнуться от мыслей, и я вскинула голову. Из коридорчика выкатилась толстая, как колобок, и такая же румяная тётка, на ходу запахивая какой-то длинный безразмерный серый балахон. Наткнувшись на меня, она сходу остановилась, подозрительно прищурилась, так же подозрительно спросила:

- Эта, штоль, барыня?

Ковригин кашлянул от двери:

- Эта.

Тётка качнула головой, замотанный вокруг головы тюрбан качнулся в такт, угрожая свалиться, и я услышала недовольное:

- Чёт барин смельчал, прежняя-то поярше выглядела да держалась поуверенней.

На миг мне стало неловко, а потом я поняла, что тётка говорит о первой жене Платона - той, которая родила ему сына и умерла в родах.

А прислуга у нас, оказывается, дерзкая!

Ковригину вроде тоже поплохело от таких слов. Блин, если я сейчас спущу на тормозах, то больше никогда не смогу остановить анархию в этом поместье.

Встав, вскинула голову, сказала тихо, но чётко:

- А ну живо мне найди управляющего. Рысцой! А потом на стол собери, я проголодалась. И чтоб горничная подготовила мне комнату, устала с дороги. Желательно и ванну принять, но если это долго, то можно и завтра с утра.

Тётка прижала пухлую ладошку к необъятной груди и тупила, не двигаясь с места. Ковригин решил мне помочь:

- Маланья, слыхала ль, что барыня велела?

- Слыхала, - отмерев, ответила та не слишком уверенно, будто и правда сомневалась – правильно ли расслышала мои слова. А я рявкнула всё так же тихо и как можно холоднее:

- Живо!

- Иду я, иду, - проворчала Маланья и покатилась в коридорчик за лестницу. Оттуда я услышала её льстивый, сладенький голосок: - Федот Дормидонтыч, а Федот Дормидонтыч! Туточки гости у нас, просят вас, Федот Дормидонтыч!

- Получит она у меня за гостей, - проворчала я. – Завтра.

- И Фросеньку будите, Федот Дормидонтыч, её тож зовут!

- Там ещё и Фросенька? – удивилась я и решительно прошла коридором на голос Маланьи. Попала в хорошо обставленную комнату, которая была занята почти целиком огромной, чуть ли не трёхспальной кроватью с балдахином из пыльного бордового плюша. На кровати обнаружился храпевший мужик с носом-сливой и неухоженной бородой, а рядом с ним пряталась под лоскутным одеялом хорошенькая, хоть и уже чуть потасканная девица с крупными чертами лица и большими круглыми чёрными глазами.

Вдоволь наглядевшись на сладкую парочку, я подошла к прикроватному столику. На нём чередой стояли пыльные бутылки – все пустые. Взяла одну, принюхалась. Бражка какая-то не слишком изысканная… Ясно, количество выжранного предполагает, что Дормидонтыча будить бесполезно.

- Вот что, Фросенька, - сказала я, постаравшись, чтобы мой голос звучал как можно более угрожающе. – Ты сейчас быстренько встанешь и метнёшься приготовить мне комнату. Спальню Платона Андреевича. Водички согреешь, чтобы я умылась с дороги. А ты, Маланья, метнёшься на кухню и соберешь приличный ужин. Завтра, когда я высплюсь, вы обе, остальные дворовые и вот этот алкаш управляющий встретите меня, как положено, и, возможно, я даже забуду обо всём, что увидела и услышала сегодня.

Хотелось думать, что в голосе звенела сталь. На самом деле я очень устала и хотела только одного. Ну ладно, только две вещи: есть и спать. И в туалет. Но это подождёт.

Маланья не метнулась, а развернулась горделиво и не спеша двинулась к кухне. Фрося, как ужик, соскользнула с кровати, завозилась за нею, шурша одеждой, и я решила не смущать человека, отправилась за кухаркой. К моему удивлению Ковригин всё ещё топтался в холле. Интересно, кто он такой? Об обычаях дома осведомлён, ходит по вечерам с ружьишком по округе, позволяет себе распоряжаться прислугой. Явно не крепостной. А раз так, наверное, я могу задержать и расспросить его о том, что меня интересует.

- Господин Ковригин, - обратилась я вежливо к мужику, - не соблаговолите ли отужинать со мной, чем Богиня порадовала?

Он явно опешил – снова! – и покрутил головой, явно собираясь отказаться, но я совсем мягким тоном добавила:

- Прошу, мне необходимо поговорить с вами.

Он поклонился, покоряясь судьбе, и указал мне на коридор:

- После вас, барыня.

- Там что?

- Столовая.

- Где кухня? Проводите меня.

Ковригин поднял брови, но двинулся туда, откуда привёл Маланью. Коридор был тесным и тёмным. Пахло, правда, вопреки всем ожиданиям, вполне приятно. Корица, м-м-м! Это значит – пирог. Пирога б я сейчас заточила… Сначала, конечно, чего-нибудь поплотнее, курочку какую или даже стейк средней прожарки… Хотя нет, для ребёнка вредно, надо велл дан.

Размечталась, ага.

В кухне было прохладно. Маланья лениво переваливалась с боку на бок, разжигая вполне себе приличную плиту. Ого! А я думала, тут везде в печи готовят! Оказывается, уже и плиту изобрели. Поискав глазами, я нашла стол, вокруг него лавки и табуреты. Села, не церемонясь, пригласила жестом Ковригина. Маланья, услышав наши телодвижения, резко обернулась, сдвинула брови:

- Чегой-то вы тута порасселись? Барское дело – в столовой комнате трапезничать!

- Сегодня мы по-простому, - отмахнулась я. – Пахнет вкусно, скоро уже?

Маланья вздёрнула брови под самый платок и закатила глаза, но Ковригин, похоже, уже освоился, развалился на лавке и скомандовал:

- Давай уж, Малашка, поскорее корми барыню. Не твоего ума дело, где она желает потрапезничать.

- Вы бы уж, вашество, помолчали б, - буркнула баба и отвернулась к плите. – Тоже мне, раскомандовались тута…

- Цыц, дура, - лениво ответил мужик. – Мечи на стол, не мели языком.

- Господин Ковригин, - ласково сказала я, - а вы вообще кто?

Он уставился на меня с прищуром, потом отрапортовал:

- Ковригин Павел Васильевич, помещик, сосед ваш. Дружен был с Андреем Прокофьевичем, старым графом, царствие ему небесное. Захаживаю иногда в ваши леса, охочусь, люблю это дело, знаете ли.

Прищур стал подозрительным, и он спросил после заминки:

- Не запретите ль? Старый граф мне разрешал, сам-то он не охотился.

Я мотнула головой в знак того, что мне всё равно. И правда, раз уж отец Платона дал согласие, не мне его отнимать.

- Малашку вот знаю с той поры, как она девкой на выданье была. А, Малашка? Помнишь, как замуж выходила за этого… как бишь его звали, мужа твоего?

- Паисий, - откликнулась кухарка, бухнув на стол блюдо с шкворчащими куриными крылышками. – Эвона вспомнили! Двадцать пять годков как в рекруты забрили, почитай цельная жизнь прошла.

- Во-от. А Малашка завсегда крутым нравом славилась, за него её и старый граф Андрей уважал.

Ковригин ухватил крылышко грязными пальцами и принялся обгрызать шкурку, обсасывать мелкие косточки. Мне слегка поплохело. Хоть и проголодалась, прелесть крылышек никогда не понимала. Что там есть? Там мяса с гулькин нос!

- А ножек нет? – спросила почти жалобно. Маланья сварливо откликнулась:

- Ножки все Федот Дормидонтыч скушали. Мы гостей не ждали.

- Неплохо живёт Федот Дормидонтыч, - проворчала я, осторожно взяла крылышко и услышала:

- Так ить барин.

- Какой он тебе барин?! – возмутилась. – Он управляющий! Наёмный работник. Вот уволю его, и что?

Маланья аж задохнулась от ужаса. Я с торжеством увидела его в маленьких, заплывших жиром глазках, и повторила с удовольствием:

- Уволю, уволю. Прямо завтра и уволю!

- Богинюшка, спаси нас и сохрани, - перекрестилась кухарка. Ковригин сдвинул брови:

- Ты, Малашка, берега не путаешь ли? Вот твоя барыня сидит, а Дормидонтыч, даром что десять лет служит, сейчас здесь, а завтра там…

Я не выдержала:

- Да вы все тут берега попутали! В общем, так. Вы, господин Ковригин, завтра зайдите ко мне, поговорим о вашей охоте в моих лесах! А ты, Маланья, через десять минут принесёшь мне в спальню пирог с корицей – и не отказывайся, я носом чую, что у тебя есть выпечка, - и ещё чаю! А с утра приготовишь сытный завтрак, во время которого я расскажу тебе, что из еды люблю, а чего терпеть не могу!

Встала, отодвинув табуретку. Она скрипнула ножками по полу, и Маланья сжалась, как от удара. Ковригин поспешно вскочил, вытянулся во фрунт и рявкнул:

- Слушаюсь, ваша светлость!

Придурошные!

Я вышла в коридор, не глядя ни на кого. Куда я попала? В сумасшедший дом? Платон, конечно, был добрым и очень совестливым, но прислугу распустил до невозможности. Теперь мне жить здесь с кухаркой, которая дерзит, с управляющим, который бухает, и горничной, которая слаба на передок. Надеюсь, никаких других сюрпризов не будет?

В холле я остановилась на пару секунд, раздумывая. Где спальня Платона? Наверху, ясен пень. Найду, что я – маленькая? Да и Фрося должна была уже начать там уборку.

Скрипучая ветхая лестница показалась мне не слишком надёжной. Надо укрепить. Надо бы вообще новую поставить. Ребёнок родится, подрастёт, будет бегать и скакать повсюду. Вообще, надо тут всё отремонтировать. Интересно, много денег Платон оставил?

Остановилась посреди лестницы, устыдилась. Платон погиб, защищая мою честь, а я тут про деньги… Много, мало – всё равно. Я сама найду деньги, если надо будет, и реставрирую усадьбу.

Спальня Платона оказалась угловой. Два огромных окна в ней были занавешены тяжёлыми шторами, в полутьме комнаты мне показалось, что они черны, как моя судьба. Большая кровать стояла ближе к теплому боку печи, а с другой стороны комнаты Фрося, шёпотом ругаясь, разжигала дрова в открытом камине. В спальне пахло пылью и затхлостью, горели две свечи, медленно пожирая кислород, и я сразу задохнулась.

- Фрося, оставь камин в покое и открой окна, здесь совершенно нечем дышать!

- Как же, барыня ж замёрзнут!

Она выпрямилась и всплеснула руками, но я отмахнулась:

- Тёплое одеяло накину, открывай уже.

Девушка, качая головой в знак крайнего неодобрения глупой барыни, потащилась к окну, приоткрыла его на три миллиметра и попыталась плотнее задёрнуть шторы. Со вздохом я отодвинула её и распахнула створку до упора. Штора мешала, норовя отдавить окно, но я безжалостно оттянула ткань к краю карниза. Чуть влажный свежий воздух, напоенный запахами леса, стружки, мокрой травы и – чуть-чуть – навоза, хлынул в комнату, опьянил, почти сбил с ног. Я оперлась на подоконник, краска которого облуплялась буквально под моими ладонями, попыталась рассмотреть двор, но почти растаявший за горизонтом закат не позволил. Где-то брехнула собака, где-то скрипнуло, брякнуло – и снова тишина. Звонкая, чистая, прозрачная ночная тишина, тревожная, но уже практически привычная.

- Барыня простудятся, лечить придётся, - почти с обидой вякнула за спиной Фрося. Я только головой покачала, задёрнула штору на распахнутую створку окна и обернулась:

- Спать хочу. Принеси, будь добра, мой саквояж, там самое необходимое. И мне нужно умыться.

- Как барыня прикажут, - Фрося неумело присела в книксене и бочком выбралась из спальни.

Я же села на кровать, безжалостно сминая турнюр платья, стащила с рук перчатки, с трудом вытащила шпильки, которыми прикрепила к причёске шляпку, отбросила ту в угол и тяжко вздохнула. Камин потихоньку разгорался, дрова уже занялись огнём, потрескивая и источая живительный жар. На маленьком туалетном столике без зеркала стояли кувшин и тазик для умывания. Мой неприхотливый граф Городищев обходился минимумом вещей. Мне же нужно немного больше.

Я обвела взглядом стены. В полутьме комнаты рассмотрела несколько смутно различимых пейзажей и – в простенке между окон – большой портрет женщины. Стало любопытно, кто это, и я встала, взяла подсвечник и поднесла маленькое пламя поближе, чтобы осветить картину.

Большие тёмные глаза, кроткий взгляд, маленький носик и чувственный пухлый рот. Идеальный овал милого личика, локоны светлых волос, обнажённые покатые плечи. Первая жена моего мужа была очень красива, но казалась совсем ребёнком. Сколько ей тут лет? Исполнилось ли уже восемнадцать? Не старше Лесси, ей-богу! Контраст между мною и этой юной красавицей заставил меня завистливо вздохнуть. Что мог Платон найти во мне, если однажды любил её?

Первая жена моего мужа смотрела на меня с портрета, и мне показалось, что она иронично усмехается. Вот же… Из могилы смеётся надо мной! И Платон все эти годы хранил её изображение в своей спальне! И он тоже словно фыркнул из-за грани. Но его я хотя бы любила, а вот её…

Поставив свечу на консоль у стены, я решительно взялась за тяжёлый багет, с натугой приподняла и сдёрнула с крючка. Портрет в руках не удержался и гулко бухнулся об пол. Я перепугалась до усрачки, но тут же взяла себя в руки: в конце концов барыня здесь я, что хочу, то и ворочу! Захочу – и вообще сожгу эту бандуру в камине. С трудом повернула картину лицом к стене. Первая мадам Городищева наказана за неуместные усмешки, то-то же.

В дверь стукнулись, и Фрося с беспокойством на мордашке возникла на пороге:

- Барыня ушиблись?

- Очень смешно, - пробурчала я. Показав на задник портрета, велела: - Утром скажешь кому-нибудь, чтобы снесли в подвал… Или куда ещё, в какую-нибудь кладовую, мне всё равно.

- Как барыня прикажут, - она зыркнула на стену с некоторым беспокойством, потом поставила на столик поднос, занесла саквояж и раскрыла его. Моя заботливая Лесси упаковала туда все вещички, которые могли мне понадобиться на новом месте в самое первое время. Сундук с платьями придётся забирать позже. А пока у меня есть несессер с туалетными принадлежностями, несколько смен белья и ночная сорочка – огромадное великолепие на средних размеров слонёнка.

Я только головой покачала и велела:

- Забери сорочку себе. Мне нужен только халат. Помоги с корсетом.

- Барыня мне подарили такую красивую вещь? – недоверчиво переспросила Фрося дрожащим голоском. Я обернулась. Нет, она не издевалась. Она смотрела широко распахнутыми глазами, в которых явно читалось жадное нетерпение забрать себе, примерить, обладать. Вежливо улыбнувшись, я ответила:

- Да, Фрося, сорочка теперь твоя. А теперь, будь любезна, помоги мне раздеться. Давно пора изобрести платья с застёжкой спереди…

- Прости Богиня нас грешных! – Фрося суетливо перекрестилась. – Спереди, надо же, чего барыня выдумают… Спереди ж только у непотребных девок, прости Богиня…

- Знала бы ты, - пробормотала я, пока она освобождала моё тело от тисков лифа и корсета. – Знала бы ты…

Добавить, что она бы знала, я не успела. Лёгкий ветерок взметнул край шторы и принёс вместе с запахом влажной земли далёкий, но отчётливый вой – глубокий, тоскливый, безнадёжный, как и моё будущее. Фрося закрестилась, забормотала что-то про милость Богини, а я с усмешкой сказала:

- Это же выпь, чего ты боишься?

- Да кака выпь, кака выпь?! Выпь спить давно уж, а то, барыня, волк-оборотень, как пить поднести, точно вам говорю! Богиня на нас наслала наказание своё за грехи наши!

И девушка снова принялась осенять себя мелкими истовыми крестами.

Оборотень? Захар, что ли? Он-то здесь откуда? Не иначе как следил за мной. Да, это вполне возможно… По запаху нашёл, когда я ушла из «Флейты». Что ж, если суждено, встретимся как-нибудь. А пока я не буду об этом думать и лягу спать. Утро вечера всяко мудренее, а я устала как собака. Вот только чайку выпью с булочками…

Проснулась я от петушиного крика. Не сразу поняла, где и как тут оказалась – в широкой постели, в ярко освещённой солнцем комнате, в чужом доме…

Села, огляделась. Богиня, не в чужом, теперь уже в моём. Ох ты ж!

Села, скомкав край одеяла.

Вчера я была беглой, скрывалась в доме полицмейстера, потом вернулась к нормальной жизни и потеряла всё, что имела, а после обрела новый дом. Слишком всё это быстро, слишком стремительно. Как будто в прошлую жизнь вернулась, как будто снова всё зыбко и непонятно. Но ведь теперь я не представительница самой древней профессии, теперь я помещица… Меняю личины, как киллер.

Усмехнулась этой мысли, спустила ноги на пол. Холодный…  В туалет хочется… И кушать, ой как хочется кушать! Жрать! Нет, даже не так… ЖРАЦ!

На столике у кровати стоял мой вчерашний чаёк с подсохшими булочками. Схватив одну, я куснула её и застонала от счастья. Богиня, как же вкусно! Маланья отличная повариха, надо её похвалить! Даже не слишком свежая булочка оказалась сладкой и такой мягкой, что я сразу же захотела ещё десяток. Надо спуститься и велеть кухарке напечь много булочек. Я съем целый противень. Два! Три! Ну потолстею, ну ничего… Сброшу… Потом, когда во мне не будет сидеть маленькое графское чудовище, требующее больше и больше еды.

Решительно встала.

Интересно, как мне позвать Фросю? Колокольчика нет, никаких шнурков на стене, чтобы потянуть, ничего. Ладно, разберусь. Главное – найти туалет. В доме мадам Корнелии он был на втором этаже, скрытый под лестницей. Что я дура, что ли? Не найду?

Найду, ясен пень.

Так, в нижней рубашке и в панталончиках, которые мне служили пижамкой, выходить точно нельзя. Халат мне Фрося вчера не дала, надо искать. Душ бы сейчас, но не будем слишком требовательными. Тут явно только баня по субботам. Надо бы обтереться, так горничную найти сначала… Ладно, обойдусь пока. Гигиену налаживать и налаживать… Накладывать и накладывать… Средневековье, ёптити.

Халат нашёлся неожиданно быстро. Он просто-напросто висел в углу, только сперва я приняла его за накинутый на гору чего-нибудь чехол. Слишком красивым он мне показался для обычного чехла, и я подошла глянуть, что под ним. Оказалось – практически знакомая мне вешалка, какие стоят в бухгалтериях. На рога тётки вешают сумочки, на крючочки – плащики. Тут крючочков не было, только округлые штуки, типа для шляп. На них и было наброшено это произведение швейного искусства, которому позавидовала бы даже пани Ядвига.

Халат был из шёлка с мягкой подкладкой. Стащив его с вешалки, я завернулась в него целиком, а могла бы и трижды завернуться. Вышитые шёлком же огромные цветы – красные, жёлтые, оранжевые – радовали мой неприхотливый и жадный до синтетического разноцветья глаз, поясок мог бы служить лонжей для средних размеров жеребёнка – и побегать, и поскакать, и далеко не сбежит. В общем, мне удалось закутаться в халатик до дозволенной приличности, и я решительно открыла дверь.

Слава богу или богине, никаких анфилад в этом доме не было. Просто спустилась с галереи по скрипучей лестнице в холл, просто направилась к выходу и просто застыла на пороге, толкнув стеклянные створки.

Утро раннее занималось, как и положено, на востоке – чуть слева. Солнце освещало верхушки лип оранжевым, а треугольники елей неожиданно бордовым оттенком. Пташки щебетали там и сям, разбавляя тишину робким гомоном. Передо мной расстилался недопарк-передвор: что-то среднее между этими двумя понятиями, как их описывают в книгах. Грязюка подсохла, травка зазеленела, и я практически угадала творческую мысль архитектора. Тут явно задумывалась барская роскошь – круглая лужайка с фонтаном перед крыльцом, посыпанные светлым щебнем подъездные дорожки для карет, розовые кусты у лестницы… Но время нагло посмеялось над аккуратными планами и всё переделало под стиль «russian razruha». Некошеная трава заполонила всё, щебень растащили, оставив голую землю, перепаханную копытами, колёсами и просто размытую дождями. От фонтана осталось лишь намерение в виде каменного круга, внутри которого, как в чаше на комодике у двери, валялись разные ненужные вещи типа сломанного стула, досок, пустых бутылей и внезапно ржавого плуга.

Растерянная, я обозревала сие безобразие и пыталась понять, как же управляющий позволил довести поместье до такого печального состояния, когда у меня за спиной послышался хриплый голос:

- Парашка, да ты очумела, пёсья дщерь! Сымай барский шлафрок, гусыня, да поди мне водички притащи с колодца!

Неожиданно!

Голос был явно похмельный, и я сообразила, что это выплыл из алкогольного угара проспавшийся Федот Дормидонтыч собственной персоной, приняв меня, очевидно, за дворовую девку. Обернувшись, я глянула в его маленькие опухшие глазки и гневно ответила:

- Ах ты сукин сын! Допился вконец! Уволю к бесам! Выгоню пинком под зад!

Управляющий опешил. Несколько долгих секунд он пытался безуспешно сообразить, как же Парашка превратилась в незнакомую барышню, которая к тому же ещё и ругается, а потом сдался и осторожно спросил:

- Это как же-с… А с кем, прошу меня простить покорно, имею честь?

Повеяло Ксенофонтом. Федот даже поклониться попытался, но получилось у него плохо – видно, координацию совсем пропил. Я покачала головой, пытаясь сообразить: сразу мне его выставить вон или попробовать сперва посотрудничать. Без управляющего в помещичьем быту с налёта не разобраться. Да и месть нельзя исключать, вон Ксенофонт какую комбинацию придумал, чтобы меня уничтожить за своё унижение…

Так ничего и не решив, я вскинула голову поувереннее и ответила надменным тоном:

- Ты что же, подлец, письма не получал от Платона Андреевича? Сказано ж тебе было: если приедет законная супруга, оказывать ей почёт и уважение, а ты как меня встретил, негодяй?!

- Как же это-с… Это как же-с, никакового письма-с я не получал-с… - забормотал Федот, впустую роясь в пропитой памяти. Его мысленное усилие ясно отразилось на изрытом морщинами и оспинами опухшем лице. Надо добивать. Дожимать горяченького, так сказать. И я добила:

- Желаю получить завтрак с кофе, а после предоставишь все расходно-приходные книги. Горничную мне найди, распустились тут без хозяина вконец.

И, отвернувшись, спустилась по ступенькам на лужайку. Не услышав никакого движения за спиной, обернулась. Федот тупил, пялясь на меня. Ржавые шестерёнки в его лохматой башке никак не хотели поворачиваться без смазки. Пришлось прикрикнуть, как вчера на баб:

- Живо!

Мужик аж присел от страха, потом в том же положении с полусогнутыми коленями поклонился и задом засеменил обратно в дом. Что-то с грохотом упало, а я удовлетворённо кивнула сама себе. Тут только планы не построишь, тут надо сначала построить окружающих, и пока у меня это вроде получается неплохо. Ладно, посмотрим на результат.

А пока мне срочным образом нужен туалет.

Я решила размышлять логически. Выбор невелик: туалет либо в доме, либо на улице – типа сортир, обозначенный буквами Эм и Жо. Ну, мы все поняли… Уличный я буду искать до скончания века, значит, нужно сначала обшарить дом. Скорее всего, первый этаж.

Уже развернувшись, чтобы претворить план в жизнь, я вдруг заметила яркое пятно на краю недопарка. Присмотрелась – маленькая фигурка в красном сарафане почти до пят спешила к дому. О, автохтоны! Наконец-то. Я прислонилась к косяку и терпеливо ждала, когда гостья приблизится. А девочка стопорнулась метрах в пяти, удивлённо воззрилась на меня и после паузы отвесила мне низкий поклон, поставив на землю широкую плетёную корзину. Пропела тонким голоском:

- Доброго денёчка, барыня.

- И тебе здравствуй, - улыбнулась я. – Что принесла?

- Яички утрешние на кухню Маланье, да мамка черемши прислала.

Подхватив корзину, девочка приблизилась. Была она совсем маленькой, и сначала я подумала, что ей лет семь, но по голосу и разговору поняла, что гостья старше. Возможно, даже подросток. Не вытянулась ещё, а может такой всю жизнь останется - крохой. Чёрные глазки её блестели особенным детским любопытством, а вот лицо было обветрено и даже кое-где облуплено от солнца. Босые ступни – чёрные и заскорузлые – торчали из-под запачканного грязью подола сарафана. Девочка потёрла одну ногу о другую, сказала нерешительно:

- Я побегу, барыня, а то мамка ругаться будет.

- Подожди минутку, - спохватилась я, вспомнив о своей нужде. – Ты знаешь, где тут туалет?

- Тувалет? – озадаченно переспросила она и оглянулась. – Это где умыться, что ль?

- Отхожее место, - с досадой на себя поморщилась я. – Нужник иными словами.

- А-а-а! Эт я знаю! – обрадовалась она. – Эт тамочки!

И она махнула на кусты, которые буйно росли в сторонке от особняка, нетронутые ножницами садовника. Потом снова поклонилась:

- Побегу, барыня?

- Беги, беги, - я махнула рукой и решительно направилась к кустам. Давление нарастало, и крышечку рисковало снести с минуты на минуту. Я с трудом удерживалась, чтобы не подпрыгивать на ходу, поджимая булки, но шла быстро. Слишком быстро для барыни.

В кустиках обнаружилась дыра, проделанная между веток и листьев телами тех, кто посещал этот уголок покоя и отдохновения. Рискуя оставить на растительности половину халата, я протиснулась в зловонный сумрак кустов. Булочки Маланьи, которые уже улеглись в желудке и спокойно переваривались для будущего графа или графини, вдруг лихо запросились обратно, наружу. Вонь достигла своего максимума, а увиденная картина, которую я не стану описывать из чувства врождённого милосердия, превзошла любые мои самые смелые предположения. Дверь в туалете типа сортир отсутствовала напрочь, созерцание отходов жизнедеятельности, уже не помещавшихся в выгребной яме, совершенно не понравилось моему организму, и он удачно дополнил инсталляцию парой десятков граммов рвотных масс.

Я выскочила из туалетных кустов как ошпаренная, с остервенением вытирая рот и сдерживаясь, чтобы не облевать всё вокруг. Махнув рукой на приличия и на мнение кого бы то ни было, присела за деревом, ибо терпеть дольше уже не могла. Физиологическое облегчение внезапно просветлило мозги. Натягивая на место панталончики, яс пугающей ясностью увидела перед собой план реабилитации поместья. Пунктом первым в нём стоял локальный ядерный взрыв туалетных кустов.

Злая фурия Татьяна Ивановна Кленовская-Городищева в этот самый момент очень одобряла Салтычиху. Пороть. Здесь можно только пороть. Причём всех. Вздыхать, повторяя «о темпора, о морес», нифига мне не поможет. Если люди ленятся вывезти собственное дерьмо, людям нужно дать большой и смачный втык, даже сунуть носом в означенное дерьмо, чтобы вызвать у них ускорение и усердие.

Преодолев сотню метров от кустов до крыльца, я перестала сдерживаться. Мой крик, полагаю, заставил вздрогнуть выпь на озере, но душевное состояние птиц и других обитателей здешних мест в плане реабилитации не значилось.

- Федот! Мать твою, Дормидонтыч! Всех дворовых сюда! Немедленно, иначе продам! Девок в бордель, мужиков в солдаты! Всем всё ясно?!

Где-то что-то упало, из кухни прибежала встревоженная Маланья и запричитала:

- Богинюшка, да что ж барыня так раскричались-то? Кого в солдаты-то? Кого, прости Богиня, в распутный дом?

- Я не шучу! – взревела я, и тут же, буквально ниоткуда, появился полностью одетый, но ещё растрёпанный управляющий, за ним перепуганная Фрося, а вслед за Маланьей возникли в холле две девки в мятых сарафанах и один смазливый паренёк лет пятнадцати.

- Это кто? – я грозно ткнула в них пальцем. Парень сорвал с головы картуз и пискнул:

- За скотиной ходим.

Маланья махнула на него рукой и ответила, постепенно приходя в себя:

- Дунька с Манькой да Микитка оне. Дворовые, для всяких работ.

- Это что, всё? Мужиков нету?

- Дак навозят… Аль боронят.

- Все в полях, - добавил хриплым голосом Федот.

Я передёрнула плечами и твёрдо заявила:

- Мне абсолютно параллельно, что они делают. Чтобы сегодня же вывезли отсюда всё дерьмо и поставили новый нужник! Понятно? И душ, должен быть душ, потому что баня меня не устраивает.

Глянула Федоту в глаза и спросила с нажимом:

- Понятно?

- Истинно понятно, ваша светлость, - соврал он, не моргнув и глазом. Ладно, объясню. Повернулась к девкам:

- Дунька и Манька, сегодня вы поступаете в распоряжение Фроси. Весь дом должен быть вымыт и приведён в состояние ослепительной чистоты. Первым делом проветрите все комнаты, понятно?

Фрося глянула настороженным глазом и вдруг выпрямилась, подбоченилась и ответила почтительно, но чётко:

- Не извольте беспокоиться, барыня, к вечеру туточки всё будет сиять!

Хмыкнув недоверчиво, я ткнула пальцем в Микитку, который едва не шарахнулся от меня:

- Ты приготовишь экипаж, мне нужно будет съездить в город. Понятно?

Он кивнул, потом помотал головой, возразил несмело:

- Так нема екипажа, проданный он.

- В смысле, проданный? – не поняла я. – Вообще нет никакого транспорта? Лошадь хоть есть?

- Имеется кобылёнка, - вмешался солидно Федот. – И экипаж найдётся. Знать бы заранее, так ведь ваша светлость неожиданно появились в поместье…

- Пёс знает что тут творится, - медленно сказала я, начиная понимать, что, возможно, я ещё не представляю в полной мере количество поджидающих меня проблем. Что ж, жизнь снова бросила мне перчатку, а я подобрала, значит, стоит её примерить, а потом забрать и вторую, для симметрии.