Хозяйка разрушенного поместья

Голова раскалывается надвое. Хочу сжать её руками, но даже руки не поднять. Всё тело болит, словно по мне каток прошёл.
Хочется пить и в туалет. Желание такое сильное, что я разлепляю веки. Совсем немного. Только чтобы увидеть тусклый свет от свечи. И услышать голоса, спорящие в соседней комнате.
Прислушиваться нет нужды. Они почти кричат друг на друга.
- Какого чёрта она ещё жива? – рычит самый неприятный.
Меня бросает в ледяной холод от того, как он просто это говорит. Даже о собаке с таким пренебрежением не скажут, а он о человеке!
- Ваша светлость, не извольте беспокоится. Ночь поставит всё на свои места. – услужливо лебезит второй голос. Тоже мужской.
- Ты это сразу после родов говорил! – рявкает так, что я вздрагиваю.
- Но, ваше сиятельство, я же не Тёмный бог, чтобы одним прикосновением забирать жизнь!
Раздался жуткий удар. Словно человека припечатали к стене, а потом болезненный стон.
- Вольдемар, успокойся. – вступает женский голос – Если ты убьёшь единственного лекаря в доме, лучше никому не будет.
- Не вмешивайся, Эммили! – сквозь зубы говорит первый голос, похоже, его зовут Вольдемар или ваша светлость.
Интересно, что это за светлость такая и что вообще тут происходит?
Напрягла память. Там стояла гулкая, звенящая пустота. Можно было сколько угодно кричать «ау», никто не откликнется.
Шею прострелило очередной волной боли. Неужели сломала, когда ловила пацана? Воспоминание молнией прошивает мой мозг, добавляя страданий.
Мальчик на окне четвёртого этажа. Люди вокруг. Кто-то звонит в МЧС. Я знаю, что они не успеют. Сама работала оператором колл-центра. Делаю шаг вперёд, когда пацан срывается. А что потом?
Лежу, стараясь вспомнить, но ничего не получается. В голове мутно. Я словно от наркоза отхожу.
Может, так и есть? И всё это всего лишь моя фантазия?
 В соседней комнате на пол падает грузное тело. А потом лекарь со стонами и причитаниями уползает. Раздаётся звук закрывающейся двери, и сладкая парочка остаётся наедине.
- Времени почти нет! Ты не понимаешь? Мне нужен сын! Наследник!
- Я понимаю, мой князь. – воркует Эммили – Твоя жена поступила подло, родив тебе дочь.
Они тут что? С ума посходили? Или биологию в пятом классе прогуливали? Какой ещё князь? Какой наследник? А главное, наследник чего?
Объяснение одно: анестезиолог напортачил с дозой наркоза, и меня неслабо припечатало.
- Через год невесте моего брата исполнится восемнадцать! Он женится, и у него может родиться сын раньше, чем у меня! И тогда именно его сын станет наследником!
- Севверин сейчас на войне. Даст Тёмный бог, он вообще с неё не вернётся! И править княжеством по-прежнему будешь ты и твой сын, Вольдемар.
 - Ты не понимаешь, Эмми! У моего брата с детства за спиной стояла Светлая богиня! Его кромсали в сражениях, пытались отравить враги, а ему всё ни по чем! Надеяться на его смерть глупо и недальновидно.
- Тогда давай просто придушим гадину? Ну кто узнает? – голос льётся как патока.
Тело начинает трясти крупной дрожью. Словно это мне грозит опасность, а не незнакомой жене этого ублюдка.
- Дознаватель узнает! – зло кричит Вольдемар – Думаешь, её тётка спустит мне с рук убийство последней представительницы рода Рунгерд? Я и так обманом женил её племянницу на себе.
Его последние слова меня совершенно не удивляют. Отработав пять лет на телефоне сначала оператором МЧС, потом в линии доверия, я научилась по голосу распознавать мерзких людей.
У этого Вольдемара был голос скользкой змеи, которую даже трогать не хочется. Не то чтобы иметь с ним дела.
Бедняжка его жена. Не представляю, как это – ложится с этим подонком в одну постель. Родить ему ребёнка.
- Тогда давай отправим её в дальнее поместье. Вместе с ребёнком. Если она не сдохнет по дороге, то голод и холод сделает своё дело. Отправим слугу, чтобы он за этим проследил. – довольно говорит Эммили.
- Отличная идея. Отправим её прямо завтра, если Тёмный бог не услышит моих молитв. – восхищённо соглашается он - Ты просто чудо, дорогая!
Какие же они мерзкие. Надеюсь, что они уйдут и оставят меня одну в тишине, но к моему ужасу, они и не думают этого делать! Раздаётся шелест одежды, характерные причмокивания и стоны.
Я взрослая женщина и многое повидала, но это?! Они серьезно решили заняться любовью в соседней, ничем не закрытой комнате? Постыдились бы!
Но стыда у этой парочки не было вовсе. После прелюдий началось основное действие. С неприличными звуками и разгорячёнными криками.
Мне захотелось встать и отвесить им пару оплеух, но слабость в теле сковала меня. Врождённое упрямство заставило всё же сделать отчаянный рывок, потому что терпеть такое я не собиралась.
Опёрлась локтем о постель, подняла торс и успела рассмотреть комнату с миленькими обоями в цветочек и расставленными на комоде свечами. Промелькнула мысль: какого чёрта? И я свалилась в обморок от перенапряжения.

Когда сознание вернулось, первым, что я почувствовала, была боль. Она была уже другой — не острой и рвущей, как в постели, а тупой, разлитой по всему телу, пульсирующей в такт тряске.

Тряска была ужасной. Каждая косточка, каждый сустав отзывались на неё болью. Я лежала на чём-то жёстком и колючем, укрытая тонкой, пропахшей пылью и затхлостью тканью.

Я открыла глаза. Полумрак. Деревянные стенки, обтянутые потертой тканью. Небольшое зарешеченное окошко, в которое лился тусклый, серый свет. Я ехала в карете. Эта мысль пронзила мозг с кристальной ясностью, отодвинув остатки тумана. 

Не моя мысль.
Кареты здесь были редкостью, роскошью. Но эта… эта была больше похожа на тюремную повозку.

А ещё боль. Боль от предательства. Фрея, та что раньше была в моём теле, действительно любила мужа. И по своей воли пошла под венец. Предательство отзывалось тупой болью в сердце.

И тут я услышала тихий, жалобный писк. Совсем рядом.

С огромным усилием повернула голову. На противоположной скамье, закутанная в грубый плащ, сидела молодая девушка с испуганными круглыми глазами и веснушчатым носом. На её коленях, прикрытая уголком того же плаща, лежала плетёная корзина. Из неё доносился тот самый писк.

— Ваша светлость… вы очнулись? — голос служанки дрожал. Она выглядела не старше шестнадцати.

Я не ответила. Я смотрела на корзину. В памяти, не моей, а Фреи, всплыло: долгие часы боли, крик, потом тишина, и голос повитухи: «Девочка». А потом пришёл он. Мой, точнее её муж.

Вольдемар. Его холодный взгляд. И ледяное молчание вместо поздравлений.

— Ребёнок… — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым и слабым.

— Сейчас успокою, княжна. — поспешно закивала служанка, качая корзину. — Покормила я её чуть раньше, молочка у козы взяла в дорогу.

Дочь. У меня… у Фреи… была дочь. А у меня, у Ефросиньи, никогда не было детей. Ком в горле встал такой, что стало трудно дышать. Но это была не только жалость. Это был леденящий ужас, наконец обретший форму.

Разговор в соседней комнате. Не галлюцинация. Не побочный эффект наркоза. Каждое слово, каждая интонация — чистая, ужасающая правда. Вольдемар, Эммили, и их план. 

«Если не сдохнет по дороге, то голод и холод сделают своё дело».

И слуги, которые должны за этим проследить.

Я медленно перевела взгляд с корзины на лицо девушки. Она отводила глаза, её пальцы судорожно мяли край плаща. Она была слишком молода и слишком напугана, чтобы быть хладнокровной убийцей. Но приказ есть приказ. А с ней, судя по всему, был ещё кто-то.

Карета резко качнулась, колесо, видимо, попало в выбоину. Я вскрикнула от внезапной боли в боку, а из корзины раздался пронзительный плач. Девушка засуетилась, начала укачивать, бормоча что-то успокаивающее. Её движения были ловкими, но искренними.

В этот момент дверца кареты с внешней стороны приоткрылась, и в щель протиснулось мужское лицо. Жёсткое, обветренное, с бесцветными глазами и щетиной. Он бросил беглый взгляд на меня, на служанку с ребёнком.

— Всё в порядке? — его голос был грубым, как тёрка.

— Всё… всё в порядке, господин Ханс, — пролепетала девушка.

— Скоро остановимся. Коням передышка нужна. И нам, — он фыркнул, и его взгляд скользнул по моей фигуре с таким откровенным пренебрежением, что даже в моём ослабленном состоянии внутри всё сжалось в твёрдый, холодный ком.

Это был он. Тот самый «слуга». Надсмотрщик. Палач.

Дверца захлопнулась. Плач ребёнка постепенно стих. В карете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс и тяжёлым, прерывистым дыханием служанки.

Так.

Значит, так. Я мертва. Ефросинья Петрова, сорока восьми лет, оператор, погибла, ловя мальчишку с четвёртого этажа.

А теперь я — Фрея Рунгерд, восемнадцати лет, только что родившая, слабая, преданная мужем, обречённая на смерть в глухом поместье где-то на краю этого чужого, жестокого мира.

Паника, чёрная и бездонная, попыталась подняться изнутри, затопить разум. Я закрыла глаза, впиваясь ногтями в колючую ткань подстилки.
Нет. Нет, Ефросинья. Ты не для того прожила свою нелёгкую жизнь, дважды поднимаясь после разводов, ночами слушая чужие трагедии на телефоне доверия, и не для того в конце концов шагнула вперёд за ребёнком, чтобы сдаться вот так.

Здесь, в этом теле, лежащем на дне кареты, есть ещё одна жизнь. Маленькая, беззащитная, пищащая в корзине. И она зависит сейчас только от меня.

Мне нужно думать. Но мозг, разрывающийся между обрывками чужих воспоминаний (зимы в Имире, уроки этикета, запах воска и ладана в замковой часовне) и трезвым, циничным опытом женщины, повидавшей всякое, отказывался работать. 

Слабость затуманивала сознание. Холод проникал сквозь тонкое платье и жалкое покрывало. Я вспомнила пронизывающие ветра, долгие зимы, о которых «помнила» Фрея.

Альмир, дальнее поместье… Туда нас и везут. На смерть.

Карета начала замедлять ход. Сердце заколотилось где-то в горле.
«Скоро остановимся».
Что будет, когда остановимся? Ханс откроет дверцу. И что? Он не станет душить нас здесь, при служанке. Нет. Их план тоньше, подлее.
«Голод и холод». Значит, на первой же остановке нужно проявить… что? Слабость? Или наоборот? Признаки жизни. Воли.

Я снова открыла глаза.

— Как тебя зовут? — спросила я служанку, заставив свой голос звучать как можно тверже, хотя это далось огромным усилием.

Девушка вздрогнула.

— Грета, ваша светлость.

— Грета. Ребёнок… дочка… она всё время плачет?

— Нет-нет, — девушка покачала головой. — Она славная. Только когда очень уж трясёт, или… или когда голодная.

— Молока хватит?

Грета неуверенно пожала плечами.

— На день-два… Потом… не знаю. Господин Ханс сказал, в деревнях по пути можно будет взять.

Он сказал. Но сделает ли? Скорее всего, нет. Или возьмёт испорченное.

Карета с грохотом и скрипом окончательно остановилась. Снаружи послышались голоса — грубый окрик Ханса и чей-то ответный, крестьянский, покорный. Дверца распахнулась.

В проёме, заливаемом холодным серым светом хмурого дня, стоял Ханс. За его спиной виднелся участок утоптанной земли, пара покосившихся строений — похоже, постоялый двор где-то на проселочной дороге — и мрачные, поросшие хвойным лесом холмы. Воздух, ворвавшийся внутрь, был влажным, холодным и пах смолой и прелыми листьями.

— Выходи, — бросил он, глядя на Грету. — Покорми кобыл, принеси воды. А ты, — его глаза упёрлись в меня, — если жива ещё, не зевай. Отправляй нужду, пока есть время. Дальше без остановок пойдём до ночлега.

Он говорил со мной, как с последней скотиной. Хотя я в этом мире заняла место княжны.

Грета, боязливо кивнув, осторожно поставила корзину на скамью и вылезла наружу. Я осталась одна под его тяжёлым, оценивающим взглядом. Он смотрел, как бы проверяя, насколько я уже близка к тому, чтобы «сдохнуть по дороге».

И тут, сквозь страх и слабость, во мне что-то щёлкнуло. Опыт жизни, где тебя тоже нередко не считали за человека, дал о себе знать. Я медленно, с видимым огромным трудом приподнялась на локтях. Каждый мускул кричал от протеста. Но я не просто встала.

Я посмотрела прямо в его бесцветные глаза. Не с вызовом — на это у меня не было сил. А с достоинством, которое он не ожидал увидеть.

— Господин Ханс, — сказала я тихо, но чётко. — Ребёнку нужно свежее молоко. И мне… мне нужна хоть какая-то тёплая одежда. Я только после родов. Мы не доедем иначе.

Он замер на мгновение, его брови поползли вверх. Видимо, он ожидал или стонов, или полной апатии. Не этого. Он что-то промычал невнятное, плюнул под колёса и хлопнул дверцей, оставив меня в полутьме.

Никакой одежды или еды мне не светит. Это очевидно.

Я рухнула назад, исчерпав весь запас сил. Сердце бешено колотилось. Это была мелочь. Ничтожная попытка. Но она была. Первый шаг в этой новой, страшной реальности.

Снаружи доносились приглушённые голоса, ржание лошадей. Я лежала и смотрела на корзину, откуда снова послышался тихий кряхтящий звук. И вдруг, сквозь страх и боль, сквозь невообразимость всего происходящего, ко мне прорвалось странное, тихое чувство. Острое, щемящее, совершенно новое. Ответственность. И любовь. Не моя. И в то же время уже моя.

— Всё будет, — прошептала я в полутьму, не зная, кому — себе, ей, или той, чьё тело я заняла. — Всё будет, малышка. Я нас вытащу. Я обещаю.

Но как? Слабая, безоружная женщина с новорождённым на руках и одной юной, запуганной служанкой против жестокого мужа-князя, его любовницы и их слуги-убийцы?

Пока ответа не было. Был только холод кареты, звук детского дыхания и далёкий, ледяной ветер, завывавший в вершинах сосен где-то там, на холмах.

 И вдруг дверца снова резко распахнулась. На пороге стоял не Ханс. Какой-то незнакомый мужчина в поношенной, но добротной дорожной одежде. Он пристально посмотрел на меня, потом на корзину, и его лицо выразило удивление.

— Прошу прощения за вторжение, ваша светлость, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово было отчётливо слышно. — Но мой господин, остановившийся здесь же, увидел герб на вашей карете. Он просит вас оказать ему честь и разделить с ним трапезу у огня. Он… был хорошо знаком с вашей покойной матерью.