Хозяйка скандального салона "Огонек"

Совет в любой ситуации оставаться собой

может привести к непредсказуемым последствиям.

— КА-АР!

От хриплого птичьего крика я скривилась и поглубже закопалась в пушистое одеяло. Нет-нет-нет, я не проснусь раньше, чем зазвонит отключённый будильник. И так отпахала неделю, как ломовая лошадь: звонки, занятия, бесконечные потоки студентов с их «А когда можно прийти на пересдачу?» А здесь ещё…

— КА-А-АР!

Надо на законодательном уровне разрешить отстреливать тех, кто не даёт спать в выходной. Зарычав, я вынырнула из-под одеяла и зло посмотрела на наглую птицу, посмевшую горлопанить с утра пораньше.

На широком подоконнике сидел белый ворон. Заметив мой недобрый и слегка ошарашенный взгляд (прежде мне не доводилось видеть белых воронов), он склонил голову набок, распушил перья и, каркнув во всё воронье горло, сорвался с подоконника вниз.

Я фыркнула и снова залезла под одеяло с головой. К чёрту подлую птицу, — я ещё сон про бал в доме герцога недосмотрела. Однако по спине пробежался неприятный холодок. Я резко села на кровати, чувствуя, как живот скрутило от подступающей тревоги.

Спальня оказалась не моя.

Комната выглядела как декорация к историческому фильму про аристократов. Стены были обтянуты золотистыми обоями с витиеватым узором из роз и виноградных лоз. Платяной шкаф из красного дерева возвышался до самого потолка. Он был украшен резными херувимчиками, которые смотрели на меня с выражением лиц, будто знали какую-то неприятную тайну. Комод поблёскивал лаком так, что можно было причёсываться, глядя в его поверхность. На нём стояли фарфоровые статуэтки балерин в пышных пачках и стеклянные фигурки животных — единороги, олени, лебеди. Туалетный столик с трёхстворчатым зеркалом и мягким пуфиком, обитым бархатом цвета спелой вишни, довершал картину.

«Что за фигня?» — подумала я, оглядывая комнату размером с целую квартиру. — «Где розетки? Где выключатели? Где вообще хоть что-то знакомое?»

Полупрозрачный балдахин над кроватью был подхвачен золотистыми лентами с кисточками. Помнится, когда-то в детстве я мечтала, чтобы у меня была кровать с балдахином. Как у мультяшных принцесс.

Теперь же, глядя на резные столбики с виноградными гроздьями и занавеси, я гадала: то ли я окончательно рехнулась, то ли стала мультяшной принцессой? Если последнее, то хотелось бы знать, какой именно. Я предпочла бы стать Спящей Красавицей, чем Белоснежкой. Уж лучше проспать сто лет и выспаться, чем бегать от Злой Мачехи и обстирывать семерых шахтёров.

«Может, попала в музей?» — попыталась я найти логичное объяснение. — «Или на съёмки какого-то исторического сериала? Хотя, как я туда попала в пижаме…»

Пижама! Я резко посмотрела на себя. Вместо привычной футболки и шортиков на мне была длинная белая рубашка с рюшами на груди и манжетах. Рукава такие широкие, что в них можно спрятать небольшую собаку.

«Это сон!» — подумала я и откинулась на подушки. — «А если это сон, значит, я скоро проснусь, и всё станет, как прежде». А чтобы проснуться, мне нужно снова заснуть.

Я крутилась, пытаясь устроиться поудобнее, закрыла глаза и даже засунула голову под подушку. Не помогло.

Нет, ну не могла же я так напиться, чтобы не помнить, где я и как сюда попала. Во-первых, я не пью. А во-вторых, достаточно «во-первых». Если только Алекс не подшутил надо мной и не подсыпал снотворное в кружку с чаем, чтобы устроить мне сюрприз. Типа заснула в маленькой комнате в «однушке», а проснулась в шикарной спальне нового дома. Но Алекс бы никогда так не поступил. И хотя муж любил делать подарки и удивлять, но сыпать снотворное — это слишком даже для него.

В этот момент дверь распахнулась. В комнату вкатилась позолоченная тележка на изящных колёсиках, на которой стояла фарфоровая миска с голубыми розочками. С края свисал белый конец. Вслед за тележкой появилась женщина, которая заставила меня пересмотреть представления о человеческих формах.

Она была облачена в светло-голубое платье, доходящее до щиколоток, поверх которого был повязан накрахмаленный белый передник, завязанный на талии пышным бантом. Длинные рукава были закатаны до локтей, открывая полные, красные от работы руки. На голове красовался кружевной чепец, из-под которого выбивались непослушные каштановые пряди. Женщина формами напоминала облако, на которое изловчились и таки натянули и платье, и передник. Причём это облако явно питалось исключительно пирожными.

«Горничная в музее?» — недоумённо подумала я. — «Или актриса?»

Увидев меня, сидящую на кровати и растрёпанную, она замерла, несколько раз смешно дёрнула ртом, словно рыба, выброшенная на берег, а потом выскочила из спальни с дикими криками:

— Леди Эвелин! Леди Эвелин пришла в себя!

Я лишь поморщилась. Почему сегодня все орут? Сначала ворон. Теперь эта женщина-облако. Что вообще происходит? Кой чёрт, леди Эвелин? У меня другое имя.

Кстати, а как меня зовут?

Несколько долгих секунд я таращилась на оставленную позолоченную тележку, потом потёрла виски ладонями. Меня зовут… меня зовут…

Но подсказать, как меня зовут, память не удосужилась. Но я чётко знала – имя у меня совершенно другое. Никакая я не Эвелин, я…

Из коридора донёсся топот ног, и вскоре в дверях столпились люди. Все незнакомые и в нарядах, как будто сбежали с тематического вечера, посвящённого викторианской эпохе. Горничные в синих и серых платьях с белыми передниками и чепцами, лакей в тёмно-зелёном фраке с золотыми пуговицами, повар с седыми усами и в белом колпаке.

Что это? Исторический фестиваль? Или я угодила в секту любителей старины?

— Пропустите! Да пропустите же меня! — сквозь толпу пробился высокий мужчина.

Мужчина был одет в тёмно-синий сюртук с двойным рядом золотых пуговиц, под которым виднелись края расшитого жилета. Белая рубашка с высоким накрахмаленным воротничком и шейный платок, завязанный в сложный узел, дополняли наряд. Тёмные брюки были заправлены в высокие чёрные сапоги. Лет ему было около сорока с небольшим, чёрные волосы изрядно поседели у висков, а усы были аккуратно подстрижены и завиты.

Увидев меня, он на миг замер, а потом бросился обнимать.

— Эви, девочка! Наконец-то ты вернулась!

Облако терпкого мужского парфюма с нотками табака и кожи обволокло меня. Мужчина так сжал в объятиях, что кости едва не хрустнули, а нос расплющился о его плечо. Грубая ткань сюртука царапали кожу лица.

Нужно было что-то ответить. Хотя бы обнять в ответ. Но вместо этого я прикинулась немой и молилась, чтобы после таких медвежьих объятий нос остался целым.

Мужчина внезапно выпустил меня, а потом обхватил моё лицо ладонями. 

— Хвала богам! Мы уже и не надеялись, что ты вернёшься, — его тёмные глаза блестели от слёз.

Не знаю, кто этот человек, но его эмоции отозвались во мне. Так может радоваться только тот, кто едва не потерял самого близкого для него человека. В носу невольно защипало. 

— Эви, скажи хоть слово!

— Умгмг, — нечленораздельно выдала я и глуповато улыбнулась.

Может, лучше помолчать, пока не разберусь, что происходит? А то ещё скажу что-то не то, и меня в дурдом упекут. Или в тюрьму за самозванство.

Между густых поседевших бровей залегли две складки, взгляд мужчины помрачнел. Но потом он снова радостно улыбнулся и сжал меня в объятиях.

— Это правда? — женский голос разнёсся по спальне, подняв внутри меня волну раздражения — такой звенящий и неприятный он был. — Эвелин пришла в себя?

— Колдун не обманул, — мужчина по-прежнему улыбался. Только улыбка стала какой-то напряжённой. — Он действительно вернул мне дочь с того света!

«Колдун? С того света? Что за бред?» — я кое-как повернула голову в его объятиях и скосила взгляд на вошедшую.

И тут моя челюсть чуть не отвалилась.

В дверях стояла женщина в платье, которое заставило бы любого модельера прошлых веков зарыдать от восторга. Светло-сиреневое шёлковое платье с глубоким декольте, украшенным кружевными вставками, туго обтягивало корсет. Юбка колоколом расходилась от талии. Рукава-буфы на плечах плавно переходили в обтягивающие предплечья, а запястья украшали кружевные манжеты. Светлые волосы были уложены в сложную причёску с завитками и локонами, закреплёнными декоративными гребнями, а в ушах блестели массивные золотые серьги с изумрудами размером с вишню. На шее переливалось ожерелье из того же комплекта.

«Вот это дива! Вот это платье! — присвистнула я про себя. — Наверное, целое состояние стоит!»

Хороша, ничего не скажешь. На первый взгляд ей за сорок, но для своего возраста женщина действительно хорошо выглядела. Отчего-то возникло ощущение, что она не снимала украшения даже ночью.

Но этот нос! Господи, я видела прежде носатых, но такое видела в первый раз! Как бы выразился один из моих знакомых: «Таким носом только огород вспахивать».

— Очень рада, — холодно сказала дива, но, словно опомнившись, натянула радостную маску и елейно пропела: — Эви, девочка, как ты себя чувствуешь?

В её тоне и едва уловимой мимике было нечто такое, что заставило меня напрячься. Похоже, это и есть Злая Мачеха! Осталось только семерых шахтёров метрового роста, — и полный сказочный набор готов!

— Пойду, сообщу герцогу Квобоку, что его наречённая пришла в себя.

Квобок? Серьёзно? Кто придумывает эти имена? Хотя к чёрту имена! Я не могу быть его наречённой. Я уже замужем, и моего мужа зовут Алекс. Только где он?

— Клотильда! — мужчина осуждающе потряс головой. — Не торопи события. Эви только пришла в себя.

Я усмехнулась про себя. Клотильда… Ну конечно! Имечко под стать такой выдающейся внешности.  

— Я не тороплюсь, — парировала носатая. — Но сам понимаешь, Квобок — человек, не привыкший долго ждать. И если мы не ответим сейчас, то он начнёт искать себе другую партию. А желающих заполучить его расположение как снега зимой. Так что…

Она замолчала, многозначительно приподняв брови. А носатая-то крепко ухватилась за бубенцы хозяина дома. И, судя по выражению лица мужчины, держалась она за них долго и отпускать не собиралась.

Мужчина нахмурился ещё больше, но спорить с ней не стал. Выпустив меня из объятий, он поднялся с кровати и махнул служанкам. Движение его руки было каким-то царственным — привычка человека, которого всегда слушаются.

— Накормите леди Эвелин. И позовите лекаря. Я должен убедиться, что здоровью моей дочери больше ничто не угрожает.

 **********************
Дорогие читатели!
Рада приветствовать вас с своей новинке. Это история - одна из историй . Вас ждет уютное бытовое фэнтези, много приключений, юмора, шикарные мужчины и, конечно же, настоящая любовь!
А еще хочу рассказать вам о новинке от "":
Думала, моя жизнь наконец-то наладится, но вдруг попала в другой мир, в тело брошенной в день свадьбы графини. Бывший муж оставил лишь старый дом в жутких трущобах. Местные считают ведьмой? Ладно, будут вам зелья. А вот что делать с таинственным драконом, не желающим называть своё имя? Спасибо, что вступился, но чего вы хотите? Нет-нет, господин, с меня хватит! Я лучше домик преображу, открою бизнес... Что значит, я вам нужна? Я никуда не вернусь, ведь я нужна тут…

 Приятного чтения и уютных историй! 

— Следите за пальцем, — седовласый пухлый господин медленно поводил перед моим носом пальцем.

Лекарь был одет в строгий чёрный сюртук с высоким воротником, под которым виднелся край белоснежного галстука. На носу — золотое пенсне на тонкой цепочке, а седые волосы были аккуратно зачёсаны назад и тщательно напомажены, отчего блестели, как лакированные. Борода была подстрижена треугольником и тоже лоснилась от ухода. Весь вид этого господина кричал о том, что он человек серьёзной науки и фривольностей и шуток не допустит.

Этот интересный господин прибыл через час с небольшим, едва я успела закончить с завтраком. И, разумеется, в компании моего «предполагаемого отца», «мачехи» и пары слуг.

Лекарь зачем-то щёлкнул пальцами возле моего уха, а затем полез в тёмно-коричневый кожаный саквояж. Покопавшись в нём, он извлёк металлическую трубочку — что-то среднее между диагностическим фонариком и подзорной трубой.

Лекарь оттянул моё верхнее веко и направил слабый мерцающий свет в глаз. От непривычного ощущения тотчас заслезились глаза. Я скривилась и подалась назад.

— Всё-всё… Всё хорошо. Но мне надо осмотреть вас. — Лекарь убрал странный прибор и повернулся к мужчине, которого все называли моим отцом. — Говорите, у леди Эвелин хороший аппетит?

Стоя́щая возле дверей горничная — та самая женщина-облако — встрепенулась и встревоженно посмотрела на хозяина дома, который стоял возле окна, заложив руки за спину. Тот коротко кивнул.

Любопытно. Горничная спрашивает разрешения у хозяина, прежде чем отвечать врачу. Либо она воспитанная, либо есть какие-то тайны, которые нельзя выбалтывать без разрешения.

— Очень хороший, — она сделала шаг вперёд и принялась размахивать руками, словно дирижёр перед оркестром. — Понимаете, раньше леди Эвелин ела чуть-чуть. Как птичка — по горсточке в день. А сейчас… Сегодня она съела всё, что приготовил господин Эгнар. Такое впервые. Миледи обычно подсчитывала, сколько съела, и придирчиво относилась к еде. Говорила, что главное — это хорошая фигура.

Мне показалось, или в голосе горничной послышался упрёк? Типа раньше ела мало, а теперь превратилась в прожорливого монстра. Или та, за которую меня все принимают, была анорексичкой, и нормальное питание считается чем-то из ряда вон выходящим? Подумаешь, немного перенервничала! Не каждое утро оказываешься в другом теле, да ещё и в чужом мире, нравов и правил которого не знаешь!

А в том, что я оказалась в другом мире, я нисколько не сомневалась. Почему? Толкового объяснения не находилось. Возможно, ответ крылся в поведении других. Слишком всё чинно, благородно. Не только одежда, но и манера говорить несколько устаревшая. Возможно, позже я найду подтверждение тому, что нахожусь в другом мире. Или опровержения. 

Но если я действительно попала в прошлое, то, может, здесь и инквизиция есть. Или нет? А вдруг альтернативная история? Или вообще фэнтезийный мир? Ведь тот, кто является моим нынешним отцом, упоминал какого-то колдуна. Может, здесь принято сжигать таких попаданок, как я?

Горничная столкнулась с моим взглядом и стушевалась, видимо, посчитав его за неодобрение.

— Вы знаете, мы обрадовались, что у госпожи такой аппетит, — она попыталась выкрутиться из неловкой ситуации, замахав руками ещё активнее. — В конце концов, не дело, что девушка так истязает себя голодом…

А вот это уже лучше. Хоть кто-то соображает, что морить себя голодом — плохо.

— Минди, — предупреждающе произнёс мужчина, которого я мысленно называла «отцом», и горничная, окончательно растерявшись, замолчала и отошла к двери.

— Что скажете, господин Крузник?

Лекарь сложил инструменты в саквояж, глубоко вздохнул и поднялся с кровати. При этом его колени предательски хрустнули, а сам он слегка поморщился.

— Леди ван Дорт идёт на поправку, — Крузник снял с носа пенсне и принялся протирать стёкла вынутым из кармана платком. — Аппетит нормальный, реакция тоже. Никаких отклонений от нормы я не наблюдаю. Полагаю, пара дней постельного режима, и ваша дочь будет, как и прежде.

Как и прежде? А что, если я не хочу быть «как прежде»? Что, если мне нравится быть собой, а не какой-то анорексичной аристократкой?

— Должен сказать, вам невероятно повезло. Леди Эвелин будто сами боги поцеловали. Она не просто выжила после лёгочной чумы. Она быстро пошла на поправку. Это настоящий прецедент в медицине.

Лёгочная чума? Серьёзно? В моём мире это называется пневмонией и лечится антибиотиками. А здесь, похоже, от неё умирают.

— Я бы хотел, — разумеется, только если вы не против, — описать этот случай в своём труде. В давние времена целые деревни, а то и города вымирали от эпидемии лёгочной чумы, а здесь — настоящее чудо. Кстати, скажите, а что вы давали ей из лекарственных средств? Настойка пути-дороги? Трёхпроцентный раствор камкадия? Или решились на очистку крови с помощью трёхкристального аппарата Вертория?

Так, стоп! Пути-дороги? Камкадий? Аппарат Вертория? Это точно не препараты из моего мира. Значит, я действительно попала в другую реальность. С другими лекарствами, болезнями… И с магией, видимо.

Отец смутился. Он не ожидал подобного вопроса, и теперь на лице, постаревшем от долгих бессонных ночей, застыло выражение стыда. Как у нашкодившего ребёнка, сожравшего спрятанную банку варенья.

— Честно говоря, ни то, и не другое.

Господин Крузник вопросительно заломил бровь. Потом водрузил пенсне на кончик носа и посмотрел на ван Дорта поверх стёкол.

— Тогда что же?

— Скажем так, народная медицина.

Лекарь ахнул и посмотрел на лорда, как на умалишённого. О, знакомая реакция! Похоже, конфликт между официальной медициной и «народными целителями» существует во всех мирах.

— Только не говорите, что лорд Винсент ван Дорт решил прибегнуть к шарлатанам! — он всплеснул руками и потряс головой. — Нет-нет, официальная медицина отвергает подобное дилетантство. Неужели вы хотите сказать…

— Неважно, что считает ваша официальная медицина, — прорычал ван Дорт, и я невольно сжалась. А не таким мягкотелым он оказался, каким предстал, когда в спальню вошла носатая. — Шарлатан или нет, но моя дочь сейчас здесь! Живая, и как вы сами отметили, быстро идущая на поправку. Так что результат стоил того.

Грубый тон хозяина дома не понравился лекарю. По лицу, испещрённому морщинами, пробежала тень недовольства. Ещё бы! Какой-то колдун или шаман (или кто у них там) вернул к жизни дочку местного аристократа, в то время как официальная наука оказалась бессильна. Станешь беситься, когда в лицо тычут собственными недостатками.

— Впрочем, есть один момент, который меня всё же тревожит, — сконфуженно произнёс лорд ван Дорт и стиснул за спиной руки. — Эви… Она не говорит. И, сдаётся мне, не узнаёт нас.

Вот и отлично, что потерю памяти и отсутствие речи восприняли, как результат болезни, а не подозрительное поведение. 

Как бы лекарь ни силился, но в уголках губ затаилась победная улыбка. А меня вдруг царапнуло чувство презрения к этому человеку. В чужом горе он видел возможность самоутвердиться. А подобное меня всегда раздражало.

— Почему вы так уверены? — ровно произнёс господин Крузник.

— Я попытался сегодня с ней поговорить. А она лишь кивает и хмурится.

Лекарь приподнял брови, а потом снова уселся на край кровати и внимательно посмотрел в моё лицо.

— Скажите, юная леди, вы узнаёте, кто это? — он махнул рукой в сторону растерянного лорда.

«Конечно, нет!» — захотелось заорать мне. Как можно узнать того, кого видишь в первый раз? Но если я скажу, что не узнаю́ вообще никого, это вызовет панику. А если скажу, что узнаю́ всех прекрасно, то выплывут вопросы, на которые я не смогу ответить. Нужна золотая середина.

Логично, что после воскрешения у меня могут быть проблемы с памятью и речью. Это хорошее прикрытие для моей неосведомлённости. До тех пор, пока не разберусь, что происходит на самом деле.

Я тяжело вздохнула и, подняв руку, тряхнула раскрытой ладонью. Мол, ну так себе. Знаю, что ван Дорт - мой отец, а Клотильда - мачеха. А дальше ничего не помню.

Лицо Крузника изумлённо вытянулось, словно он увидел говорящую собаку. Лекарь медленно повернулся к побагровевшему лорду. Ван Дорт выглядел так, будто я только что выругалась матом на церковной службе.

— Однако, милорд, — медленно протянул он и прицокнул языком, как школьный учитель, застукавший ученика за шпаргалкой. — Я нисколько не сомневаюсь в вашем воспитании и добропорядочности, но… Леди Эвелин всё же потребуется определённое восстановление. Вполне возможно, ей придётся заново учиться этикету и сдержанности.

Надо запомнить: здесь иные правила приличия. Что в моём мире нормально, здесь может быть оскорблением.

— С другой стороны, — продолжал лекарь тоном преподавателя, зачитывающего лекцию, — некоторые исследователи считают, что неприличные жесты и нецензурные выражения помогают определить состояние пациента. Полагаю, что леди Эвелин придётся всё рассказывать заново. Хотя… — он покосился на меня и ухмыльнулся самым неприятным образом. — Некоторые вещи ей рассказывать не придётся.

Мне не понравился этот взгляд. В нём читалось что-то нехорошее. Словно доктор знал какую-то грязную тайну и собирался её использовать. Я подтянула ноги к груди, поставила подбородок на колени и непонимающе воззрилась на отца.

— Мы что-нибудь придумаем, — мрачно отозвался лорд ван Дорт и устало выдохнул. — Позвольте, я вас провожу, господин Крузник.

За ними проследовала и горничная Минди, которая всё это время стояла у двери, как часовой, и буквально ловила каждое слово. Любопытная особа эта Минди. Наверняка потом всё перескажет остальной прислуге. Надо иметь это в виду.

Я же, оставшись одна, откинулась на подушки и принялась размышлять.

Итак, я в чужом мире — это плохо. Но оказалась в теле дочери лорда — это хорошо. Не бесправная крестьянка, а голубая кровь и белая кость. Аристократы в любом мире имеют какой-никакой, но вес. В отличие от тех же крестьян. Хотя в зависимости от эпохи даже аристократки могут быть бесправными. Надо выяснить, какие у женщин здесь права.

Меня хотят выдать замуж — это плохо. Но за богатого герцога — это хорошо. Могли бы продать на невольничий рынок или удавить по-тихому, как иногда бывает в богатых семьях. Что за герцог этот Квобок? Может, он страшный как смертный грех? Или старый как мамонт? Или вообще маньяк какой-нибудь?

А ещё у меня любящий отец — это хорошо. Но у него есть носатая жена, которая явно не обрадовалась моему нежданному воскрешению. И судя по всему, именно она была бы не против меня удавить — и это плохо.

А ещё плохо, что в моём мире остался любимый муж, родные и друзья. Они наверняка с ума сходят! Алекс… Интересно, что он сейчас делает? Ищет меня? Или решил, что я его бросила? Боже, как же я хочу домой!

«Надо выбираться», — подумала я. Вот только как? Я не знаю, как попала в этот мир, а значит, не могу представить, как выбераться отсюда. Нужен тот, кто сможет мне объяснить.

Колдун! Точно!

Я села на край кровати и спустила ноги. Пушистый ковёр защекотал голые стопы, слегка охладив кожу.

Ван Дорт говорил, что его дочь вылечил колдун. Значит, этот человек умеет творить невозможное. Может, он и отправить меня обратно сумеет? Только как его найти? Вряд ли адрес в телефонной книге указан. Хотя телефонных книг здесь вообще нет.

В этот момент стекло окна зазвенело. Потом ещё раз. Кто-то бросал в него камни, дожидаясь, когда откроют окно.

Я натянула пеньюар и выглянула из-за штор.

В тени раскидистого дерева, названия которого я не знала, прятался метровго роста человечек. Он был одет в красную атласную рубаху, поверх которой — чёрный расшитый серебром жилет. Светлые плюдерхозы были заправленные в высокие сапоги. Длинная рыжая борода, заплетенная в толстую косу, лежала на левом плече.

«Вот тебе и первый гном, леди Эвелин», — выдохнула я, разглядывая удивительного визитёра.

Заметив меня, гном хитро улыбнулся и подмигнул. Потом подобрал с земли камешек, поцеловал его и швырнул в мою сторону. Я по инерции отшатнулась за штору, а когда выглянула, то недоумённо заморгала.

Гном исчез.

 ************************
Дорогие читатели!
В рамках нашего л я хочу познакомить вас с историей от "":
—Ты барыню убила! — услышала я, очнувшись в новом мире. Вот тебе и второй шанс. Но где наша не пропадала! Пока красавец-граф не надел на меня кандалы, отмою дом, займусь хозяйством, разведу пчел. Главное — не влюбиться, пока ищу доказательства своей невиновности. Но, кажется, с этим я уже опоздала.

Прошла неделя после визита лекаря, который радостно сообщил, что я иду на поправку. За эти дни я многое узнала. Например, что совершенно не владею этикетом. Ну то есть вилку держать в левой руке, а нож — в правой, слава богу, умею. А вот десяток столовых приборов не назову. Или что доедать до блеска тарелки считается дурным тоном. Показываешь, что не из семьи аристократов, а из мещан. Или что сидеть, облокотившись спиной на спинку кресла или диванчика тоже недопустимо. Нужно сидеть на самом краешке с прямой, как доска, спиной. И ещё с десяток нюансов, от которых кружилась голова.

Я всё чаще замечала печальные взгляды лорда ван Дорта. Он наблюдал за моими попытками освоиться, тяжело вздыхал и терялся в многочисленных комнатах дома. А в доме, сто́ит отметить, было не три комнаты, и даже не пять, а целых сто двадцать — хозяйские спальни, комнаты для гостей, столовые и залы. Была даже парочка библиотек с отдельными читальнями, за что я невольно зауважала своего внезапно обретённого отца. Я уж не говорю про хозяйственные пристройки, выполняющие роль кладовых и кухонь. Чтобы поддерживать такой дом в чистоте, содержался целый штат слуг: две кухарки, у каждой было по две помощницы, конюх, садовник, около десятка горничных. И всем этим заправлял господин Мартин Бескок, дворецкий.

У господина Бескока внешность была самая что ни на есть сдержанная и чуточку надменная. Держался он с достоинством и хладнокровием, достойным дворянского отпрыска. Как-то Минди, помогая мне собраться к завтраку, обмолвилась, что по дому ходили слухи, будто дворецкий на самом деле был незаконнорождённым сыном лорда Януса ван Дорта, моего деда. Узнав, что служанка понесла, Янус быстренько выдал её замуж за дворецкого, служившего ван Дортам в те времена.

Как эта информация должно было помочь мне освоиться, я не знала. Но к сведению приняла.

Так и тянулись серые дни, наполненные изучением правил этикета и норм поведения, тихой ненависти к Клотильде, изводившей меня завуалированными насмешками и остротами, и воспоминаниями о доме и Алексе. Не было момента, чтобы я не вспомнила с тоской о серо-голубых глазах мужа, его тёплой улыбке и родном голосе, всегда говорившем с нежностью. По ночам я продумывала планы побега из дома ван Дортов и прикидывала, где можно найти колдуна, который запихнул меня в чужое тело.

Но сделать этого я не успела. В тот день, когда я наконец-то набралась смелости, чтобы тихонько сообщить Минди, что мне необходимо найти колдуна, в мою спальню влетела Клотильда с отрядом швей. Как оказалось, через два дня должен был явиться сам герцог Квобок.

Вскоре моя спальня превратилась в настоящее поле битвы. Посреди комнаты стояла большая деревянная ширма, расписанная сценами из жизни пасторальных пастушек — видимо, кто-то считал, что невинные овечки подходят для девичьей спальни. За ширмой громоздились коробки с тканями, ленты, кружева и бесконечные мотки разноцветных ниток. На стульях были разложены корсеты, нижние юбки и чулки.

Возле окна стояла портниха мадам Вивьен — маленькая, как воробышек, с острыми чертами лица и пальцами, унизанными напёрстками. Рядом с ней хлопотали две её помощницы, одна держала подушечку с булавками, другая — корзину с нитками и ножницами. Все трое были одеты в тёмные практичные платья, поверх которых белели передники, уже изрядно запачканные мелом и крошками от тканей.

— Надеюсь, ты будешь правильно держать ложку и вилку, милочка, — губа Клотильды презрительно приподнялась, и мачеха издала звук, похожий на фырканье породистой лошади.

Я стояла на низкой круглой подставке перед огромным трёхстворчатым зеркалом в резной позолоченной раме — таким больши́м, что в нём отражалась почти вся комната. Зеркало было привезено специально для примерки и установлено так, чтобы можно было видеть платье со всех сторон. Вокруг меня порхали портнихи, подкалывая, подтягивая, расправляя складки изумрудного шёлкового платья, которое, казалось, весило больше меня самой.

Клотильда расположилась в мягком кресле цвета слоновой кости, обитом дамасским шёлком, как королева на троне. Кресло специально поставили напротив зеркала, чтобы мачеха могла наблюдать за процессом и давать указания. Рядом с ней на изящном столике стояла чашка с чаем и блюдце с пирожными — видимо, критика чужого внешнего вида требовала серьёзных затрат энергии.

— Вот здесь присоберите, — указала она портнихе на подол своим веером из страусиных перьев, делая вид, что я неодушевлённая кукла. — Обёртка должна быть идеальной, раз уж сам товар не блещет.

Комната наполнилась тихим шелестом тканей, скрипом корсетных пластин и едва слышным бормотанием портних, обсуждающих детали кроя. Солнечный свет, проникающий через высокие окна, заставлял переливаться шёлк платья и блестеть золотые нити вышивки. От обилия зеркал и отражений в глазах рябило.

— Впрочем, молчание тебе даже идёт, Эвелин, — продолжала мачеха тоном светской дамы, рассуждающей о погоде, и взялась за чашку из тонкого фарфора. — Мужчины, знаешь ли, любят молчаливых женщин. Особенно те, кто постарше и опытнее. Им не нужны пустые разговоры.

«Если я заговорю, — зло подумала я, глядя на отражение мачехи в зеркале, — то ты у меня ляжешь. Навсегда».

Но носатая не обратила внимания на мой испепеляющий взгляд. Она лишь окинула взглядом платье, в которое меня затянули швеи, цокнула языком и продолжила свои наставления.

— Только смотри не вздумай кривляться и гримасничать, как делала это раньше, — её голос приобрёл стальные нотки. — Герцог Квобок — человек серьёзный. Он не терпит глупых девчонок с претензиями. Тебе повезло, что он вообще согласился на эту партию после… всех твоих выходок.

Одна из помощниц портнихи склонилась к моим ногам, подкалывая подол. Корсет сдавливал рёбра так, что дышать было тяжело, а тяжёлая юбка на обручах из китового уса заставляла держать равновесие как канатоходца. Я чувствовала себя куклой в музыкальной шкатулке — красивой, но совершенно беспомощной.

— А то, что ты была при смерти, даже хорошо, — Клотильда смерила меня взглядом, как мясник тушку. — Может, хоть теперь поумнеешь и не будешь строить из себя принцессу. Ты не принцесса, дорогая. Ты всего лишь дочь промышленника, пусть и богатого.

«Промышленника? — удивились я про себя. — А лорд ван Дорт разве не аристократ?»

В углу комнаты возле окна стояла ещё одна ширма с нарисованными журавлями и цветущей сакурой. За ней виднелись горы отвергнутых нарядов — похоже, мачеха перебрала не один десяток платьев, прежде чем остановила выбор на этом изумрудном монстре.

— И если герцог соизволил обратить на тебя внимание, то это милость только по милости Богов, — Клотильда поднялась с кресла и подошла ближе, её тяжёлые шёлковые юбки шуршали по толстому ковру. — Не вздумай её упустить своими капризами. Потому что больше такого шанса не будет. Кому нужна девица с подорванным здоровьем и странностями в голове?

Я едва слышно стиснула челюсти. Вот стерва! Ну ничего, я дождусь момента и обязательно выверну её поганое нутро наружу. И сделаю это так, чтобы даже последняя собака эту мерзавку оббега́ла стороной.

Клотильда поднялась с кресла и обошла меня круго́м, как генерал — войска, оценивая результат работы портних. Её тень скользила по стенам, обтянутым золотистыми обоями с узором из роз, а каблуки звонко стучали по паркетному полу.

— Хотя надо признать, корсет творит чудеса, — заметила она с издёвкой, остановившись прямо передо мной. — Почти превратили тебя в женщину. Жаль только, что это всё обман. Но мужчины это поймут уже после свадьбы, а развод, как известно, дело хлопотное.

Мадам Вивьен деликатно кашлянула, явно чувствуя неловкость от семейной сцены, разыгрывающейся у неё на глазах. Её помощницы уткнулись в работу, делая вид, что ничего не слышат, но краем глаза следили за происходящим.

— И ещё одно, — Клотильда остановилась передо мной и заглянула в глаза, её лицо отражалось в зеркале рядом с моим, создавая жуткую картину. — Если ты думаешь, что болезнь изменила тебя к лучшему, то глубоко ошибаешься. Ты всё та же капризная, избалованная девчонка. Просто сейчас молчишь. Но это временно, я знаю. Поэтому слушай внимательно: любые попытки сорвать помолвку будут пресечены. Твой отец слишком мягок с тобой, но я — нет.

Уж не знаю, что отразилось на моём лице, но мачеха отшатнулась, словно увидела перед собой ядовитую змею. Но она тут же взяла себя в руки.

— Вот и умница, — Клотильда снисходительно похлопала меня по щеке, оставив лёгкий аромат розовой воды. — А теперь потренируйся ходить в этом платье. И не забывай — мелкие шажки, спина прямая, глаза долу. Скромность украшает невесту.

С этими словами она величественно удалилась, хотя было заметно, что только присутствие портних не позволяет ей задать стрекача.

Когда дверь с мягким щелчком закрылась за ней, в комнате повисла неловкая тишина. Лишь тихий шелест тканей, да вздохи портних нарушали её.

 «Скромность украшает невесту? — презрительно подумала я. — Да пошла ты козе в трещину! Вместе с мелкими шажками и Квобоком в придачу. Если понадобится, я и в этом кринолине бегать буду!»

Хотя насчёт кринолина я, конечно же, погорячилась. А ведь в конце девятнадцатого века от кринолина отказались, как от самой опасной вещи в женском гардеробе. Не дай бог, на юбку попадёт искра — всё! Модница обречена на гибель. В лучшем случае на инвалидность.

А ещё в нём не то что садиться — двигаться неудобно! Видимо, поэтому носатая и решила меня в него обрядить перед помолвкой. Что может быть лучше невесты, которая не только не говорит, но ещё и передвигается с помощью слуг? Такая ни ссор не учинит, ни нос совать в дела мужа не будет. Потому что своих забот хватает. Одеться и раздеться — целая наука, и без горничных в этом деле не обойтись.

Мне сразу вспомнились исторические любовные романы, в которых авторы расписывали на полглавы, как героиня одевается. Никогда не думала, что на практике узна́ю, что это такое.

Я окинула своё отражение в зеркале. Ни дать ни взять — баба самоварная! Только вместо русских народных мотивов, рюши и кружева на заграничный, как выразилась бы моя покойная прабабушка, манер. А бледное, измождённое лицо с потускневшими зелёными глазами и копна каштановых волос создавали впечатление неуместности такого наряда.

— Ах! Чудо как хороша! — мадам Вивьен отошла от меня на пару шагов и радостно хлопнула в ладоши. — Герцог будет без ума от такой красавицы. Вы настоящая лесная фея, леди Эвелин!

«Сдаётся мне, лесные феи не носят кринолинов, — подумала я, глядя на себя в зеркале. — В таком платье далеко не убежишь, и на дерево не залезешь».

Ну то, что герцог сойдёт с ума, не удивлюсь. При виде такого глубокого декольте у любого мужчины отключится голова. Швеи так мастерски затянули корсет и лиф платья, что в V-образном вырезе даже появилась таинственная ложбинка между грудей, которых природа по какой-то причине пожалела для леди Эвелин. Интересно, какой будет реакция герцога, когда он снимет платье и не найдёт груди на положенном месте?

Я тотчас выбросила эти мысли из головы. Ни за кого замуж я не пойду. Ни в этом мире, ни в каком-либо ещё. Дома меня ждёт супруг. И всё равно, что герцог богат, как царь Крез. Я вернусь домой и точка.

— КА-А-АР!

Я обернулась.

По широкому подоконнику важно выхаживал белый ворон. Тот самый, который разбудил меня в первое утро. Птица замерла и склонила голову набок, будто оценивала мой внешний вид. Солнечный свет, проникающий через стёкла окна, делал его перья почти прозрачными, отчего ворон казался призрачным.

Одна из швей поднялась с пола, где раскладывала кружевные оборки, и направилась к окну, размахивая руками.

— Кыш отсюда! Давай, лети по своим птичьим делам!

Но ворон пригнулся, взмыл под потолок и, сделав над головой портнихи изящный круг, сел на верх шкафа.

— КА-А-АР! — он распушил перья и дёрнул головой, всем видом показывая, что выгнать его не удастся.

Какая странная птица! Сначала разбудила меня в новом мире. Теперь же не собирался покидать спальню. Словно он наблюдает за происходящим с какой-то определённой целью.

— Сейчас я тебя прогоню, поганец, — швея взяла с пола отрез изумрудного шёлка и воинственно шагнула к шкафу, размахивая тканью как знаменем.

— Оставьте ворона в покое.

В комнату вошёл ван Дорт, одетый в тёмно-синий домашний халат поверх белой рубашки и серых брюк. Волосы слегка растрёпаны, словно он торопился. Похоже, он услышал крики швеи и решил выяснить, что происходит.

Лорд неторопливо обошёл разбросанные по полу ткани и коробки с принадлежностями для шитья, и остановился возле шкафа.

Потом протянул руку к птице. Та дёрнула голову назад, и на долю секунды показалось, что она сейчас клюнет отца за палец. Но вместо этого ворон вытянул шею, и ван Дорт осторожно почесал под клювом.

— Это фамильяр леди Эвелин.

О как! Фамильяр! А вот это уже интересно. Насколько мне помнится, фамильяры — это спутники ведьм и колдунов. Но никак не простых смертных. А если я ведьма, то, значит, кто-то из родственников тоже обладал даром.

Портнихи переглянулись с явным беспокойством. Мадам Вивьен нервно затеребила фартук, а её помощницы попятились от окна, словно белый ворон мог их заколдовать одним взглядом.

Я перевела удивлённый взгляд с ворона на отца и нахмурилась.

Ван Дорт поджал губы и едва заметно покачал головой — явный знак, что не сейчас и не при свидетелях. Потом опустил руку и указал портнихам на дверь.

— Выйдите. Мне нужно поговорить с дочерью.

  ***************************
Дорогие читатели!
А в рамках нашего сегодня стартовала еще одна история от , "":
Не успела я очнуться в новом мире, как узнала, что со мной разводятся. А из всего семейного богатства мне достанется заброшенная почта с интригующим названием "Сами с усами". Только почему так чешется поясница? А что означает этот вензель на ней? И почему у моего бывшего такой странный взгляд? Эй! Что значит, покажи? Размечтался! Я тебе сейчас так покажу!

Засуетившись, как белка, готовящаяся к зиме, мадам Вивьен собрала инструменты и подхватила корзинки с нитками. Помощницы следовали её примеру, сворачивая ткани и складывая булавки в специальные футляры.

— Конечно, милорд. Мы только закончим с подшивкой подола завтра утром, и платье будет готово к вечеру, — проговорила портниха, делая реверанс и чуть не роняя при этом корзину с лентами.

— Прекрасно, — коротко кивнул лорд, терпеливо дожидаясь, пока последняя из швей, тащившая за собой складную ширму, покинет комнату.

Наконец-то! А то я уже начала чувствовать себя манекеном в витрине магазина.

Когда за портнихами закрылась дверь, в спальне повисла блаженная тишина. Только ворон тихо перебирал коготками по полированной поверхности шкафа, да где-то вдалеке слышались приглушённые голоса слуг в коридоре.

Отец подошёл к креслу, в котором недавно восседала Клотильда, и тяжело опустился в него. Его лицо выглядело осунувшимся, а в глазах читалась глубокая печаль — такую не наиграешь. Дождавшись, когда в коридоре стихнут последние шаги и шёпот, ван Дорт указал на низенький диванчик рядом с креслом.

— Присядь, дочка, я тебе кое-что расскажу.

О! Пришло время откровений! Что ещё выплывет из семейного архива?

Я с трудом слезла с круглой подставки для примерки, на которой стояла последние полчаса, как новогодняя ёлка в дорогих игрушках, и отнюдь не женственно плюхнулась на диван. Прокля́тый кринолин не только мешал двигаться, но ещё и весил, как тачка с кирпичами. И как дамы в таких нарядах вообще в обморок падают? Наверное, просто стоя на месте отключаются, потому что упасть грациозно в этой конструкции нереально.

Отец молчал несколько долгих минут, разглядывая свои ладони, словно там было написано, с чего начать разговор. Его пальцы взволнованно выстукивали незатейливый ритм по мягкому подлокотнику.

— Вижу, после болезни ты стала немного… эм… другой, — наконец заговорил он, подбирая слова. — Колдун, который вызвался исцелить тебя, предупреждал об этом. Но это неважно. Главное, ты жива.

Он запнулся, поймав мой заинтересованный взгляд, и тяжело вздохнул, словно готовился к прыжку с обрыва.

— Конечно, я понимаю, что многого ты не помнишь. Но есть кое-что, чего тебе раньше не рассказывали, чтобы оградить от потрясений. Но, видимо, пришло время. Клотильда — не твоя настоящая мать.

«Вот это сюжетный поворот! — язвительно подумала я. — Вот это драма в лучших традициях мыльной оперы!»

Ворон подобрался поближе к краю шкафа и опустил голову ниже, явно не желая пропустить ни слова. Умная птичка — понимает, что сейчас будет что-то интересное.

Как реагировать на внезапное признание лорда, я не знала. То ли скорчить недоверчивую мину, полную ужаса и отрицания (как это делают героини в романах), то ли сочувственно похлопать ван Дорта по сжатой в кулак руке.

Но то, что Эвелин, а точнее я, и Клотильда, не родные, было видно даже слепому. Во-первых, мачеха была блондинкой с холодными голубыми глазами, в то время как у Эвелин волосы были каштановые с рыжим отливом, а глаза — зелёные. Во-вторых, нос! Слава богу, что мне не достался такой же нос, как у неё. Этакий семейный недостаток был бы просто катастрофой. Ну и в-третьих, её отношение. С первых минут пребывания в этом доме я чувствовала пренебрежение и высокомерие, которое свойственно мачехе по отношению к падчерице, нежели матери к дочери. Поэтому-то Клотильду я сразу назвала мачехой.

Но судя по всему, настоящая Эвелин об этом даже не догадывалась.

На долю секунды мне даже стало её жаль. Вырасти в семье, считая, что родная мать тебя презирает — тяжело для любого ребёнка. Представляю, какие комплексы появились у девушки от такой жизни. Неудивительно, что она отказывалась есть. Наверняка эта блондинистая лахудра внушила Эвелин, что она толстая и некрасивая.

— Твоей настоящей матерью была ведьма из Миствэйла, — продолжал отец, а его голос приобрёл печальные нотки. — Звали её Айрэн Миррэн. Отец отправил меня туда, чтобы заключить договоры с местной судоходной компанией. Айрэн была необыкновенной женщиной. Она умела не только лечить травами, но и видеть то, что скрыто от других. Предсказывать болезни, находить потерянные вещи, даже говорить с духами ушедших, — он замолчал, потом добавил: — Местные жители её одновременно боялись и почитали. К ней шли за помощью со всей округи. Я был молод, влюблён до безумия. Айрэн сначала даже разговаривать со мной не хотела. Говорила, что я из другого мира, что нам не по пути. Но я был настойчив… может, слишком настойчив.

Ох уж эта мужская настойчивость! Интересно, сколько «нет» пришлось сказать бедной Айрэн, прежде чем она сдалась?

— А потом у нас появилась ты… — ван Дорт запнулся, глядя на меня с такой нежностью, что стало не по себе. — Родители были не в восторге от такой партии. Наследник знатного рода из столицы и ведьма из глухого городка — скандал на всю Норстрию. Но я сделал свой выбор и ни разу не пожалел о нём. Мы жили счастливо в Миствэйле… А затем в городе началась эпидемия драконьей чумы, — лицо отца помрачнело. — Страшная болезнь. Люди умирали за считаные дни. Айрэн работала в местной лечебнице не покладая рук. Она пыталась найти лекарство, помогала больным. Я умолял её уехать вместе с нами, пока не поздно. Предупреждал, что болезнь может быть смертельно опасной. Но для неё было важнее помочь другим, чем собственная безопасность. «Винсент, — говорила она, — если я не помогу им, кто поможет? Разве могу я спокойно уехать, зная, что люди умирают?» Тебе и годика не было, когда она заразилась и… — он не смог закончить фразу.

Классическая трагедия. Героиня жертвует собой ради других, оставляя мужа с младенцем на руках. И что, по-вашему, должен был делать бедный вдовец? Ответ был весьма предсказуем.

— Я забрал тебя и вернулся домой. А через год женился на Клотильде. Полагал, что она сможет стать хорошей матерью для тебя. Клотильда была дочерью нашего делового партнёра, воспитанной, образованной… казалось подходящей кандидатурой. Однако неродные дети редко становятся родными, — он бросил на меня виноватый взгляд. — Понимаю, иногда Клотильда бывает… резкой. Но и ты пойми: не каждая женщина способна полюбить чужого ребёнка. Особенно когда этот ребёнок постоянно напоминает о первой жене мужа.

Отец замолчал и стушевался, бросив искоса виноватый взгляд.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, стало грустно. Невероятно трудно пережить потерю любимой жены, а потом жениться на нелюбимой женщине ради сомнительного счастья ребёнка.

А с другой стороны, хотелось взять лорда за плечи и как следует встряхнуть. Весь его рассказ выглядел как попытка оправдать жену за дурной характер и себя за самоустранение из жизни собственного ребёнка.

Мужики! Они что в моём мире, что в этом — одинаковые! Сначала исключают себя из воспитания детей, а потом ищут красивые слова, чтобы их простили. Неудивительно, что атмосфера в доме такая напряжённая. Я напоминаю ван Дорту о потерянной любви, а Клотильде — о том, что она вторая.

Я потёрла лицо руками, стараясь скрыть своё раздражение, и вопросительно посмотрела на отца.

Ворон нетерпеливо зацокал коготками по деревянной поверхности шкафа и громко каркнул, словно подгоняя хозяина дома.

— Вот этот белый пернатый друг когда-то был фамильяром твоей матери. — лорд вынырнул из пучины воспоминаний и самобичевания и взглядом указал на ворона. — Я не видел его после нашего отъезда из Миствэйла. И раз он появился здесь, значит, в тебе скоро проснётся магический дар Айрэн. А фамильяры — это магическое продолжение своих хозяев. Они не только помощники, но и мощный источник магической силы. Береги своего фамильяра, Эви. Он будет твоим верным спутником и защитником.

Я перевела взгляд на ворона. Что-то очень похожее на сарказм промелькнуло в чёрных глазах-бусинках птицы, и он, театрально раскрыв крылья, громко и протяжно каркнул. Что-то подсказывало мне, что этот пернатый негодяй скорее будет издеваться надо мной, чем защищать.

На языке завертелись вопросы. Хотелось узнать больше о матери, о её способностях, о том таинственном гноме, которого я видела в саду. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы заговорить, как дверь с грохотом распахнулась.

В комнату влетела запыхавшаяся Клотильда. Вслед за ней в дверях показались перепуганные лица портних. Похоже, мачеха в спешке чуть их не сбила.

— Герцог Квобок! — выдохнула она, размахивая зажатой в кулаке помятой бумажкой. — Герцог Квобок собирается посетить нас!

Ван Дорт резко поднялся с кресла, его лицо мгновенно стало серьёзным.

— Когда?

— Через три часа! — носатая порывисто выдохнула и тряхнула головой, отчего несколько локонов выбились из причёски. — У нас осталось катастрофически мало времени!

В гостиной, где нас ждал герцог со своим другом, было тепло и пахло апельсинами и шоколадом. А всё потому, что Квобок обожал шоколадные печенья с апельсиновой начинкой.

— Говорят, он большой любитель обмазывать своих женщин в шоколаде, — обмолвилась Минди, помогая мне одеться. Поймав мой вопросительный взгляд, горничная пожала плечами и затянула шнурки так, что я чуть не задохнулась. — Откуда я знаю? Так это… У меня подруга, Китти, работает в его доме. Накануне визита очередной дамы, герцог заказывает несколько больших коробок шоколада и приказывает растапливать их в ванной. А после того, как дама уезжает, бедным горничным приходится оттирать шоколад во всех покоях.

«А герцог тот ещё сладкоежка!» — хмыкнула я про себя и задумалась. Фраза «Жизнь в шоколаде» заиграла новыми красками. Но меня больше зацепил тот факт, что горничная рассказывает о постельных причудах Квобока, словно перед ней подружка, а не будущая жена герцога.

Минди же, как и прочие представительницы этого мира, не видела ничего предосудительного в подобных мужских забавах. В конце концов, не будет же приличный господин валять в шоколаде свою жену, как какую-то продажную девку. У жены совершенно другой статус. Она должна быть музой, богиней. Чем-то возвышенным и неприкосновенным. Ей полагалось уединяться с мужем только для того, чтобы зачать ребёнка. И то не более двух-трёх раз в год. Жену полагалось любить. А все эти постельные низости — это удел продажных девок и публичных женщин.

Зал горел огнями осветительных артефактов, похожих на кованые люстры с хрустальными нитями. На стенах в резных рамах висели огромные зеркала, отчего невольно создавалось впечатление простора. Полированная мебель и мягкие уютные диванчики — всё это невольно навевало мысль о декорации к историческому фильму времён королевы Виктории.

Возле камина стоял низенький мужчина. Он обернулся в нашу сторону, едва услышал торопливые шаги.

— Мы искренне рады приветствовать вас, герцог, — обратился к нему ван Дорт. — Позвольте представить вам мою дочь, леди Эвелин.

 У меня невольно дёрнулся глаз.

Герцог Квобок был представителем тех мужчин, которых в моём мире называют «скуфами». Лет ему было не разобрать сколько: то ли тридцать, то ли все пятьдесят. Отёчное лицо с красными пятнами, пронизанными сеткой капилляров от постоянных попоек, обрюзглое тело, затянутое в золотистый камзол с оборками. Шеи не видно из-за батистового платка, намотанного так, что голова казалась нелепым придатком, торчащим из узких плеч. Редкие волосы мышастого оттенка торчали в разные стороны, будто бы герцог по дороге в дом ван Дортов угодил под турбину самолёта.

Пожалуй, единственное, что его отличало от «скуфа» настоящего — это огромное состояние и до нелепости богатая одежда. А так… Натяни на него «треники» и посади перед телевизором с банкой пива, то не отличишь от других мужчин, которые работают на бесперспективной и низкооплачиваемой работе и кричат, что они настоящие самцы.

— Я искренне рад, что вы выздоровели, леди Эвелин, — Квобок протянул мне руку.

В спину легонько толкнули. Я обернулась. Клотильда многозначительно выпучила глаза, мол, подай руку в ответ.

Я мило улыбнулась. Насколько мило получилось, не знаю, — в тот момент я не слишком-то владела своим лицом. Но руку всё же протянула. Когда тёплая мягкая ладонь едва коснулась кожи, я с трудом сдержала дрожь отвращения.

Пыхтя, как прабабушкин самовар, Квобок склонился и запечатлел едва заметный поцелуй на тыльной стороне моей ладони.

— Вы ещё прекраснее, чем на портрете, леди Эвелин, — пропыхтел герцог разгибаясь. Я лишь моргала, молясь, чтобы отвращение, которое сковывало изнутри, не выплеснулось наружу. Впрочем, улыбка намертво приросла к моему лицу. – А вы на редкость молчаливы, моя милая леди. Скажите хоть слово!

Если до этого я не говорила только потому, что приживалась в новом мире, то сейчас не могла выдавить ни слова потому, что была в ах…

— Леди Эвелин в восхищении, — вместо меня промурлыкала Клотильда, бросив взгляд на хмурящегося отца. Видимо, папочка всё же догадывался, что герцог-скуф — не лучшая партия для его дочери. — Это же так волнительно! Такой человек, как вы... Это большая честь для нашей семьи, ваша светлость!

Врёт, как дышит! Но как мастерски Клотильда заливает в уши! Мне даже захотелось поаплодировать этой женщине. Несколько фраз, сказанных с придыханием от восторга, — и вот герцог от удовольствия побагровел ещё больше, став похожим на перезревший помидор.

— Ну что вы! — отёчное лицо Квобока расплылось в самодовольной улыбке. — Я искренне рад посетить ваш дом, леди ван Дорт. К тому же мы скоро породнимся и будем видеться значительно чаще.

Слово «чаще» он произнёс так, что мне невольно представилось, как герцог вываливает в шоколаде мачеху и чуть слышно кашлянула, подавившись смешком. А что? Эти двое, куда намного лучше подходили друг другу, чем ван Дорт и Клотильда.

— В таком случае, Андре, — сказал отец, — предлагаю сначала поужинать, а потом решить все дела с бумагами.

— О, мой дорогой Винсент, — герцог похлопал по плечу лорда, как будто они были старые друзья, — прости, но поужинать не получиться. Видишь ли, меня вызывают в столицу к самому императору. Так что я бы хотел сейчас подписать бумаги и сразу отправиться в путь. Меня уже ждут при дворе Его Величества.

Отец нахмурился. Отказать в гостеприимстве хозяину было открытым оскорблением и проявлением неуважения. И тем не менее Квобок отказывался.

— Но, ваша светлость! — воспротивилась Клотильда. — Полагаю, один час в компании нашей семьи не решат судьбы государства.

— Дорогая Клотильда, за один час можно войну развязать, — парировал герцог и чуть наклонил голову. Потом достал из-за пазухи свиток и помахал им в воздухе. — А потому я предпочёл бы решить этот вопрос раз и навсегда. И немедленно. Что скажете, Рэйвен?

Человек, который стоял спиной к нам возле окна, повернулся в нашу сторону.

Моё сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро. Так, словно хотело пробить рёбра.

Все те же дорогие моему сердцу черты. Тот же открытый внимательный взгляд серо-зелёных глаз из-под густых тёмных бровей. Тот же изгиб красиво очерченных губ.

Я смотрела на него, забыв, как дышать. И, казалось, что весь мир вдруг перестал существовать. Остались только мы вдвоём.

Только я и… мой муж Алекс.

Первое, что мне хотелось сделать — это броситься на шею Алексу и расцеловать его. Господи, как же долго я его не видела! По факту прошло несколько дней, но для меня они тянулись вечностью. Хотелось снова оказаться в его объятиях. Хотя бы краем глаза увидеть его лицо.

Но что-то внутри удерживало меня на месте. Какое-то предчувствие скреблось за грудиной и шептало: «Одумайся! Что-то здесь не так!» Я так и стояла с приклеенной улыбкой и следила за каждым движением Алекса в надежде, что он узнает меня.

Подойдя ближе, муж окинул меня изучающим взглядом и чуть нахмурился, будто он силился что-то вспомнить, но это никак не удавалось.

Вдоль позвоночника пробежал холодок, собравшись в животе.

Его глаза. Они были не как у обычного человека, а с вертикальными, как у змеи зрачками.

— Рэйвен? — герцог повернулся к товарищу. Мышастые кустистые брови Квобока непонимающе съехались на переносице. — Что-то не так?

— Ты забыл нас представить друг другу, — негромко, разделяя каждое слово, произнёс Алекс-Рэйвен.

Я невольно поёжилась. Кем бы ни был этот человек — или нечеловек — его голос был точь-в-точь как голос моего мужа. Тот же вкрадчивый тембр, те же успокаивающие нотки, та же мягкость, от которой хотелось свернуться в клубок и заурчать довольной кошкой.

Но больше всего меня поразило, что никто не обратил внимание на его глаза. Как будто… Как будто это было в порядке вещей. Впрочем, чему удивляться, если в этом мире существуют ведьмы, фамильяры, а колдуны возвращают с того света?

Бросив недовольный взгляд на своего спутника, герцог суетливо представил его нам

— Это мой близкий друг, лорд Рэйвен ван Кастер. Судовладелец из Миствэйла и мой деловой партнёр. Полагаю, вы наслышаны о нём, Винсент. Все суда от Рокленда до Южного побережья Вистики ходят под флагом дома ван Кастера, — он повернулся к Рэйвену и натянуто улыбнулся. — Рэйв, позволь представить тебе семью ван Дортов. Винсент ван Дорт — владелец крупнейших заводов по производству бытовых артефактов в пределах нашей империи. А это его жена Клотильда ван Дорт и его дочь Эвелин ван Дорт, моя будущая супруга.

Меня передёрнуло от фразы «моя будущая супруга». Да с чего бы?! С таким человеком, как Квобок стыдно за один стол сесть. Не говоря о том, чтобы в постель лечь.

Рэйвен чуть наклонил голову набок в знак приветствия. Вот что меня поразило, так это отсутствие рукопожатий. В моём мире, когда мужчины знакомятся, то жмут друг другу руки. Но здесь… Ван Кастер и ван Дорт смотрели друг на друга так, будто искали слабые места, куда можно ударить.

— Большая честь приветствовать вас в нашем доме, милорд, — Клотильда присела в поклоне, который больше сгодился бы для королевского двора.

В спину снова легонько толкнули. Когда-нибудь я нашлю на эту зловредную бабу бородавки. Если ван Дорт прав, и мать Эвелин была ведьмой, то я не премину воспользоваться даром, чтобы отыграться за все тычки и колкости.

И всё же я неловко присела в приветственном поклоне. Сзади послышался усталый раздражённый вздох.

— Милая, ты опять всё перепутала, — елейно пропела Клотильда. Однако в её голосе так и хрустел лёд. Воображение живо представило, как мачеха устраивает разнос и бросается шпильками мою неловкость. — Ты должна подать руку милорду. Простите, девочка ещё не пришла в себя после болезни.

Квобок расхохотался и махнул рукой, как будто нарушения этикета были сущей мелочью.

— Не переживайте вы так, леди ван Дорт! — снисходительно произнёс он. — Здесь все свои. Ей-ей, не при дворе Его Величества находимся.

Когда сухая, шероховатая ладонь коснулась моей протянутой руки, меня как будто током поразило. В тот момент мне не хотелось, чтобы ван Кастер отпускал мою ладонь. На миг в комнате задрожали огни артефактов, едва заметно колыхнулись шторы, а в воздухе разлился солоноватый запах моря. Что-то зазвенело, как будто жемчужина упала в хрустальный бокал.

Секунда, — и наваждение исчезло.

— Как странно, — едва слышно проговорил Рэйвен. И нахмурился ещё сильнее. Он смотрел на меня и щурился, и от его взгляда меня вдруг пробрал озноб. — Мне кажется, что мы были с вами знакомы.

Меня так и подмывало сказать, откуда у него это чувство, но Квобок опередил.

— Разумеется, Рэйв. Я же ведь показывал тебе портрет моей невесты.

Губы ван Кастера дрогнули, будто он хотел возразить. Но он промолчал и отпустил мою руку.

— Ну-с, — Квобок довольно потёр руки и помахал свёртком, — когда я всё представил, то попрошу подписать официальное заявление о помолвке.

Герцог по-хозяйски устроился на диванчике и положил бумагу. Словно из ниоткуда появился дворецкий, неся с собой письменные принадлежности. А Квобок тем временем достал из внутреннего кармашка жилета пенсне и водрузил себе на нос.

— Прежде чем подписывать сей документ, я должен его зачитать. Итак, «одиннадцатого мая одна тысяча восемьсот тридцать девятого года от Восхождения Серебряного Стрельца я, Андре ван Эль, герцог Квобок официально заключаю помолвку с леди Эвелин ван Дорт, дочерью лорда Винсента ван Дорта, в присутствии следующих свидетелей, а именно: лорда Рэйвена ван Кастера и леди Клотильды ван Дорт. Ввиду срочности неотложных дел бракосочетание состоится двадцать пятого декабря одна тысяча восемьсот тридцать девятого года от Восхождения Серебряного Стрельца, о чём невеста и её родители уведомлены», — он сделал паузу и заулыбался, довольный, как кот, нализавшийся сметаны. — Я должен спросить всех присутствующих. Согласны ли вы с данным заявлением? И если согласны, то прошу поставить подписи во-о-от в этих графах…

— НЕТ! — я будто со стороны услышала собственный голос. Сердце отбивало такой ритм, что под него чечётку танцевать было можно. Руки непроизвольно дрожали, мне пришлось их стиснуть перед собой.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за дверью кто-то рухнул на пол. Видимо, кто-то из служанок, имеющих привычку подслушивать, что происходит за закрытыми дверьми хозяев.

Три пары глаз уставились на меня, как на внезапно ожившую мебель.

— Заговорила, — едва слышно прошелестела Клотильда и медленно опустилась на диванчик, прикрывая рот рукой.

Я обвела присутствующих взглядом и, едва сдерживая вскипающий гнев, медленно и чётко проговорила:

— Никакой свадьбы не будет. 

Первой пришла в себя Клотильда. Мачеха судорожно сглотнула и повернулась к остолбеневшему Квобоку.

— Не обращайте внимание, ваша светлость, — она стиснула пальцы так, что аж костяшки побелели. — Она ещё не до конца оправилась.

— О нет! — я поджала губы и зло прищурилась. Казалось, будто все эмоции, которые были забиты в дальние углы, внезапно прорвались через стену и грозили затопить всё вокруг. — Я оправилась. Я очень хорошо оправилась. Достаточно для того, чтобы понять, что здесь творится. Я сказала, что не выйду замуж. И точка.

Рука ван Дорта дёрнулась, словно он собирался шлёпнуть себя по лицу, но в последний момент удержался. Сам же отец сохранил каменное выражение лица, но за этой маской бушевали такие эмоции, что при желании можно было дом ими взорвать.

— Милая, — негромко сказал он таким тоном, которым непослушного ребёнка взывают к порядку. — Так нельзя. Вопрос о твоём замужестве был решён несколько месяцев назад. И тогда ты была согласна. Нельзя взять и в последний момент всё отменить.

Ледяные нотки чуть притушили полыхающий гнев, вернули меня к реальности. Надо было найти что-то весомое, чтобы объяснить свой поступок. Без объяснения отказ не примут.

— Можно. Ещё как можно, — медленно выдохнув, я оправила складки на юбке и прямо посмотрела ван Дорту в лицо. — Может, я и была согласна раньше. Но не сейчас. Я не стану женой человека, который настолько не уважает нашу семью, что отвергает элементарные правила приличия.

— ЧТО?! — взвился побагровевший Квобок. Герцог выпал из ступора и теперь брызгал возмущением и слюнями во все стороны. — Это возмутительно!

— Возмутительно, что, отправляясь заключать помолвку, вы даже не удосужились принять гостеприимства, ваша светлость, — парировала я и смерила разгневанного герцога холодным взглядом. — «Я тороплюсь ко двору Его Величества. Поэтому давайте по-быстренькому подпишем документы, и я поехал». Что это за отношение к семье, с которой вы собираетесь породниться, я вас спрашиваю? Это что? Проявление уважения, по-вашему? Нет! Так, даже мещане не ведут себя. Вы слишком напыщенны и избалованы, вот что. Привыкли, что все преклоняются перед вашим статусом. Видимо, вас никто никогда не щёлкал по носу за хамство, ваша светлость.

— Эвелина, остановись! — прогремел ван Дорт. Он побелел, как полотно, глаза превратились в чёрные агаты, пылающие от ярости. — Ты переходишь всякие границы!

— Ну уж нет! Породниться с человеком, который откровенно плюёт на правила этикета? Да как на меня после этого в обществе смотреть будут? Как на нашу семью будут? Знаете? А я знаю. Как на людей, которые из-за страха или нужды готовы терпеть унижения. Вы готовы к этому? Я — нет. Но если вам не терпится объединить две семьи, то выдайте за герцога Клотильду. Они отлично подходят друг другу.

Мачеха громко втянула воздух ртом и закатила глаза, собираясь упасть в обморок. Но почему-то не упала. Видимо, хотелось досмотреть представление до конца, чтобы потом во всех подробностях перемывать со своими кумушками мои кости.

Квобок же пыхтел, как самовар, и пытался подобрать хоть какие-то слова. Он тряс вторым подбородком, пальцы стиснули папку, на которой лежало заявление о помолвке, но не мог придумать ничего более связного, кроме фразы: «Это скандал!»

— Мы искренне сожалеем о том, что вынуждены пренебречь правилами приличия, — голос Рэйвена прозвучал спокойно. Он стоял возле камина и молча наблюдал за происходящим. В синих глазах проплыла едва уловимая тень, когда он посмотрел на меня. —– Но король требовал незамедлительного появления при дворе. Насколько дела Его Величества могут задержать нас, неизвестно. Потому и приходится торопиться. Если вы готовы подождать нашего возвращения, то мы непременно перезаключим помолвку по всем правилам. И никто, — он бросил суровый взгляд на Квобока, который растерянно смотрел на заявление, — повторюсь, НИКТО не узнает о сегодняшнем скандале. Вы согласны?

Я воззрилась на ван Кастера, чувствуя на языке горьковато-металлический привкус разочарования. Рэйвен был другим человеком. Мой муж, мой Алекс никогда бы так со мной не поступил. Скорее костьми бы лёг, но не отдал бы другому.

Мне стало мерзко, как будто в грязи вывалили. И пусто, словно потеряла последнее, за что стоило бороться.

— Скажите, — тихо прошелестела я, чувствуя, как захлёстывает обида, — а вы всегда решаете за герцога? Всегда приносите извинения за его неподобающее поведение?

Конечно же, мне хотелось спросить его о другом. Сказать совершенно другое. Но я растерялась. Было так больно, что захотелось разметать всё вокруг. Чтобы от дома камня на камне не осталось, а от его жителей и гостей — воспоминаний.

Если Рэйвен и смутился, то виду не подал. Он открыл было рот, чтобы ответить, но очнулся сам герцог.

— Значит так, — сказал он, поднимаясь с дивана с видом оскорблённой добродетели. Старательно отводя взгляд от присутствующих, он погладил ладонями жилет, расправляя невидимые складки. — Никакой второй помолвки не будет. Точка.

С этими словами он разорвал несчастное официальное заявление и бросил на пол. Потом совершенно по-свински прошёлся по клочкам бумаги и направился к двери.

— Не вижу смысла больше оставаться в этом доме, — бросил он не оглядываясь. — Пойдёмте, ван Кастер. Нас ждут.

Прикрыв на секунду глаза, ван Кастер покачал головой и проследовал за герцогом. Я едва сдержалась, чтобы не бросить ему в спину едкое: «Прихвостень!»

Но когда обернулась и увидела лицо отца, поняла, что меня ждут неприятности посерьёзнее, чем разбитое сердце.

— Ко мне в кабинет, — процедил сквозь зубы ван Дорт. — Живо! 

Отстаивая свои интересы,

будь готов остаться без ничего.

Довыпендривалась!

Именно так и сказала бы моя бабушка, окажись она свидетелем того разноса, который устроил отец. Он метался по кабинету, как лев, запертый в клетке. Я же сидела тихо, как мышь, и старалась слиться с обивкой кресла. Единственное, что меня спасло от избиения, так то, что я девочка. Хотя интуиция подсказывала: одно неловкое движение, и моральное насилие превратится в насилие физическое.

В просвете тяжёлых штор краснело закатное небо. Из сада доносилось глухой стук и окрики садовника, отчитывающего помощников на чём свет стоит. Казалось, всё вокруг звенит от нервозности и напряжения, пронизывающей атмосферу в доме. Вспомнились круглые глаза служанок, когда я шла по коридору вслед за отцом. Однако стоило бросить взгляд в их сторону, как они тут же начинали натирать напольные вазы с цветами. Да ещё с таким усердием, что невольно становилось страшно за фарфор, — глядишь, так и дыру протрут.

Ковыряя пальцем оборку, я почему-то снова вспомнила бабушку. Окажись она здесь, то непременно встала бы на сторону ван Дорта, высказав своё единственное правильное мнение. Например, что с лица воду не пить, а богатые женихи на дорогах не валяются. Тем более, такие, как Квобок.

Вспомнив про герцога, я едва сдержалась, чтобы не содрогнуться от отвращения. Слишком он мерзкий. Толстый, рыхлый, совершенно не уважающий тех, кого считает ниже по статусу. С таким не то что спать — за одним столом противно находиться.

Представив Квобока пьяным и в одном исподнем, я всё же вздрогнула. 

— Прекрати кривляться! — взорвался отец. — Ты хоть понимаешь, чем грозит разрыв помолвки с таким человеком, как герцог Квобок?

Я вздохнула, покачала головой и искренне призналась, что нет.

Отец закатил глаза, прикрыл их рукой и тяжело опустился в кресло с видом человека, который внезапно осознал, что его единственная дочь окончательно тронулась умом. Какое-то время он молчал, а потом сдавленно проговорил, не отнимая руки от лица:

— Один только вопрос: почему?

— Что «почему»? — не поняла я и принялась с остервенением терзать край юбки. В голову лезли совершенно другие мысли. А потому его вопрос поставил меня в тупик.

— Почему ты так себя повела?

Я лишь молча развела руками. Наверное, будь на моём месте настоящая Эвелина, она бы точно не отказала бы герцогу. Всё же и статус повыше, и счёт в банке повнушительнее. И хотя я себя время от времени ловила на мысли, что я вжилась в тело несчастной девушки (ну не было у меня другого выхода), всё же я не настоящая дочь ван Дорта.

— Молчишь?

— А что говорить? — я пожала плечами и уставилась на стеклянный шар, крутящийся на квадратной подставке. — Этот Квобок мерзкий и противный человек. К тому же не уважает ни тебя, отец, ни нашу семью. Не вижу смысла связывать себя узами брака с таким.

— Знаешь, Эвелин, заговори ты раньше, я был бы безмерно рад, — перевёл тему ван Дорт. Он убрал руку от лица и теперь безэмоционально рассматривал невидимую пылинку на столе. — Но сейчас… Скажи, почему мне кажется, что ты как будто не моя дочь?

«Наверное, потому, что я действительно не твоя дочь», — подумалось мне, но вслух я произнесла другое:

— Возможно потому, что пошла против твоей воли?

Поджав губы, отец медленно кивнул. Но не столько соглашаясь с моим предположением, сколько своим мыслям, которые одолевали его.

На улице стремительно темнело. И вскоре на шторе появились бледные размазанные круги от фонарей, которые зажёг кто-то из слуг. Дверь бесшумно распахнулась, и в кабинет проскользнула долговязая фигура дворецкого. Он с каменным лицом зажёг несколько светильников. Потом бросил на меня хмурый взгляд и исчез за дверью, словно призрак, просочившийся сквозь стену.

— Андре Квобок — мой деловой партнёр, от которого во многом зависят дела на моём предприятии, — едва слышно сказал ван Дорт. — И твоими усилиями сейчас над нашим с ним сотрудничеством нависла угроза. Если он разорвёт контракты, которые мы планировали подписать, то моим фабрикам придёт конец.

Так вот, оно что! Нечто подобное и стоило ожидать. Иначе зачем такой молодой и привлекательной особе, как Эвелин, соглашаться на брак с герцогом. Договорной брак, кажется, это так называется.

— Он не станет разрывать контракты, — я покачала головой. — Дойную корову никто не режет.

Дёрнув головой, отец цокнул, как будто услышал небывалую нелепицу, и поднялся с места. Подойдя к окну, он отодвинул штору и выглянул в сад, будто там мог найти ответ на мучающие его вопросы.

— У Квобока таких дойных коров — три фермы и маленькое стойло, — наконец произнёс он. — Так что одной больше, одной меньше, — он и не заметит особой разницы в снижении прибыли. А вот для нашей семьи твоя выходка может обернуться катастрофой.

— Извиняться я за это не буду, — упёрлась я, чувствуя, как на руках приподнимаются волоски от напряжения.

— Твои извинения ничего не решат, — ван Дорт замолчал, и его молчание мне не понравилось. Так обычно замолкают, прежде чем вынести неутешительный вердикт. Отец отошёл от окна и посмотрел на меня прямо и хмуро, отчего в животе неприятно скрутился тугой узел тревоги. — Не хочешь быть женой герцога, значит, будешь зарабатывать на жизнь сама. Я дал тебе всё, что полагается родителю давать своему ребёнку. Теперь ты девочка взрослая, сама знаешь, как тебе лучше. Больше моя семья тебе ничего дать не может. Я распоряжусь, чтобы Минди помогла тебе собрать вещи. Сегодня переночуешь здесь. Но чтобы завтра тебя здесь не было.