Хозяйка старой хижины

Элис устала. Нет, она мне никогда не признается в этом, но я вижу по лицу, что малышка держится на чистом упрямстве. Её движения резкие, взгляд раздражён. Она то и дело заправляет под косынку выбившуюся прядь волос, отряхивает подол грубо пошитого платья от невидимой грязи и дёргает бантики на переднике.

Наконец, спустя ещё десять шагов, она тихо спрашивает:

– Далеко нам ещё идти? – голос спокоен, а улыбка, коснувшаяся губ, доброжелательна. Сторонний наблюдатель ни за что бы не понял, что ещё чуть-чуть и ребёнок взорвётся от злости. Мысленно, конечно. Потому что безупречное воспитание не позволит Элис показать свои истинные эмоции.

– Осталось чуть-чуть, – улыбаюсь ей так же спокойно и дружелюбно. Потому что и из меня, бывшей нищенки, тоже воспитали идеальную леди.

Вокруг тихо. Солнце стоит высоко и тени едва касаются земли. Душно. Хочется пить, а ещё больше хочется уже добраться до места, чтобы наше длительное путешествие, наконец-то, закончилось.

Я не лгу. Нам, действительно, остаётся всего ничего. Подняться на горку, а потом спуститься и будет старенькая хижина Зарины. Она когда-то приютила меня и обогрела. Заменила и мать, и отца, и любимую бабушку. Это место я считала своим настоящим домом и здесь же узнала, что взрослые могут любить тебя, рассказывать вечерами сказки, а когда ты болеешь, сидеть ночи напролёт у кровати и уговаривать потерпеть ещё немного. Сердце замирает от нахлынувших воспоминаний, а на глаза наворачиваются слёзы, но я прогоняю эту слабость.

Я не была здесь целых восемь лет, но помню и дуб этот раскидистый, что раскололо надвое во время разбушевавшейся стихии. И поместье, видневшееся вдалеке. Даже живописные берега мелкой речушки будто бы совсем не изменились. Разве что чуть больше разросся камыш, да ниже склонилась к воде старая ива, роняя плети-ветки в чистую холодную воду.

Хорошо… Так хорошо мне давно не было. И надежда, слабым росткам которой я до последнего запрещаю пускать корни, вдруг вспыхивает в душе, расцветает буйным цветом. Мы смогли… У нас получилось.

Пригорок заканчивается и начинается спуск. Я пытливо всматриваюсь вдаль, ищу заросшую девичьим виноградом крышу и нахожу её. Но радость медленно гаснет, потому что старая хижина выглядит иначе, чем в моих воспоминаниях.

Забор всегда-то был косым и рябым, но небольшой садик перед домом Зарина держит в чистоте. Держала… Не припомню, чтобы среди буйно цветущих растений закрадывались сорняки. Сейчас же вокруг хижины колосился бурьян, достающий мне до пояса.

Мы доходим до покосившегося, а местами и обвалившегося плетня, останавливаемся. Взгляд мечется в поисках хоть каких-то признаков жизни, но я не нахожу их.

– Здесь никого нет? – устало бросает Элис и опускается на колени, прямо на траву. Её не заботит ни то, что она испачкает пусть не дорогое, но добротное платье, и, главное, она не думает о том, что кто-то может увидеть её в минуту слабости.

Признаваться девочке в том, что мой гениальный план оказался провальным, не хочется. Я подхожу к калитке и ободряюще отвечаю ей:

– Не знаю, сейчас посмотрю.

Сорняки цепляются к юбке, хватают за рукава, пытаются дотянуться до туго заплетённой косы. Я упрямо пробираюсь к двери и, вполне ожидаемо, вижу на ней огромный замок. Нет-нет-нет… Только не это…

Если мы с Элис не найдём пристанища здесь, то я и не знаю, куда ещё податься. Денег от продажи драгоценностей не так уж и много. Жить на них в гостинице или на постоялом дворе долго не получится, да и опасно это – наверняка, нас ищут. У Зарины же можно было переждать несколько месяцев, прежде чем попробовать перебраться за границу нашего королевства.

Плотно сжимаю губы и иду к дальней стене. Там есть схрон, где старушка всегда держит ключ. Он и сейчас там, но помимо ключа в нише имеется и письмо, на почерневшем конверте которого выведено корявым почерком: «Для Глории».

Сердце замирает на мгновение, а потом пускается вскачь. Письмо. Для меня.

Зарина писала не так уж плохо, для необразованной селянки. Что немудрено – её муж был магом. Дара слабого, да и ума небольшого, судя по рассказам самой сердобольной старушки, но всем, кто имел хотя бы искру магии полагалось бесплатное обучение. Вот он и научился писать и читать, чему, в свою очередь, научил Зарину.

«Глория, мои дни на исходе. А сердце не на месте. Я пишу тебе, но писем ты не получаешь. Если бы получила, то ответила бы старушке. Верю в это.

Тебе, ежели, пристанище понадобиться, то знай, дом этот я на тебя оформила. Представляешь, чтоб чин по чину, даже в горуд энтот ходила. И подпись на бумажках ставила, как дама знатнову роду. Писчий энтот сказал бумажки для тебя оставить, чтобы на руках всё было. Я и оставила, там, в шкафчике нашем, где серебрушки лежали раньше.

Жаль, что свидеться не получится. Но ты знай, моя хижинка всегда твоим домом будет, сколько бы годков ни минуло».

А внизу приписка совсем уже неразборчивая:

«Зря я отправила тебя с ней. Зря поверила в речи сладкие. Чую я, не так что-то с тобой. Прости меня, дуру старую».

И дата, по которой ясно, что Зарины давно уже нет в живых. Больше года уже. Потому и дом зарос, и…

На потемневшую от времени бумагу падает огромная капля и расплывается тёмным пятном. Только тогда понимаю, что капля эта – моя слеза. Спешно вытираю лицо и зову:

– Элис, иди сюда!

Девчушка пробирается долго, сопит, тихонько охает, но не бранится и не ропщет. А когда доходит до двери, возле которой я дожидаюсь её с проржавевшим ключом в руках, то спрашивает:

– Узнала что-то?

– Да, – улыбаюсь через силу, борясь с муторным чувством вины, что распускает свои корни. – Теперь этот дом наш.

Элис чопорно кивает, будто бы и не рада этой новости, но по глазам я вижу – что малышка счастлива быть здесь, а не в роскошных комнатах огромного особняка. Что же, я понимаю её радость.

Снаружи дом выглядит не так уж плачевно. Крыша цела, да и стёкла на месте. Стены обвил настырный девичий виноград, подобравшись и к двери. Но её он не тронул, обошёл стороной, будто знал, что хижина однажды возродится.

Замок проворачивается не сразу. Приходится поднатужиться, так что на пальцах остаются отметины, но дверь поддаётся. И мы оказываемся в тёмных сенцах. Здесь земляной пол и тянет сыростью. Лавка у стены, на которой стоит пара пустых деревянных вёдер, да высокая кадушка, куда мы обычно воду натаскивали, для нужд домашних.

За сенцами ещё одна дверь. Она уже без ключа открывается. Справа – маленькая кухонька, слева – кладовая и спуск в подвал, где раньше припасы разные хранились. Если пройти прямо по маленькому коридорчику, то окажешься в горнице, большой и светлой. Есть спаленка, отгороженная цветастой тканью, и ещё одна комнатушка, которую Зарина приспособила под склад разных вещиц. Она любила вязать и пряжи у неё всегда имелось с запасом, а помимо неё и спицы разных размеров, и крючочки, и нитки, и иголки.

Казалось бы, повсюду должно было пахнуть пылью, а нет. В доме чисто и свежо, будто и не пустовал он целый год. Всё благодаря артефактам чистоты, которые изобрёл покойный супруг Зарины. Пусть дар его был не так уж велик, но вот такие вещицы он делал с особым старанием, на совесть. И они, даже после его смерти, продолжали поддерживать чистоту в этом доме. Я хорошо помню, как Зарина, посмеиваясь, хвалилась тем, что она единственная женщина в деревне, которой не нужно спину гнуть, чтобы поддерживать порядок в доме. Были у её мужа и другие артефакты, но этими старушка особо дорожила.

Проходим в горницу и я обвожу комнату взглядом. Кружевные занавески, выкупленные у старьёвщика за сущую мелочь, висят там, где им и положено, пуховый платок, аккуратно расправленный на спинке стула, лоскутное покрывало, которое мы шили вместе… Каждая мелочь напоминает мне о той, которая дарила мне любовь и ласку. О той, которая учила меня всему, что сама умела. О той, с которой я не смогла попрощаться… Мне всё казалось, что Зарина просто вышла из дома ненадолго и вот-вот вернётся.

Моё сердце отказывается принимать настоящее, отказывается верить, что единственного человека, который мне был близок, кроме Элис, больше нет в живых.

– Глория? – девочка будто чувствует насколько мне тяжело. Подходит близко, заглядывает в глаза и осторожно берёт за руку.

И я понимаю, что стою вот так, посреди комнаты, слишком долго. Что совсем позабыла о той, за которую теперь отвечаю.

Нахожу в себе силы и улыбаюсь:

– Всё хорошо.

Я почти не лгу. Несмотря на боль от потери, у нас всё хорошо. И сейчас и будет после. Главное дождаться, когда наши поиски немного утихнуть и тогда… Впрочем, эти рассуждения стоит пока отложить. Чтобы потом не разочароваться.

– И что нам делать? – спрашивает девочка, присаживаясь на край табурета, который я тщательно вытираю для неё.

Распахиваю окно на кухне, впуская свежий воздух и стрёкот надоедливых кузнечиков. А ещё солнечные лучи, что с радостью касаются что узенького подоконника, что трепещущих занавесок, что поблёскивающих чистыми боками тарелок.  

– Нужно поесть и отдохнуть, а там решим, за что первым браться, – отвечаю просто, пожимая плечами.

Действительно, что планы строить? Мы добирались сюда десять дней, нам нужен отдых. Полноценный, а не урывками.

Из съестного у нас остались пирожки с капустой и небольшой кусочек копчёного мяса. Хотела на последней станции купить чего-то впрок, но решила, что здесь, в ближайшей деревушке, смогу отовариться не хуже.

Элис упрямо борется со сном. Она трёт глаза кулачками, украдкой щиплет уши.

– Пойдём, – говорю ей, убрав крошки со стола.

Мы подходим к заправленной кровати, на которой расстелено чистое бельё, скрипучее и удивительно пахнущее морозом. Элис с трудом снимает платьишко и остаётся в тонкой сорочке. Она сшита из дорогой ткани, в отличие от той одежды, что мы купили в простенькой лавке, а всё потому, что девочка не смогла от неё отказаться.

Уже засыпая, Элис бормочет едва слышно:

– Ты не уйдёшь, Глория?

– Не уйду, – признаюсь с улыбкой и нежно провожу по её светленьким волосам. Она едва заметно морщится, но потом сон забирает малышку в свои объятья. Она очень устала.

Я не присаживаюсь ни в горнице, ни в кухне. Выхожу за дверь и прижимаюсь к стене. Как бы мне хотелось прилечь рядом с Элис и провалиться в желанное марево сна. Но прежде мне стоило осмотреть более детально.

Того скрапа, что у нас есть, едва ли хватит на ужин. А девочка растёт и ей нужно хорошо питаться. За себя я не волнуюсь – терпеть чувство голода мне привычно. Но Элис же другая.

Я долго стою, рассматривая заросли перед собой. Зарина так любила свой уютный садик, свои необъятные кусты роз и прочие цветы, коих насчитывалось с два десятка. Сейчас же от них ничего не осталось, сор всё забил, не пощадив ни кустика. И ведь старушка печалилась, что у муженька не хватило знаний сделать артефакт от сорняков, а так бы и вовсе была красота.

Но даже так, с перекошенной плетью и бурьяном мне по пояс, здесь хорошо. Дышится иначе – свободнее, легче…

Возвращаюсь в дом тихо, боясь разбудить Элис. Но девочка спит, сжавшись в комочек, и не слышит ни моих шагов, ни того, как я подхватываю сумки с нашими вещами и выхожу на улицу. За время пути толком постирать ничего не получалось, теперь вот стоит перебрать всё и разложить в разные стопки, чтобы потом вместе с Элис ходить к реке и постирать всё.

После этого я иду в кладовку. Тщательно осматриваю всё, что есть на полках. Они почти пусты, но мне удаётся достать несколько ящичков, а в них с десяток пригоршней острого перца, маленькие цветы гвоздики, жестяная банка с сушёным чесноком и ароматные листья, которые Зарина добавляла к зимним заготовкам. В углу кадушка с солью. Сколько в ней веса я вот так, навскидку, и не скажу, но прилично. Нам хватит.

Спускаюсь в подвал. Здесь сухо и прохладно, опять же благодаря артефакту.

Пустые банки прикрыты холщёвыми тряпками, плетёные корзины составлены одна на другую. Помню, сколько заготовок мы обычно делали, если придётся здесь задержаться, то и Элис научу соленья разные делать. Может эти знания и не пригодятся ей в жизни, но лишними точно не будут.

После подвала выхожу на улицу. Долго смотрю на бурьян, что шуршит от лёгкого ветра и иду вперёд. Где-то здесь должны быть кусты роз, которые Зарина особенно любила. Но дойти до предположительного места их произрастания не успеваю. Толстые стебли репейника раздвигаются и оттуда выглядывает покатая голова с длинными, обвисшими ушами. Широко открывает рот и выдаёт громогласно:

– М-м-е-е-е-е!

От неожиданности что встречи, что голоса этого, я отступаю назад, спотыкаюсь и, потеряв равновесие, падаю назад, знатно приложившись мягким местом о землю. Коза, как мне кажется, довольно кивает и отступает, прячась в не прополотых зарослях.

Вот ведь, скотинка!

– И чего ты здесь забыла? – бормочу, с кряхтением поднимаясь на ноги. Но мне никто, конечно же, не отвечает. И хорошо. Не хватало ещё такого счастья.

Осматриваюсь. Вокруг никого, тихо, будто рогатая нахалка мне вовсе померещилась. Даже ветер и тот притаился – ни один листочек на дереве не шевелится. Постояв так ещё недолго, иду к зарослям и добираюсь-таки до хиленького куста роз, единственного, который выжили. Но и он на последнем издыхании – веточки тонкие, слабенькие и на них всего-то в пяток пожухших листьев.

Аккуратно провожу кончиками пальцев по листьям этим, потом сердито хмурюсь и берусь за мясистый куст репейника, что облюбовал себе место рядом с розой. Силюсь вырвать, но куда там. Отвыкла от сельской жизни, изнежилась, потеряла былую хватку. Ничего, справлюсь.

Решительно выпрямляюсь и иду к сарайчику, что пристроен сбоку от дома. Точно помню, что там Зарина хранила садовый инвентарь. И не ошибаюсь, там нахожу и штыковую лопату и тяпку с удобным черенком точно под мой рост. Беру и то, и другое, точно не зная, что поможет избавиться от разросшихся сорняков. Только выхожу из сарая, иду обратно к несчастному кусту, как меня сзади чувствительно толкают и я теперь лечу уже вперёд. Выставляю ладони, чтобы не уткнуться носом в землю и слышу заливистое:

– Ме-ме-ме! – и в голосе этом столько яда, что я не выдерживаю и ругаюсь так, как точно не положено выражаться благородной леди. Благо, что ни благородной, ни леди я больше не являюсь.

– Я тебе сейчас! – вскакиваю и хватаю хворостинку, что так удачно подворачивается под руку.

Коза смотрит на меня с ехидством и даёт стрекоча раньше, чем я успеваю замахнуться. Не знаю, что на меня нашло, но я несусь за ней перепрыгивая через поваленное бревно, через опрокинутое корыто, что подгнило с одной стороны, через трухлявые дрова на заднем дворе. Животинка всё это время весело подскакивает, взбрыкивая задними копытами и мекает, оглашая пространство дребезжащим голоском.

Наконец, я останавливаюсь. Дышу шумно, отираю потное лицо, заодно заправляя растрепавшиеся волосы. Коза тоже останавливается. Смотрит на меня с насмешкой и выдаёт ёмкое:

– Ме-е-е!

– Шла бы ты отсюда, – бурчу обиженно и бросаю хворостинку, которую всё ещё для чего-то сжимаю в ладони.

Коза трясёт головой, так что куцая бородка качается в такт её движениям.

– Не хочешь? – бросаю не без удивления. Дожили. Уже с животинками разговариваю. Похоже, нужно было прилечь вместе с Элис – видимо, от усталости мне уже всякое мерещится.

Стоило вспомнить про девочку, как она тут же появляется за домом. Элис внимательно смотрит на меня, потом на козу, и при виде последней на её губах появляется робкая улыбка.

Животинка издаёт какой-то невнятный звук и срывается с места, направляясь в сторону девочки. Конечно же, я не успеваю перехватить её. Подаюсь вперёд, расставляю руки и замираю в это нелепой позе, глядя на то, как четвероногая зараза на скорости подбегает к Элис, резво останавливается и… Кто бы мог подумать? Трётся о её ноги своими покатыми белыми боками, словно ласковая кошка!

Элис улыбается, не робко, а так, что на щеках появляются премиленькие ямочки. Потом вовсе заливисто смеётся и опускается на колени рядом с животинкой, чтобы обнять её. Маленькую леди не волнует ни то, что подол платья испачкается, ни то, что от животного пахнет… животным, а не фиалками.

Удивительное дело, но коза принимает её ласку с охотой, стоит, не шевелится. И лишь тихонько приговаривает:

– Ме-ме-ме, – будто бы жалуется девочке на всю свою жизнь разом.

И, позвольте спросить, чем ей так не угодила я, что мне, вместо ласки, достаётся рогами по мягкому месту?

Элис с неохотой поднимается, ещё раз проводит рукой между рогов и поворачивается ко мне.

– Мы же её оставим, Глория?

Оставим? Вот это исчадие бездны?

Хочу уже отказать, но коза выступает вперёд и угрожающе выкрикивает:

– М-м-м-е-е-е!

Я замираю и рот закрываю. А потом растерянно произношу:

– Элис, она же, наверняка, чья-то, мы не может вот так просто её оставить.

Животинка сдвигает брови и явно хочет возразить, но растерянно оглядывается на ту, которую выбрала своей хозяйкой. И тянет уже без былой агрессии:

– Ме-е-е…

Элис вспыхивает. Не припомню за ней, чтобы она за кого-то вступалась. Девочка всегда была послушна, идеальна даже до зубовного скрежета. А тут на щеках появляется лихорадочный румянец и голос звучит неожиданно упрямо:

– Мы оставим её тут!

Я теряюсь сильнее. Стою и не зная, что сказать. Лишь перевожу взгляд с козы, на Элис и обратно. Наконец, нахожу в себе силы снова пояснить:

– Мы не можем оставить её просто так, нас обвинят в воровстве. 

Кажется, этот очевидный факт вовсе не беспокоил малышку до того, пока я о нём не упомянула. Румянец пропадает с её лица, сделав кожу ужасно бледной. И блеск из глаз исчезает. Она резко отворачивается, пытаясь скрыть слёзы, что заволокли взор и я сдаюсь:

– Элис, пусть… – запинаюсь, боясь поверить в то, что говорю это, – путь пока останется. Но если за ней кто-то придёт, то нам нужно будет её вернуть.

Девочка оборачивается не сразу. Ещё несколько мгновений стоит ко мне спиной, а потом подбегает быстро и обнимает крепко, чтобы тут же отступить назад.

– Спасибо, – шепчет она.

А я, испытывая странные чувства, что сдавили грудь, выдавливаю с улыбкой:

– Брось, не за что меня благодарить.

Оставшийся день я кружусь по дому. Точнее не по дому даже, а возле него. Мы идём с Элис к реке и я стираю наши вещи. Малышка порывается мне помочь, но я мягко возражаю – кусок мыла, которое мы нашли в закромах Зарины, и пахнет резковато, и свойство имеет премерзкое – делают кожу на руках грубой, а вкупе с холодной водой так и вовсе та потрескается. У Элис кожа на ладонях нежная, мягкая, и мне совсем не хочется, чтобы она испортила её.

Но пришлось дать обещание, что как только мы немного обживёмся и приобретём хорошие средства для стирки, то я её научу.

Речка протекает на задах, а рядом с ней был некогда образцовый огородик, от которого тоже ничего не осталось. Всё поросло бурьяном и только пяток кряжистых яблонь да пару вишен, что растут у самого берега, по-прежнему могут похвастаться мелкими зелёными плодами. Лето только вступило в свои права, так что Элис сможет попробовать настоящую вишню и яблоки настоящие, а не те, что выращивают в столице при помощи магии.

От Элис теперь ни на шаг не отходит её новая питомица. Коза, прозванная с лёгкой руки девочки Белянкой, мотается за ней хвостиком. И в дом заходит, пихая свой нос во все шкафчики и миски, что попадаются на её пути. Я пытаюсь запретить ей топтаться по полу, но куда там, моё слово законом для неё не является. И я машу рукой.

До сорняков мы так больше и не добираемся. Силы иссякают. Мы ужинаем теми крохами, что остались. Элис подкармливает украдкой Белянку кусочками хлеба. Та не отказывается, принимает и косит на меня хитрым глазом, будто проверяя, устрою я ей взбучку или нет.

Не устроила. Я устала, настолько, что с трудом уже переставляю ноги, когда день сменяется серыми сумерками. И укладываюсь на наспех сооружённой кровати из пары огромных сундуков. Кровать я оставила для малышки, вдвоём на ней спать не удобно, а выгонять её на жёсткие доски мне не позволит совесть.

Козу оставили в сенцах, не хватало ещё утром убирать за ней продукты жизнедеятельности. Элис хмурится, ей дай волю, она бы эту вредину рядом с собой уложила, но перечить мне не решается.

Засыпаем мы быстро. А может это я проваливаюсь в сон, не замечая ничего вокруг. Завтра будет новый день и новые силы, чтобы обустроить наше новое жилище.

Вот только отдохнуть у меня не получается. Среди ночи меня будит тихий плач и я подрываюсь, чтобы подбежать к Элис.

Малышка свернулась калачиком, укрывшись одеялом. Она плачет, едва слышно всхлипывая, но я знаю, что если её не успокоить, то тихий плач перейдёт в истерику.

Выпутывать из одеяла её не берусь. Лишь сажусь на край кровати и осторожно касаюсь вздрагивающего комочка. Элис затихает, молчит с минуту, а потом глухо спрашивает:

– Я опять тебя разбудила?

Печально улыбаюсь, и не важно, что девочка этой улыбки не увидит:

– Ничего страшного, – говорю тихим, но бодрым голосом. Да, мне дико хочется спать, но я ни за что не оставлю Элис в такую минуту. – Тебе снова что-то приснилось?

Отвечать малышка не торопится, но всё же сдаётся. Она сначала откидывает одеяло, представ передо мной эдаким растрёпышем, потом долго смотрит блестящими от слёз глазами, и, наконец, признаётся:

– Мама… – и без того севший голос вовсе срывается, а выдержка, та самая, которой Элис всегда так гордится, даёт слабину. Она всхлипывает, закрывает лицо руками и я подхватываю её, прижимая крепко и пытаясь этими нехитрыми объятьями забрать себе хотя бы часть её страданий. Я понимаю, что только время приглушит боль, но ничто не излечит её до конца.

– Я с тобой,– шепчу в лохматую макушку. – Я всегда буду с тобой. Не плачь, милая. Мы обязательно справимся со всеми трудностями.

Но слова не утешают. Наоборот, заставляют её заплакать ещё громче, безнадёжнее. Среди всхлипов я различаю бессвязные фразы:

– Мама тоже… а теперь… как я без неё?

Да, я знаю, Эмили обещала дочери, что никогда её не оставит, но… У судьбы-злодейки иные планы. Мне нужно было бы многое ей сказать, впрочем, мы уже ни раз разговаривали на эту тему. И Элис будто бы верит мне, а с приходом ночи напрочь всё забывает. 

За спиной слышатся тихие шаги, но испугаться я не успеваю. Только поворачиваю голову и вижу белое пятно на фоне тёмной комнаты. Не знаю, как эта рогатая упрямица смогла открыть дверь, которую я плотно прикрыла, но факт остаётся фактом – Белянка здесь.

Она смотрит сочувствующим взглядом на Элис, что сотрясается от рыданий в моих руках, потом подходит ближе и несильно бодает девочку в спину, чтобы та обратила на неё внимание. Малышка затихает, задерживает дыхание, а я шепчу:

– Смотри, даже Белянка пришла тебя утешить.

Элис немного отстраняется от меня, тянет тонкую ручку к рогатой макушке и гладит её. Коза же, словно настоящая кошка, принимается покряхтывать, заменяя странными звуками привычное мурчание.

Слёзы малышка больше не льёт. Устраивается удобнее у меня на руках и тихонько поглаживает Белянку. Та стоит смирно, будто боится, что Элис снова начнёт плакать. Вскоре ладошка девочки замедляется, а потом вовсе замирает. Она засыпает, утомлённая что путешествием долгим, что трудовым днём, что слезами.

Я аккуратно укладываю её на подушку, накрываю одеялом и поднимаюсь с кровати. Та скрипит и я замираю в полусогнутой позе. Но Элис на громкий звук никак не реагирует, продолжая мирно спать.

Коза, будь она неладна, уходить не торопится. Стоит у изголовья и смотрит с поистине материнской нежностью на спящую девочку.

– Ладно, – шепчу, сдаваясь, – оставайся рядом с ней. Но если нагадишь, будешь вовсе на улице спать, не в сенцах даже. Поняла?

Нежность из глаз Белянки пропадает и она окидывает меня презрительным взглядом, мол, за кого ты меня принимаешь, человечешка бестолковая? Я не сдаюсь, грожу ей пальцем и иду к своей лежанке.

Спать. Теперь можно спать. Надеюсь, это вредное рогатое создание сможет уберечь сон Элис от горьких переживаний.

Просыпаюсь от неясного бормотания и странного цокота. За ними в поверхностный уже сон врывается звон посуды и растерянное «ой». Открываю глаза и вижу над собой низенький потолок, побелка на котором свежа и чиста, будто только вчера нанесённая. А ещё мелкую вязь трещинок, что тянется от края до края комнаты.

Удивительно, но я чувствую себя отдохнувшей. Сила разливается по телу, требуя уже подняться. Вновь шорох, звон и осуждающее:

– Ме-е-е, – тоже тихое, будто рогатая животинка боится разбудить меня своим голосом.

Ей отвечает Элис:

– Я стараюсь, – и в двух словах этих столько беспомощности и растерянности, что я поднимаюсь.

Откидываю одеяло, которым совершенно точно ночью была накрыта девочка. Улыбаюсь и опускаю ноги на пол. Потягиваюсь до хруста и спешно накидываю простую рубашку и юбку, тоже простую. Одежда наша сшита из дешёвого, но добротного сукна. Слишком грубого и не очень-то красивого, но… Кто выбирает красоту, когда на кону стоит свобода? Вот и мы не выбрали, решив, что ничего-то зазорного нет ни в льняном полотне, ни в хлопковом. Струящийся шёлк не так уж и приятен, когда в довесок к нему идёт золотая клетка.

Осторожно ступаю по полу, стараясь не издавать лишних звуков. А на кухне застаю занимательную картину – Элис, с вездесущей Белянкой, пытается соорудить подобие бутерброда. Хлеб ещё вчера был чёрствым, да и ломтики копчёного мяса обветрило, но малышка старается. Она режет мясо, высунув язык, а вместо ровненьких кусочков у неё выходят кособокие шматки, которые и на бутерброд положить стыдно. Во всяком случае, так считает коза, недовольно качая головой и выдавая своё излюбленное и осуждающее:

– Ме-е-е!

– Доброе утро! – прерываю их стряпню.

Элис ойкает и оборачивается, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Румянец споро расползается по её лицу и она бормочет виновато:

– Прости, Глория, мы тебя разбудили?

Уже «мы». Быстро же они сдружились. Что немудрено – у Элис никогда-то не было настоящих друзей. Да и фальшивые отсутствовали. Ведь идеальная леди должна быть недоступной загадкой… Мысленно содрогнулась, вспомнив что фразу эту, что голос, её говоривший. Девочке же ответила:

– Я выспалась, пожалуй, впервые за последние десять дней, – признание даётся легко. И Элис несмело улыбается в ответ. – Что тут у вас?

Деловито подхожу к столу и осматриваю фронт работ. Малышка же спешно кладёт нож и руки за спину прячет, будто боится признаться, что всё это она сотворила. Ещё и шаг назад делает. Э-э-э, нет, так дело не пойдёт

– Хочешь, я научу тебя? – спрашиваю с улыбкой.

Коза, что удивительно, инициативу мою поощряет – подталкивает Элис к исходной позиции, ещё и наставления выдаёт:

– Ме-ме-ме!

И я показываю малышке, как держать мясо, под каким углом ставить нож, чтобы кусочки выходили тоненькие и ровные. Конечно, у Элис не сразу получается, но… Я не ставлю задачу, научить её всему. Пусть она примет и тот факт, что не всё должно получатся идеально.

Бутерброды готовы, и мы с малышкой идём к речке, где умываемся и приводим себя в порядок. Холодная вода бодрит, прогоняя сонливость и ленивую негу. А солнышко, весело играющее что с водной рябью, что с шелестящей листвой, так и вовсе наполняет душу настоящей радостью.

По пути срываю несколько веточек мелисы, что разрослась огромным кустом, выбравшись из огороженного для неё пятачка. Растираю один листочек и даю понюхать Элис:

– Вку-у-усно, – тянет она, прикрыв глаза.

Я с ней согласна. Вкусно. И ничуть не хуже чёрного чая, который не так давно вошёл в моду среди аристократов.

Покончив с завтраком, я поправляю юбку и обращаюсь к малышке:

– Нам нужно сходить на рынок, тут недалеко. Ты всё помнишь?

Девочка хмурится и без запинки отвечает:

– Конечно. Я не должна никуда от тебя отходить, не должна разговаривать с незнакомцами. А если кто и спросит, говорить, что ты моя мама.

Звучит… Неприятно. И дело вовсе не в том, что я имела что-то против статуса «мамы». Мне было неприятно от того, что я вновь загоняла Элис в рамки, теперь уже насквозь пропитанные ложью. Но другого выхода у нас нет.

Дом я закрываю и ключ  беру с собой. А вот козу на рынок я брать не планировала, вот только кто из этих двоих заговорщиц собирался считаться с моим мнением? Правильно, никто. Поэтому из закутка, где и располагался дом Зарины, мы выходим развесёлой компанией – я, Элис и коза.

В деревне этой была одна улица – широкая, утоптанная что ногами жителей, что скотом, что повозками. По ней мы и идём. Элис смотрит по сторонам, но делает это украдкой, чтобы никто-то её интереса не заметил. Но замечать некому. Улица подозрительно пуста и не видно ни людей, ни кур вездесущих, ни прочей живности.

Впрочем, подходя к рыночной площади, что располагается аккурат в центе деревеньки, мы слышим гомон голосов. Одни кричат громче, другие тише, но при этом все – очень-таки возмущённо.

Останавливаюсь, испугавшись сама не знаю чего. И за рукав платья хватаю Элис, чтобы и она остановилась. Но девочка никуда и не спешит – быстро прячется за мою спину и вцепляется ручками в рубашку. Коза и та замирает, и оглядывается на нас, будто совета спрашивает, что ей делать дальше.

Если бы я знала… Мне все дни казалось, что стоит нам оказаться в богами забытой деревне, на окраине королевства, как все кошмары закончатся. Не нужно будет думать о том, что кто-то идёт по нашему следу, и оглядываться здесь без надобности. В моих воспоминаниях был идеальный садик перед домом и улыбающееся лицо Зарины, которая протягивала мне на морщинистой ладони яблоко, величиной едва ли ни с мою голову. И люди, что жили в деревне, представлялись мне теми, кому нет дела ни до пришлой девахи, ни до девочки, рядом с ней. Нет, любопытство взяло бы верх, вот только узнавать о нашем прошлом, вот так, чтобы всерьёз, никто бы ни стал. Поговорили бы и отстали.

Теперь же, сборище это… По какому поводу? И так ли безопасно показываться нам на глаза? 

Долетает недовольное:

– Вот ещё! И так обираете нас до нитки!

И всё стихает. Даже ветер, едва трепавший туго заплетённую косу, и тот замирает, боясь разогнать горячий от солнечных лучей воздух.

– А ты не перечь мне, – писклявый голос роняет ответ и толпа, молчавшая вроде бы, вновь взрывается криками, свистом и осязаемым недовольством. Их перекрикивает грозное: – Цыц! Молчать я сказал! У меня приказ…

Визгливый голос тонет в волне гомона. И я уже решаю развернуться и бежать обратно, в объятья старого дома, как за спиной раздаётся спокойный мужской голос:

– Да вы не бойтесь, они сейчас поголосят и разойдутся.

Оборачиваюсь и встаю стеной между незнакомцем и Элис так быстро, что меня слегка ведёт в сторону. Да и взгляд сфокусировать получается не сразу. Потом вижу перед собой мужчину. Высокого, плечистого, внушающего одной своей массивной фигурой страх. Но глаза у него ясные, как летнее небо, и улыбка мягкая, располагающая, что никак не сочетается с внешностью. Молчу оттого, что слов подходящих не находится. Но на выручку мне приходит всё та же рогатая проказница. Она делает шаг вперёд, теперь уже меня собой закрывая, и возглашает высокомерно:

– Ме-е-е!

При виде козы, незнакомец хмурится и раздражённо ведёт плечами. А потом спрашивает:

– Ты-то, зараза упрямая, откуда здесь взялась?

С характеристикой, которой мужчина наградил нашу рогатую сопровождающую, я мысленно соглашаюсь. А потом спрашиваю, потому что понимаю, что Белянка в принципе ответить на вопрос не может, даже если очень захочет, да и узнать мне нужно:

– Простите, а вы не скажете, что здесь происходит?

Голоса за спиной то затихают, то вновь набирают силу.

Незнакомец перестаёт сверлить недовольным взглядом животинку и хмуро бросает:

– Отчего не сказать? Скажу. Наместник опять налоги новые ввёл, вот народ и взбеленился. Вы не бойтесь, минут через пяток всё стихнет и сможете купить, что вам надо.

Он замолкает, вновь смотрит на козу и спрашивает:

– Позвольте спросить, а эта бестолочь как к вам прибилась?

Белянке такое обращение приходится не по душе, и она наглядно решает показать, что никто-то не имеет права называть его всякими непотребными словами. Выступает вперёд, опускает голову и угрожающе идёт на незнакомца. Тот, судя по кислой улыбке, вовсе её не боится, но и связываться не желает – себе дороже.

Неожиданно Элис выбегает из-за моей спины, встаёт перед своей подругой и произносит со злостью:

– Она не бестолочь! Она хорошая!

Нет, то ли дело в деревенском воздухе, то ли в животинке этой, но девочка ведёт себя иначе. Никогда на моей памяти она не смела никому перечить, и уж тем более говорить вот так, со злостью. Элис воспитывали, как истинную леди, и ей она и была. До последнего времени…

Удивительно, но мужчину такое заступничество веселит. Он перестаёт хмуриться, улыбается, широко, по-доброму, от чего лучики морщинок распускаются, и присаживается, чтобы оказаться на одном уровне с собеседницей. А потом говорит, кивая на притихшую козу:

– Хорошая, конечно, но упрямая, страсть, постоянно сбегает.

Элис тушуется, оглядывается на меня. Я вижу, как она краснеет, а потом тихо, так что я с трудом её слышу, спрашивает:

– Так она ваша?

Мужчина кивает и признаётся:

– Моя, но от неё больше вреда, чем пользы, поэтому я не очень-то её искал. Захочет – сама придёт.

За спиной затихают возмущённые голоса.

– Я же говорил, – незнакомец поднимается, подмигивает мне, от чего уже я едва не краснею, и спрашивает: – А вы чьи будете? Или проездом?

Вопрос закономерен. И прост. Но я не сразу нахожусь, что сказать, и, кажется, краснею всё же. Но не от стыда, а от страха. Не знала, что и такое возможно. Зачем-то поправляю растрепавшиеся волосы, будто жест этот может подарить толику уверенности, а потом говорю, сбиваясь и заикаясь:

– Я… племянница… Зарины. Мы с дочерью приехали к ней, и…

Улыбаться незнакомец перестаёт. Глаза заволакивает льдом, который он и не думает скрывать:

– Не та ли племянницу, которую она ждала-ждала, да так и не дождалась? – в его словах пренебрежение и какая-то брезгливость даже. И я чувствую себя виноватой, хотя ничего не могла сделать. И вины моей здесь нет. И… Я сожалею, что не успела.

– Та, – роняю тихо, но взгляд не опускаю. Зарина знала, что если бы я могла, я бы приехала. Так сложились обстоятельства. А остальным знать не нужно. И осуждения я не потерплю.

– М-м-м, – мужчина кивает, да так снисходительно, что теперь уже я вспыхиваю от злости. Но гашу её быстро, потому что… Давно не маленькая, чтобы поддаваться эмоциям. И…да, у меня были идеальные учителя. Страшно идеальные.

– Простите, – выпрямляю спину, чуть приподнимаю голову. – Нам пора.

Элис понимает меня без слов. Подходит быстро и хватается за мою руку своей ледяной ладошкой. Ничего. Всё хорошо. Нам бы только провианта закупить, да домой вернуться.

Белянка за нами не идёт. И я не знаю, тому виной хозяин, который её уводит, или упрямица попросту не жалует людные места.

Нас замечают. Оглядываются. Показывают пальцем, не стесняясь, вовсе не заботясь о приличиях. И малышка жмётся ко мне ближе, будто боится, что любопытствующие вдруг накинуться на нас. Я и сама трушу, но коротенькая перепалка с незнакомцем придаёт уверенности, которая всё ещё бродит в крови.

Мы подходим к первой лавке, где на широкой скамье выставлены холщёвые мешки с крупами и мукой. Я смотрю на товар, принюхиваюсь, чтобы плесенью не несло, и спрашиваю коренастого мужчину с изъеденными сединой волосами, что разглядывает меня с любопытством:

– Добрый день! Сколько у вас мешок муки стоит?

Мужчина оживает, подходит к нам ближе. Походка у него странная, будто бы он на коне верхом всю жизнь катался, и вот сегодня, совершенно случайно ногами земли коснулся. Да и наряд непривычный – кафтан ярко-зелёный, а под ним шаровары жёлтые. И шапочка на голове маленькая, остроконечная, что лишь каким-то чудом держится на макушке.

Прежде чем ответить, смотрит на меня оценивающе, будто прикидывая – любопытства ради интересуюсь или и впрямь купить чего хочу. Потом его взгляд падает на поясную сумку, что слегка топорщится от монет и улыбается заискивающе:

– Тебе за серебрушку отдам, красавица.

Хочется скривиться от такого обращения, но я удерживаю вежливую полуулыбку:

 – Серебрушку – это за какую? – поочерёдно показываю сначала на ржаную, потом на пшеничную. – За эту, или эту?

Он смеётся и смех его резок:

– Кто ж тебе за серебрушку белую продаст?

Хмурюсь и делаю шаг в сторону. Потому что перед тем, как в деревне оказаться, мы не одну станцию проехали. Где и рынки встречались, и ярмарки. С ценой я загодя ознакомилась, чтобы вот так, не попасть впросак. Да и не было у меня столько денег, чтобы с лёгкостью ими направо и налево разбрасываться.

– Спасибо, – бросаю вежливо и уже собираюсь идти дальше, как мужчина с неожиданной прытью оказывается рядом и за руку меня хватает. Чужой запах окутывает, словно покрывало, наваливается, мешает мыслить здраво. А горячие пальцы кажутся липкими от пота… Я дёргаюсь и чувствую страх, что расползается по телу.

– Куда же ты, красавица, – он дышит на меня, намеренно подступая ближе. – Можно же поторговаться.

Я знаю, что мужчинам нравится выглядеть устрашающе, да и чтобы женщины признавали за ними силу. И я бы подчинилась этому извечному течению жизни, но… Не сегодня и не перед ним.

Запираю страх под пудовым замком, окидываю продавца холодным взглядом, так что он стирает с лица едкую ухмылку.

– Отпустите, – произношу тихо, но это не просьба вовсе, а приказ.

Он не сразу решается разжать потные пальцы, медлит, будто проверяя меня на прочность. Но я жду и всем своим видом даю понять, что уступать ему не намерена.

– Хамай, тебе же сказали отпустить, – за спиной раздаётся уже знакомый мне голос и я оборачиваюсь. Смотрю на мужчину и на Белянку, что стоит за ним с таким победным видом, будто бы это она привела сюда своего хозяина, и она же потребовала вступиться за нас.

Продавец дёргается и разжимает наконец пальцы, чем я тут же пользуюсь – прячу руку за спину, второй же чуть сильнее сжимаю ставшую ледяной ладошку Элис. Мне кажется, малышка все эти короткие мгновения вовсе не дышит.

Хочется уйти, чтобы никто из присутствующих не понял, что смелость моя тает, испаряется и наружу пробирается всепоглощающий страх. И только мантра, что я мысленно твержу себе, о собственной силе и смелости, спасает. Получается удержать на губах улыбку и не опустить взгляда, когда настоящий хозяин Белянки вопросительно выгибает бровь, будто интересуясь, действительно ли мне нужна его помощь?

Тот, кого он назвал непривычным для меня именем Хамай, кланяется низко, кончиком шляпы едва ли ни земли касаясь, и заискивающе произносит:

– Криспиан, да разве же Хамай обидит красивую девушку? Хамай всего лишь хотел выгодно поторговаться! – под конец фразы в его словах звучит притворное возмущение и капелька обиды, будто бы его оскорбили.

Хамай неприятен. Не столько внешне, сколько самой натурой. Бронзовая, выжженная солнцем кожа, маленькие глазки, что смотрят слишком уж внимательно, и потные руки, прикосновение которых я до сих пор ощущаю. Но с этим можно было бы смириться, а вон гнилое нутро – не прячешь ни под ярким кафтаном, ни под дорогой мантией.  

Смотрю на нежданного помощника. Криспиан… Имя ему идёт. Но взгляд, пронизанный холодом, разрушает это очарование. Он усмехается, но улыбка не касается его глаз:

– Не забывай, что девушки, особенно такие, не очень-то любят, когда их хватают за руки.

«Какие – такие?» – хочется спросить, но я молчу. Раздражённо веду плечами и вновь отступаю, чтобы уйти. Белянка спешит следом, пристраиваясь рядом с Элис. Та немного приходит в себя, проводит дрожащей ладошкой по мохнатой морде, бросает взгляд на меня.

– Всё хорошо, – говорю так, чтобы она не почувствовала ложь в этих нехитрых словах. Но Элис хмурится и едва заметно качает головой.

Не хорошо. И я, и она это знаем. Мы сбежали, но страхи остались с нами, и неизвестно сколько пройдёт времени, прежде чем мы научимся справляться с ними.

– Вы когда-нибудь хоть что-то покупали на рынке? – рядом со мной оказывается Криспиан и я вздрагиваю, что не укрывается от внимательного взгляда. Приходится спешно брать себя в руки и вновь надевать маску настоящей леди, что холодна и неприступна.

– Спасибо за помощь, – благодарю, хоть и с опозданием, но чтобы ему не казалось, будто бы я настроена на дальнейшее общение, отрезаю: – Извините, мы торопимся.

Криспиан улыбается. На этот раз по-настоящему, как делал это при первом нашем столкновение.

– Не ершитесь, леди, – усмехается к тому же. – И идите за мной, я помогу вам выбрать хороший товар по сходной цене.

Душевный порыв кажется мне подозрительным, но в игру вступает Белянка. Она подаёт голос, в котором отчётливо слышен призыв, пойти за её хозяином. Интересный расклад – сама его не слушается, а мне советы раздаёт.