Хозяйка старой купальни

Я сделала глубокий надрывный вдох и открыла глаза.

Бревенчатый дом с высоким потолком, деревянная мебель, большое окно, возле которого стоял массивный стол. За ним сидел усатый мужчина в темно-бордовой мантии и с серьезным видом перекладывал пожелтевший листы.

Перед ним на лавках замерли в ожидании какие-то люди. Тощий мужичонка с седыми волосами, едва прикрывающими плешь, дородная женщина, то и дело кокетливо поправляющая крупный цветок в затейливой прическе. Двое молодых, но неприятных на вид мужчин и девица с капризно надутыми губами.

Я сидела позади всех, на самом дальнем ряду, привалившись спиной к шершавой стене. Сил не было, в голове туман, сквозь который с трудом пробивались одинокие мысли.

Где улыбчивый врач, который приходил ко мне в последние дни? Где белая палата и писк приборов? Куда делась горечь лекарств и ни на миг не прекращающаяся боль?

Где я? Кто я?

Мои прежние воспоминания смешивались с новыми, чуждыми и в тоже время пугающе родными. Я уже не Марина Ларина, доживающая свои последние дни в больнице, а просто Мари – дочь портного Томаса. Это он как раз сидел в первом ряду, время от времени нервно почесывая лысину. Он давно уже ничего не шил, променяв любимое дело на бутылку, его руки потеряли сноровку и тряслись. А ведь когда-то к нему выстраивались очереди из модниц.

Бабища рядом с ним – моя мачеха Фернанда. Злая, жадная ведьма, жаждущая прибрать к рукам все, включая мое скудное наследство. Двое парней и девчонка – ее дети от первого брака. Стен, Гарри и Таша. Мерзкая троица, достойная своей матери.

Они жили в доме моего отца, ели за его счет, тратили то, что он скопил за всю жизнь, и ни в грош его не ставили. А отец был слишком слаб, чтобы отстоять свое мнение и защитить меня. Стоило ему только подать голос и возмутиться, как Фернанда тут же подливала, и после пары чарок он уже не помнил ни обид, ни того, что у него есть дочь.

Мари тоже была слаба. Не от рождения, а потому что мачеха и ее подпаивала. Каждый день заставляла глотать горький чай, от которого шла кругом голова и хотелось спать. Планомерно травила, мечтая избавиться от лишней обузы и препятствия к единовластному владению домом и всем, что было у папеньки.

От ядовитых настоек мысли путались. Порой Мари забывала свое имя и не могла связать и пары слов. Не в силах противостоять мачехе и ее подлым отпрыскам, она угасала и подходила все ближе к краю, пока не настал сегодняшний день.

И тогда появилась я… Жадная до жизни, счастливая оттого, что больше нет боли, и дико благодарная судьбе за второй шанс.

Тем временем усатый мужчина, сидящий за столом, начал говорить:

— Меня зовут Кеннот Вилс. Сегодня я собрал вас всех, чтобы огласить последнюю волю Эммы Бран, родной сестры Томаса Брана.

Папенька с утра не пил ничего крепче чая, поэтому тяжко вздохнул, вспоминая свою старшую сестру. Теткой она была странной – высокая, сухая, как жердь, седая с двадцати лет. Характер у нее был тяжелый и по-мужски требовательный, поэтому замуж она так и не вышла, детьми не обзавелась, и единственным наследником оказался мой отец. Что не могло не радовать Фернанду.

От нетерпения она елозила по лавке, и ее сытые, раскормленные телеса перекатывались под блестящим атласом. Рядиться она любила в яркое, и считала себя женщиной сочной и аппетитной. А окружающим не хватало смелости, указать на ее вульгарность. Со скандальной Фернандой предпочитали не связываться – как начнет орать, так не отвяжешься.

— Готовы ли вы выслушать и принять ее волю?

— Да-да, — мачеха быстро закивала головой, и все ее подбородки дружно дрогнули и пришли в движение, — готовы.

— Дом в Ривер-Холле достается Томасу Брану. Дом на берегу озера Ван так же достается Томасу Брану. Участок возле горы Холлирдан тоже.

— Святая женщина, — Мачеха, с трудом переводя дух от восторга, прижала руку к внушительной груди.

Шутка ли, сразу два дома да участок пришли в ее жадные лапы! Наверняка, она уже подсчитывала сколько денег выручит от продажи, и как хорошо будет жить со своими великовозрастными детками, не работая и ни в чем себе не отказывая.  Отца она в расчет не брала, меня тем более.

Усатый тем временем перечислял мелочи вроде антикварной мебели и украшений, которые тоже переходили к отцу. Даже собака и та ему досталась.

И все-таки Фернанда ждала не этого.

— Переходите, пожалуйста, к ее накоплениям. Наверняка, у бедняжки имелись депозиты в банке и не малые.

Усач нахмурился и перевернул лист.

— Про накопления нет ни слова.

— Как же? Куда она все подевала? Как… — мачеха побагровела от гнева, но кое-как взяла себя в руки, — а что с делом всей ее жизни? Про него она не забыла?

Что за дело никто из нас не знал. Известно было только то, что Эмма много работала на саму себя, и зарабатывала тоже прилично.

— Вы про «Алмазные Водопады»?

— Алмазные водопады, — благоговейно выдохнула мачеха, тут же забыв о пропавших накоплениях.

— Да, они указаны в завещании и, согласно последней воле хозяйки, переходят… — он немного замешкал, ища нужную строчку, — переходят к ее племяннице Мари Бран.

И тишина…

Кажется, мачеху парализовало. Ее сыновья гневно шевелили ноздрями, а дочка еще сильнее надула губы, а потом и вовсе выдала брезгливое:

— Да какая она наследница? Умом уже давно тронулась.

— Таша! Не смей так говорить про сестру, — картинно возмутилась Фернанда, метнув предупреждающий взгляд на доченьку, а потом обернулась к усатому и заискивающе произнесла, — понимаете Мари…бедняжка…неизлечимо больна. Неведомая хворь поразила ее тело и не пощадила рассудок. Я ухаживаю за ней и каждый день сердце кровью обливается, когда вижу, как она мучается…

Вот зараза.

— Да все в порядке со мной, маменька. Не переживайте, — бодро произнесла я, поднимаясь с лавки, — где подпись ставить?

Родственнички вытаращились так, будто увидели привидение. Фернанда аж подавилась и начала хватать воздух ртом, как большая рыбина, попавшая в сети.

Воспользовавшись их замешательством, я подскочила к столу, выхватила у усатого ручку и поставила свою подпись напротив «Алмазных водопадов», аккурат в графе «получено».

— Не смей! — взвизгнула мачеха дурным голосом, но было уже поздно.

— Подпись поставлена, — безапелляционно заявил Усатый, — принята и закреплена магическим соглашением.

— Сотрите немедленно! Она не имела права подписывать! Это нее ее!

— Согласно завещанию – ее. Все законно.

Фернанда побагровела. В ее маленьких злобных глазках, нацеленных на меня, сверкало обещание стереть в порошок. Аж мурашки по спине побежали. С нее ведь станется – отравит, или в реке утопит. А дорогие братья так и вовсе живьем закопают и не поморщатся.

— Могу я сразу свое завещание составить? — по-деловому поинтересовалась я.

— Это ваше право.

— Тогда записывайте. Завещаю все своим детям. Если на момент моей кончины таких не будет, то пусть «Алмазные водопады» перейдут во владение… детского приюта.

На пергаменте проявились зачарованный буквы, и я поставила еще одну подпись, закрепляя свое решение.

Теперь, если мачеха или ее отпрыски, решат от меня избавиться – не видать им ни алмазов, ни водопадов.

Фернанда тоже это поняла:

— Мерзавка! Что творишь? — она вскочила на ноги. Да так проворно, что лавка вместе с папенькой завалилась на бок, — по миру нас пустить надумала?!

— Ну зачем вы так, матушка? У вас два дома, участок и антикварные стульчики, — ласково произнесла я, — с голоду точно не помрете.

На этом встреча, посвященная завещанию дорогой тетушки Эммы, завершилась.

Вот так я получила шанс на новую жизнь, а заодно стала обладательницей внезапного наследства в виде таинственных «Алмазных Водопадов».

— А ты пешком! — Фернанда грубо оттолкнула меня, когда я попыталась забраться в телегу следом за остальными, — мест нет!

Мест было полно! Но не для Мари.

— До деревни далеко…

— Ничего, дойдешь, — фыркнула мачеха и приказала вознице, — трогай.

Телега, запряженная двумя гнедыми, дернулась, и натужным скрипом тронулась с места. Братья отвернулись, Таша показала мне язык, а папенька делал вид, что его очень интересуют мозоли на собственных ладонях. Помощи от него можно было не ждать… Когда Фернанда злилась – а сейчас она очень злилась – он старался притвориться ветошью и не привлекать к себе внимания.

— Ну и ладно, — пробухтела я, глядя как телега удалялась, заметно накренившись в ту сторону, где сидела Фернанда, — прогуляюсь.

Лучше уж самой, на своих двоих, чем с этой семейкой. Тем более мне было о чем подумать.

Всю дорогу я копалась в воспоминаниях Мари. Интересного мало – в основном обидное, от сводных братьев сестер и мачехи. Бедная девчонка, это же надо было так ее заморить, чтобы ничего хорошего в памяти не осталось!

Жалко ее стало. Славная она была. Добрая. Не то, что я… мерзавка такая, посмела обобрать бедняжек.

Прогулка до деревни заняла несколько часов, но я получила от нее ни с чем не сравнимое удовольствие. Словами невозможно передать, какое это счастье, когда шагаешь на своих двоих, здоровая, бодрая. Нигде ничего не болит, и над головой не занесен Дамоклов меч. А кругом природа, птицы поют, шмели жужжат!

Увы, моя счастливая физиономия не понравилась мачехе.

— Еще улыбаться смеешь? — завизжала она, едва я перешагнула порог, — Воровка!

Схватив за шкирку, она потащила меня в чулан. Швырнула туда, как щенка, дверь захлопнула, и зло звякнув щеколдой, прошипела:

 — Ужина не получишь!

Она неоднократно наказывала так бедную Мари, и если бы не жители деревни, которые знали о существовании девушки, и вовсе бы сгноила ее в душном чулане.

Свет пробивался только в щелях по периметру двери, но постепенно глаза привыкли, и я смогла рассмотреть скудную обстановку. В одном углу грязные грабли и лопаты, в другом мешки, набитые старым шмотьем. На них я и расположилась. Вполне себе удобно, если не обращать внимания на пыль, от которой слезились глаза и свербело в носу.

Чулан находился как раз напротив кухни, и вскоре до меня донеслись аппетитные ароматы и стук ложек по тарелкам. Сквозь узкую щель, я могла видеть, как семейство ужинало, жадно уплетая тушеную картошку с мясом.

 В животе жалобно заурчало, а потом накатила страшная усталость. Я на минуточку прикрыла глаза и тут же провалилась в сон. Снилось мне море, бескрайние леса и свежий ветер, приносящий брызги водопада. Потом и сами водопады увидела. Они так сияли на солнце, что и правда казались алмазными. А еще мне чудились переливчатые голоса, которые манили сладким шепотом:

— Иди к нам. Иди. Мы ждем тебя.

Я бы и рада отправиться в путешествие, да кто бы меня отпустил. Во сне стенки чулана начали двигаться на встречу друг другу, сжимая пространство. Оно сначала превратилось в узкий лаз, потом в собачью конуру, а затем…в больничную койку. Я снова была прикована к аппаратам, и мерзкий писк отмерял секунды моей жизни.

Так страшно стало, что я проснулась, едва не свалившись с мешка на грубый дощатый пол. Быстро проверила себя, пощипала для верности, и только после этого успокоилась.

Все на месте. И мое новое тело, и чулан.

Снаружи было уже темно. Я тихо поднялась, приложила ухо к двери и прислушалась. В доме стояла тишина – все спали, а значит, пришло время Мари. Был у нее один секретик.

Я нащупала справа на стене небольшой крючок и намотанную на него ниточку. Размотала и, аккуратно перехватываясь пальцами, потянула за нее. Послышался едва различимый щелчок, и щеколда, запирающая дверь, открылась.

Бесшумно отворив дверь, я вышла в коридор. Дом был погружен во тьму и тишину, поэтому на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, я отправилась на поиски еды. С аппетитом у молодого тела было все в порядке – в животе сердито урчало, да и пить хотелось.

Я пробралась на кухню, достала из ящика хлеб, из подпола – моток колбасы да кругляш сыра. Сделала себе внушительный бутерброд и запила его яблочным квасом, который Фернанда хранила в больших бутылях под окном. Стало лучше.

И только я насытилась, только расслабилась, как за спиной раздалось хриплое:

— А ну брось!

Я бросила остаток бутерброда на пол и подняла руки кверху:

— Сдаюсь.

Тишина…а потом как захрапело…

С опаской оглянувшись, я поняла, что та груда барахла, которая валялась на топчане в углу кухни, на самом деле была папенькой. Фернанда снова напоила его до потери пульса и выставила из спальни.

— Да, что б тебя! Такой бутерброд испортила.

Я подобрала остатки и выкинула их в окно, чтобы замести следы преступления. Папане подсунула под голову свернутую кофту, а сама отправилась в тот закуток, который был камерой…то есть комнатой Мари.

Обстановка там царила убогая – узкая кровать от стены до стены, шкаф без дверец, да стул. Окно имелось, но штор не было. Поэтому луна нагло светила внутрь. Я пощупала тонкий, слежавшийся матрац, плоскую подушку, пахнувшую прелым сеном, и сокрушенно покачала головой. Бедная Мари. Жить, вот так…

Шкаф сиротливо темнел пустыми полками. Пара застиранных до невозможности нательных рубах, старые платья, да серые грубые чулки – вот и все наряды.

— Мда…

Я думала собрать сумку перед побегом, но кажется, придется отправляться в путь налегке.

И тут в ворота постучали:

— Хозяйка, открывай!

Не успела я охнуть, как раздалась тяжелая поступь мачехи. Меня аж пот холодный прошиб, когда она прошла мимо моей комнаты, ворча себе под нос:

— Приехал, наконец-таки!

Пока она выходила во двор, да кому-то отпирала калитку, я успела прошмыгнуть в чулан и запереться. Приникнув глазом к щели, я увидела, как следом за Фернандой в дом вошел ее брат Эрнест.

Среднего роста, с пузом, похожим на барабан и короткими ногами. От него всегда пахло смесью пота и огуречного одеколона. Голова светила смачной лысиной, зато темные усы густо топорщились.

— Зачем вызвала в такой спешке?

— Дело есть, — Фернанда оглянулась, бросив сердитый взгляд на чулан. Хоть видеть меня она не могла, но я все равно отпрянула.

— Пфф, для работы других дураков ищи.

— Да ты не ворчи раньше времени. Дело-то хорошее, понравится тебе.

— Работать не стану!

— А жениться?

Эрнест нахохлился:

— Если думаешь подругу свою страшную мне подсунуть, то даже не мечтай. Я женюсь исключительно на красавице, скромнице, девственнице с приданым.

Бедная девственница…

— На падчерице моей женишься. На Мари.

Бедная Мари…

Черт, я же за нее.

— На Мари, — он хмыкнул, предвкушающе разглаживая усы, — на Мари можно.

— Нужно! — припечатала Фернанда, — завтра с утра придет староста и поженит вас.

— Так сразу? А застолье?

Мачеха скрипнула зубами:

— Будет тебе застолье. Ты главное женись и ребенка ей сразу заделай. Справишься?

— Обижаешь сестрица, — он звонко похлопал себя по раздутому пузу, — во мне сил мужских не меряно. Не слезу с нее, пока не понесет.

О, Боже…

Когда я завещала все своим детям, о таком повороте и не думала. Вот это накладочка.

Оказывается, времени у меня совсем не было. Бежать надо прямо сейчас! Только как? Мачеха со своим мерзким братом никуда не спешили. Сидели за столом, да брагу попивали, размышляя о сладкой жизни, которая их всех скоро ждала. А потом, прежде чем уйти спать предусмотрительная Фернанда на всякий случай подвинула тяжелый сундук к двери чулана, блокируя единственный выход из западни.

Права на ошибку не было. Если не справлюсь – быть мне женой гадкого Эрнеста и носить маленьких Эрнестят. А это совсем не та судьба, о которой я мечтала. Надо было играть на опережение.

Мачеха проснулась едва свет пробился сквозь мутные, давно не мытые окна. А я проснулась еще раньше. Всю ночь провела как на иголках, лишь изредка проваливаясь в тревожный сон. Думала не высплюсь и буду ватная, да куда там! Энергия била ключом, аж подкидывало от желания сделать хоть что-то.

Привычно приникнув к щели, я наблюдала за тем, как Фернанда, покачивая внушительными бедрами, неспешно перемещалась по кухне. На ней был длинный розовый халат, усиливающий сходство с поросенком, и такая же розовая, кокетливая сеточка для волос. И тапки с помпонами. Тоже розовые.

Кажется, настроение у матушки было прекрасным. Мурлыкая что-то себе под нос, она достала два чайника. В оба сыпанула заварки из жестяной банки, а в тот, что поменьше добавила еще пару щепоток порошка из маленького холщового мешочка.

Если она напоит меня этой отравой, то все пропало! Надо было что-то делать, а я не могла даже из чулана выйти! Сколько ночью ни пыталась, а сдвинуть тяжелый сундук так и не смогла.

Фернанда добавила в оба чайника кипятка и покинула кухню, но не прошло и пяти минут, как вернулась. И направилась сразу к моему чулану.

Я едва успела отскочить к мешкам и плюхнуться на них, изображая спящую, как послышался скрежет отодвигаемого сундука, щелчок щеколды и скрип двери. Свет бодро ворвался внутрь, и в его лучах взметнулись клубы многолетней пыли.

— Подъем, лежебока! — приказала мачеха, швырнув в меня какой-то сверток, — переодевайся.

Я для вида зевнула и сонно похлопала глазами, изображая крайнюю степень заспанности:

— Что? Уже встаем? Зачем переодеваться?

— Рот закрыла и сделала, как сказали, — рявкнула она, а потом с гнусной ухмылкой добавила, — день сегодня у тебя особенный. Счастливый.

И довольная своей шуткой рассмеялась.

Я же покорно подтянула к себе сверток. Внутри оказалось голубое платье. Простенькое, но гораздо лучше того, в котором я была сейчас. Чулки летние, чистые и даже без дыр на пятках. Легкие ботиночки.

— Поторапливайся! Вернусь через десять минут – чтобы готова была, иначе высеку.

С этими словами она развернулась и ушла в свою комнату. Я выждала ровно минуту и бросилась бежать, надеясь выскочить из дома, но входная дверь оказалась заперта на ключ, а самого ключа не оказалось на месте.

— Проклятье!

Вылезти через окно я бы не успела — там такие щеколды, что ногти сорвешь, пока открываешь, да скрипа на всю избу будет, задних вход наверняка тоже заперт…

Поэтому я сделала единственное, что было в моих силах – поменяла содержимое чайников. Теперь в том, что предназначался мне – был просто чай, а в том, что для остальных – дурманящий отвар. На всякий случай сыпанула туда еще пару щепоток из мешочка, который мачеха даже не потрудилась убрать.

Время поджимало. Я едва успела натянуть платье, да ботинки прямо на голую ногу нацепить, когда раздался зычный голос Фернанды:

— Готова?

— Почти, — прошипела я, еще путаясь со шнуровкой на груди.

— Курица бестолковая, — она отпихнула мои руки, и сама принялась затягивать завязки, грубо дергая и причиняя боль, — ни черта сама не можешь. Глаза бы мои на тебя не смотрели. Причешись хоть! Позорище.

Про свадьбу пока ни слова. Если бы я не слышала ночной разговор, то ни за что бы не догадалась, какой сюрприз меня поджидал.

Стараясь не выдать своего волнения, я приготовила на всех завтрак и начала накрывать на стол.

— Поставь еще один прибор, — приказала Фернанда.

— У нас гости?

— Молча!

Я добавила еще одну кружку, ложку и ложку. Теперь их стало шестеро — для мачехи, троих ее деточек, брата, и моего папани. Мне за общим столом есть не полагалось, потому что по словам Таши у нее от одного моего вида аппетит портился, да кусок в горло не лез.

Поэтому я должна была сидеть в углу, на топчане. Вместо стола – старая колченогая табуретка, дрыгающаяся из стороны в сторону.

Я и рада была. Есть рядом с этой семейкой – то еще удовольствие.

Тем временем дом ожил и наполнился голосами. Проснулись братья, гадкая сестрица, папенька бухтел где-то в коридоре. Вскоре все они выползли к столу, а последним появился Эрнест.

— А вот и я! — произнес он таким тоном, будто сам король заявился к нам на прием.

Стен и Гарри дядюшку недолюбливали, поэтому недовольно переглянулись. Таша тоже была не в восторге, поэтому пробухтела глухое «здрасте» и отвернулась, и только отец обрадовался, увидев в шурине собутыльника.

Эрнест важно прошел к своему месту, уселся, положив локти на стол, и, не скрываясь, уставился на меня масляным взглядом. Хотелось взять поварешку и хорошенько приложить ему по лысине. Едва сдержалась!

— Хороша девка, — наконец выдал он, смачно причмокнув, — худовата, но не беда. Откормлю…

— Эрни! — перебила его Фернанда, выразительно дернув бровями, — еще не время.

Он ухмыльнулся, мерзко облизал мясистые красные губы и, многообещающе подмигнув, подтянул ближе тарелку.

— Что встала? Чай разливай!

Я не скупилась. Каждому плеснула побольше заварки и с замиранием сердца, наблюдала за тем, как они пили. Все кроме братьев. Эти, увы, к чашкам не притронулись и вместо чая потребовали воды.

— Что уставилась? Свое пей! — Фернанда зло сверкнула глазами, — До дна!

Я покорно выпила. Хороший чай, вкусный, с мятой.

Когда моя кружка опустела, мачеха удовлетворенно кивнула, уверенная в том, что все идет как надо, и что совсем скоро я опять превращусь в безвольный овощ.

Чтобы не вызвать подозрения, спустя некоторое время, я начала сонно зевать. Даже ложку с грохотом уронила на пол, якобы не удержав в ослабевших руках.

Вскоре раздался стук в окно.

— А вот и староста! — встрепенулась мачеха и, вытащив из лифа заветный ключ, побежала открывать.

— Зачем нам староста? — удивленно спросил Гарри, но ему никто не ответил.

Эрнест только сел ровнее, выпятив впалую грудь, и залихватским жестом поправил усы. А потом и вовсе обнаглел. Улучив момент, когда я проходила мимо с грязной посудой, взял и отвесил шлепок по мягкому месту.

Я чуть не вмазала ему, но сдержалась. Вяло пожала плечами и дальше пошла, будто ничего и не заметив. Папенька все видел, но снова смолчал – похмельем мучался, тут уж не до дочери и ее проблем.

Я скрипнула зубами и отошла подальше от стола. Сердце гремело, как пулемет.

Староста уже пришел, а эти еще и не думали засыпать! Если так и дальше пойдет, то все пропало – даже если я буду сопротивляться изо всех сил, против всей семейки мне не выстоять.

— Что это значит? — грозно спросил Стен, когда в кухню вернулась Фернанда в сопровождении румяного старосты.

— Праздник у нас. Маришка замуж выходит.

Братья переглянулись, потом один из них подозрительно поинтересовался:

— За кого?

— За дядю вашего! Иди сюда Мари.

Ноги приросли к полу. Я не могла сделать ни шага. Мне даже не надо было притворяться заторможенной.

Когда же вы все отрубитесь?!

— Почему за него? — возмутился второй сын, — почему не за…

— Потому что любовь у них, — нетерпеливо перебила Фернанда, — Хватит вопросов. Пора начинать!

Очень уж ей не терпелось, чтобы ее боров-братец заделал мне ребенка.

Братья снова недовольно переглянулись. Что-то их не устроило в решении матери, поэтому они демонстративно поднялись из-за стола и ушли. Однако их уход никого не волновал.

Мачеха подскочила ко мне, схватила под руку и потащила к старосте. С другой стороны пристроился Эрнест. Между их рыхлыми телесами я была зажата словно в тисках. Вырваться – ни единого шанса.

— Приступайте к церемонии, староста! — Фернанда сдавила меня еще сильнее, лишая возможности нормально дышать, — молодые сгорают от нетерпения.

В этот момент позади послышался звон посуды — это Таша упала лицом в тарелку.

— Дочка! — мачеха ринулась к ней, но едва сделала два шага, как повалилась на пол. От ее падения содрогнулся весь дом, и где-то во дворе тоскливо завыл пес и закудахтали перепуганные куры.

Следом стек с лавки папенька. Клубочком свернулся и, подложив ладонь под щеку, сладко засопел. Дольше всех продержался Эрнест. Медленно моргая, он обвел осоловевшим взглядом спящих родственников, икнул и начал заваливаться на бок, утягивая меня за собой.